короны

- Не ходи, пожалуйста, - просит Гермиона и виновато улыбается. – Не ходи к нему пока, Рон. Я тоже не хожу, еду оставляю в прихожей. Но он всё съедает, всё-всё, представляешь? - Это всё потому, что ты гений, Герм, я всегда это говорил. Гений и самый его лучший друг. Рон даже не знает, чем рад больше – тому, что Гарри делает этот крохотный, но важнейший шаг к выходу из затянувшейся депрессии, или тому, что его любимая девушка, наконец, так много улыбается. Наверное, примерно одинаково. Он даже шутит, что появись у него фамильный герб – он изобразил бы на нём гитару и тарелку супа. Конечно, не лезть к Гарри с разговорами очень сложно. Тянет хотя бы подслушать, выпросив у Фреда и Джорджа одно из их безумных изобретений, но Рон держится. Сейчас нужно быть особенно осторожным и чутким. То есть, не трогать. Вообще не трогать, как бы это ни было сложно. * На седьмой песне Гарри вдруг ловит себя на том, что плачет. Впервые за долгие-долгие месяцы, впервые с дня Битвы за Хогвартс. Без всхлипов, без стонов – просто роняет противно горячие слёзы на деку Лили. Тут же стирает их рукавом, сбито извиняется, но слёзы от этого не прекращаются, и льются долго-долго. В груди делается нестерпимо больно. Больно и так сладко, что хочется скулить. Словно что-то прорывается изнутри. Что-то такое, что Гарри упорно хоронил в самой глубине. Был уверен, что похоронил. Но, с этим прорывом, на поверхность выбирается не только чувство вины, горечь утрат и боль, но и воспоминания. Нежность. Сожаления. Воспоминания. Воспоминания о счастье. Воспоминания о боли. Слишком много воспоминаний. Их так много, так много, что пальцы, уже болящие от постоянно сжимаемого в них карандаша, словно сами по себе нервно ползут по скомканному покрывалу в поисках порядком исхудавшего блокнота. Гарри пишет песню за песней, придирчиво переделывает каждую, выверяет каждую строчку, каждую неумелую ноту, каждую точку и запятую. Шлифует с маниакальным упрямством, пока не приходит к мысли, что она идеальна. Идеальна настолько, что её можно было бы показать. Что за неё не было бы стыдно. И, только придя к необходимому результату – теряет к песне всякий интерес. Просто вырывает лист из блокнота, перечитывает текст, проигрывает на гитаре, и тут же отбрасывает. Не помнит ни строчки из написанного. Тут же берётся за следующую, кажется, вовсе не догадываясь о том, что вдохновение имеет свойство исчезать, заканчиваться. Нет-нет, его вдохновение, кажется, копившееся с четвёртого курса школы, сейчас прорывается и буквально наказывает за своё заточение, с трудом отпуская лишь на короткий сон и торопливую еду. Гарри не считает песен, не собирает листов, просто пишет-пишет-пишет, пока хватает сил держать глаза открытыми, а потом засыпает в ворохе обрывков листов, пергаментов, погрызенных карандашей. Гермиона заходит однажды утром, и долго-долго смотрит на спящего Гарри, положившего руку на гриф гитары. Сейчас он кажется ей таким беззащитным, таким нежным, таким хрупким и таким… живым. Она честно не собирается ничего читать, ведь он просил, защищал личное. Хочет просто забрать тарелки, открыть окно хотя бы на пару минут, но взгляд её падает на один из криво вырванных листов, весь в помарках и кляксах, в которых она, против воли, разбирает «… и значит, смогу жить». И берёт черновик, с невероятной жадностью, робкой жадностью вчитывается, откладывает, берёт следующий, потом третий, пятый, кажется, сотый. Не сдерживает слёз. Потому что да, каждое слово, каждая точка и запятая, каждая нервная линия, перечёркивающая иногда целые четверостишья – настолько прекрасны, настолько откровенны в своей простоте, что не сдержаться. У Гарри в груди так много боли, острой, горячей, отчаянной, нежной, ласковой боли. Гермиона восхищается им. И не только вдруг открывшимся талантом, но и, что ли, живучестью. Она сама такого бы не выдержала, точно. Просто шагнула бы в окно, если бы довелось испытать хотя бы треть всего этого. «Здравствуй, моё одиночество». И не понять, о ком всё это, хотя, что уж тут гадать – одиночеств у Гарри более, чем достаточно и для целого десятка человек. Гарри открывает глаза, и тут же садится в кровати, и пристально смотрит на лучшую подругу. - О, Гарри… прости, прости, я не должна была, я знаю! Пожалуйста, прости! – Она отчаянно вытирает слёзы, бросает очередной листок, пятится к двери. – Гарри, прости меня, я не специально! Просто это… это так красиво, Гарри! - Это очень больно, - глухо говорит он, сглотнув. И смотрит прямо в глаза, не прячется. Не прячется больше. - Я… я чувствую всю эту боль прямо сейчас. Как свою чувствую, Гарри, правда. И всё же, это безумно красиво. Гарри кривится, словно вовсе не видит никакой ценности в своих дурацких исповедях. Словно не видит красоты, вовсе не видит красоты. - Они восхитительны, Гарри… - Позови, пожалуйста, Рона. Гермиона, вовсе не ожидавшая подобной просьбы, резко вытирает слёзы, и недоверчиво хмурит брови. - Пожалуйста. - Сюда? - И пусть сигарет принесёт. Гермиона, шмыгнув носом, вылетает из квартиры, шлёт Рону патронуса, ужасно нервничает, потому что в такой момент нужно, просто необходимо выполнить первую за полтора года просьбу, первое желание поговорить, как можно скорее. Рон возвращается домой камином минут через пятнадцать, выглядит взъерошенным и взволнованным. - Что стряслось? - Гарри… милый, он хочет, чтобы ты к нему пришёл. С сигаретами. Пожалуйста, иди к нему, иди скорее. Ты.. сам всё увидишь. Рон взлетает вверх по ступенькам, и замирает, открыв дверь. В первую секунду ему кажется, что вся квартира завалена перепачканным снегом. Через мгновение он понимает, что это – бумага, но легче от этого не становится. Гарри сидит на подоконнике, гитара стоит на полу, грифом между его коленей. Рон подходит и садится рядом, смотрит в сторону. Гарри привычно молчит, но не сухо, как раньше, а как-то очень… сочно. Молча вынимает сигарету из предложенной пачки, молча прикуривает, молча выдыхает густой дым. - Я… я не мог с тобой об этом говорить. Рон осторожно кивает и не знает, стоит ли посмотреть. Кажется, всё же нет. - Мне очень трудно. - Я попробую понять. Гарри курит медленно, тушит окурок в тарелке, тут же берёт новую сигарету, прикуривает от кончика волшебной палочки. Рон делает то же самое, хотя курит, как правило, только если пьёт алкоголь. Но тут такое дело. Время тянется и тянется, тишину разбивает тихий шелест тлеющих сигарет. Гарри и правда очень трудно начать. - Это было на четвёртом. - Гарри, - осторожно напоминает Рон, потому что тот снова уходит в себя. – Я – твой лучший друг. Я правда пойму. - На четвёртом, - повторяет Гарри, и продолжает короткими, разбитыми долгими паузами, предложениями. – Я был влюблён. Так сильно влюблён, Рон. Не мог рассказать. Ты… ты бы не понял. Ты бы осудил. Сейчас тоже осудишь, я знаю. Рон даже вообразить не может, что же такого предосудительного может быть в подростковой влюблённости, но не говорит об этом, потому что Гарри усмехается так горько, что мурашки бегут по рукам. - Я действительно был влюблён. Не взаимно, естественно. Рон, я не в девушку был влюблён. - Вот как, - вырывается невольно. – В смысле, и что? Какая разница? Гарри снова усмехается, и Рону хочется ему локтем в бок заехать, чтобы так больше не делал. - Я весь год с ума сходил. А потом я его очень поранил, Рон. Я не специально, я не знал. Ему было очень-очень больно, Рон. Я поранил того, кого любил. Рон хмурится и какое-то странное нехорошее предчувствие поднимается в его груди. Он всё же оборачивается и коротко смотрит на лучшего друга. Но тот, кажется, этого не замечает. - Я хотел извиниться. Я хотел признаться, потому что сил не было молчать. - Смог? - Да. Я его поцеловал в апреле. Гарри опускает голову и сильно жмурится, в какой раз за последние дни вспоминая тот ужасный момент. - И? - И получил пощёчину. И, конечно, насмешку. И… и мы больше не разговаривали. Никогда. - Гарри… - Да. Да, Рон. Это Драко. Драко Малфой, враг, Пожиратель, предатель, и кто он там ещё. - Ох… Гарри вдруг поворачивает голову, и смотрит Рону прямо в глаза, с таким пронзительным отчаяньем, что тот отшатывается. - Вот так. Врал всем, что его ненавижу, а сам... Я тебе противен? Голос Рона очень плохо слушается, поэтому он нервно трёт горло, но Гарри прочитывает этот жест по-своему, и плаксиво кривится. - Я… Гарри, честно: я в шоке. В полном шоке. Просто не знаю, что сказать. - Не говори, пожалуйста, Гермионе. Я не выдержу, если потеряю вас обоих. - Эй. Я не гомофоб. И всё ещё твой лучший друг. Просто… - Просто я люблю его до сих пор, Рон. Так сильно его люблю!.. Рон сглатывает, но делает то единственное, что должен был бы сделать в этот момент: обнимает. Просто обнимает, привлекает к своему плечу горячую тяжелую голову, и держит так. Терпеливо даёт плакать, отчаянно жарко плакать, глотать слёзы, всхлипывать и дрожать. - Это всё про него, да? – осторожно спрашивает Рон, имея в виду бесконечные исписанные листы. - Всё, до последнего слова. Рон, прости… - За что? Эй, Гарри, ведь любить кого-то – намного лучше, чем ненавидеть. И, раз уж это Малфой, значит, в нём есть что-то такое, что мы все не видели, а ты разглядел. На самом деле, конечно, в этот момент Рон ненавидит Малфоя куда сильнее, чем это было в школе. За пощёчину, за насмешки, за равнодушие. Конечно, эта белошкурая тварь не заслужила любви Гарри. Но не Рону об этом судить, по крайней мере, не вслух и не сейчас. - Может быть… ты бы хотел… ну, показать нам с Герм? Так много песен… я уверен, что они очень красивые. И, может быть, они помогут мне лучше понять… что ты к нему чувствуешь. * Гермиона сидит на кровати рядом с Роном с такой прямой спиной, словно она, как минимум, готовится защищать себя перед Везингамотом. Рон чувствует себя ничуть не спокойнее, но всё же осторожно берёт её за руку, хоть теперь это кажется чуть ли не кощунственным: Гарри так одиноко, а они тут чуть ли не обнимаются. Гарри, какой-то непривычно маленький, словно ему опять четырнадцать, взъерошенный, сидит на полу перед ними, на его коленях лежит гитара, а кругом разложены выбранные листы. Гарри говорил, что совсем не помнит текстов. Что совсем не умеет играть. Что всё это глупости, конечно, эти песенки. Но всё равно соглашается показать. Гермиона явно готова заплакать в любой момент, и Рон, почувствовав это, чуть сильнее сжимает её руку в своей. Гарри выбирает одну из песен, всматривается в лист, и осторожно проводит пальцами по струнам. Чистенько, ладно, словно много лет этому учился. А потом он начинает петь, несмелым, осторожным голосом, таким мягким, таким нежным – словно чужим. Гермиона прикусывает губу, ещё не зная, о ком всё это, а Рон жадно вслушивается в каждое тихое, но удивительно мелодичное, болезненно искреннее слово. И столько нежности в каждом, столько любви, что оторопь берёт.

«Секунду назад было столько впервые, Захлопнули двери в нелепом порыве… Апрель не помог. Секунду назад оборвали все нити, Я больше не верю в любовь, извините, Жестокий урок…»

А потом его голос, не делаясь громче, становится звонче и ярче, пронзительней:

«Я падаю с неба сгоревшей кометой, Я лбом прижимаюсь к стеклу до рассвета, Твой смех на повторе в моем диктофоне И важное что-то ты просто не понял. Зачем мне теперь красота? Я без тебя сирота… И запах сандала, и запах скандала, Пустое шоссе, пять минут до вокзала, Мы страны делили все поровну вместе, Но в них без тебя мне не интересно. Зачем мне теперь красота? Я без тебя сирота…»

Гарри, крошечный и такой откровенный в своих признаниях, повторяет это «я без тебя сирота» ещё несколько раз, а потом ладонью глушит струны, и замолкает. Не поднимает глаз. Ни Рон, ни Гермиона не находят в себе слов. Гермиона тихо плачет, то ли от красоты, то ли от сострадания. Рон тихо ненавидит Малфоя. А Гарри просто вздрагивает, подвигает к себе другой лист, и снова поёт. Удивительный у него делается голос, когда он поёт о своей любви, совсем не похожий на тот, которым он разговаривает. Рону, если честно, тоже хочется заплакать, но он держится. Кто-то должен держаться. Гарри поёт песни, одну за другой, словно вовсе забывая о том, что не один, что на него не смотрят, что его судят. Оценивают. Что он исповедуется в самом ужасном своём чувстве. Отвратительном.

«Жалею О том, как скулы немели, Ладони старался согреть быстрее До рукопожатия с тобой. Жалею О том, что тогда не сдержался. На площади у вокзала Тебя хотелось увезти домой… Зачем? Сенбернары, ты знаешь, не долго живут, Одного в жизни любят и только к нему, А после с ним вместе Попадают в рай. И прячут слёзы огромные псы, В горячие лапы тычут носы…»

Рон слушает, и даже не успевает задуматься о значениях некоторых, явно маггловских, слов. Можно было бы вовсе ни одного слова не понять, но уловить самую суть. Простую и ужасную в этой простоте суть: Гарри Поттер любит Драко Малфоя так невыносимо сильно, что, по идее, живой человек просто не должен бы с таким чувством справляться. Допев пятую, или шестую песню, Гарри вздыхает, опускает руку с грифа, выковыривает из пачки сигарету, кое-как прикуривает. Концерт окончен. - О, Гарри… - тихо шепчет Гермиона, и даже не пытается унять слёзы. – Это… невероятно красиво. - А если я тебе скажу, кому это? – тут же растеряв всю нежность, Гарри звучит надтреснуто и холодно. - С… скажи… - Ну, это Драко Малфой. Удивлена? Я тоже. Но факт от этого не изменится. Вот такой у вас Герой, друзья мои. С четырнадцати лет до смерти влюблённый в Пожирателя Смерти. Здорово, правда? Гермионе необходимо некоторое время, чтобы осознать услышанное. А потом она резко распрямляет спину, и смотрит так строго, что Рон невольно сглатывает, до того она делается похожей на его маму. - Гарри Джеймс Поттер, - звенящим голосом говорит она, и Гарри вжимает голову в плечи. – Никогда. Слышишь? - никогда не смей говорить при мне в подобном тоне о самых красивых чувствах, какие только возможны. Гарри поднимает голову и недоверчиво смотрит, а Гермиона гордо шмыгает носом: - Ты думаешь, мне есть дело до того, каким вздорным был этот мальчишка в школе? Или ты думаешь, что мне есть дело до того, что это мальчишка?! Ты любишь его так невозможно красиво, чёрт побери, Гарри! Ты обязан гордиться этим чувством! И он тоже! Каким бы отвратительным он нам ни казался, раз уж он породил в тебе… такое… такое! – ему вообще можно всё простить! Я, конечно, не готова прощать так сразу, но ты, повторю, больше никогда не посмеешь высмеивать то, что заставило меня так плакать! Я никогда не плакала – ни над песнями, ни над книгами, ни над фильмами! Но ты… О, Гарри, мне кажется, услышав твои песни, я больше никогда не буду прежней. Ты… Чего ты-то ревёшь? Тоже мне, Герой. С этими словами Гермиона подходит к Гарри, садится перед ним, убирает гитару в сторону, и обнимает крепко-крепко. - Никогда не смей винить себя за любовь. Это самое прекрасное чувство, и не мне тебе рассказывать, насколько это мощная магия. Ты имеешь право любить этого придурка, и говорить об этом имеешь право. Боже, Гарри, делай, что хочешь, только не молчи больше так страшно, я тебя умоляю. Я за эти полтора года чуть с ума не сошла… Гарри, шокированный такой горячей отповедью, даже плакать забывает, только смотрит на Рона растеряно. Но тот только пожимает печами и осторожно улыбается: - Ты – наш друг. И мы действительно принимаем твой выбор, даже такой странный. На то и нужны друзья, правда?