короны

Гарри много думает о том, почему Драко ведёт себя так странно. Почему снова и снова приходит, показывает какие-то свои сокровенные места, разбросанные по географии, подолгу молчит рядом, или говорит о странном, кажется, зачастую незначительном. Кажется, он задаёт свои вопросы, все его «пошли?», «это имеет значение?», только для того, чтобы удостовериться, что Гарри не будет спорить. Не потребует объяснений, не начнёт волноваться, а просто покорно последует за ним, куда бы Драко ни отправился. Словно хочет убедиться, что Гарри будет с ним рядом, не смотря ни на что. И от этого делается так хорошо в душе, так тепло, так трепетно… и так грустно. Невыносимо, почти нестерпимо грустно. Гарри знавал одиноких людей, он и сам очень долгие периоды своей жизни был фатально одинок. Он видел одиночество Сириуса, почти сломленного Азкабаном. Видел одиночество профессора Люпина, почти сломленного своей сущностью, своей отдалённостью от людского рода. Видел одиночество профессора Снейпа, безвозвратно потерявшего любимую женщину. И ещё великое, великое множество одиночеств. Но Драко… с самой их первой встречи казавшийся невыносимо одиноким Драко… Нет, он не одинок. Он просто один. Совершенно один во всей безжизненной вселенной, о масштабах которой не имеет и малейшего понятия. Маленький тихий мальчик среди звёзд, комет, радиации, вакуума и тишины. Собственный «героизм» кажется Гарри поддельной дешёвой монетой, пустым звуком, издёвкой. Потому что, в самые тяжёлые времена, когда нужно было выгрызать жизнь из недр смерти, он был не один, рядом с ним были друзья. Их было не много, но каждый – стоил бы армии боевых ангелов. Но Драко… он просто как-то живёт с этим всем, выживает один, совершенно один, и только Мерлину известно, что заставляет его держаться. Упрямство ли, фирменная Малфоевская гордость, вредность, или… Драко обнимает очень крепко, положив одну руку Гарри на затылок, а другой обхватив за пояс, прижимает к себе, и, почему-то, не торопится отпустить, даже когда проходят последние отголоски тошноты после аппарации. И в этот раз Гарри решается: очень осторожно поднимает руки, кладёт ладони на напряжённые лопатки под плотным слоем тёмно-изумрудной мантии, а потом и вовсе утыкается носом в длинную шею, прямо над ритмично бьющейся горячей жилкой. - У тебя есть Дом? – тихо спрашивает Драко, но всё ещё не отпускает, и по лёгкому, едва уловимому незнакомому запаху ветра Гарри даже предположить не может, где они оказались на этот раз. - Хогвартс, - так же тихо отвечает Гарри, - был почти Дом. Нигде мне не было лучше. - Вот как. Спросить «а у тебя?» Гарри не решается, потому что, кажется, знает ответ. Но то, что говорит Драко, его порядком удивляет. - Мой Дом здесь. Только ты мог бы, пожалуйста, не смотреть? Я покажу, обещаю. Но немного позже. Хорошо? - Конечно, - легко соглашается Гарри. – Не волнуйся, я не буду открывать глаза, честное слово. Едва слышное «спасибо» ветер уносит в сторону и вперёд. Время тянется так долго, что Гарри кажется, будто оба они постепенно проваливаются в дрёму. Дом, это не место, конечно. Дом там, где твоё сердце. Гарри понял это уже очень давно, на четвёртом курсе, влюбившись в того, в кого не стоило бы, ни при каких обстоятельствах. Хогвартс был тем местом, где он встретил Драко, и, именно поэтому, замок стал «почти» Домом. - Мёрзнешь? - Нет. Нет, мне очень хорошо сейчас. Драко кивает, принимая ответ, мягко прижимается скулой к виску Гарри, и тому кажется, что он смотрит куда-то в даль для Гарри неизвестного места. Просто смотрит вдаль, и словно пытается о чём-то с собой договориться. Или что-то в себе принять. - Мама сменила, наконец, гнев на милость, - тихо рассказывает Драко, и Гарри так хочется на него посмотреть сейчас, но он держит данное слово, и оставляет глаза плотно закрытыми. – Решила, что моя бывшая невеста не нравилась и ей самой. Твердит теперь, какой я умный и дальновидный. Лишённый возможности смотреть, Гарри с л у ш а е т лёгкую, почти невесомую улыбку Драко, и сердце его поёт так громко, как ещё не пело. Без единого слова, не песней, но п е с н ь ю. И это тоже – очень хорошо. - Если отец не выкрутится, мама хочет переезжать во Францию, а мэнор оставить погибать. Кажется, ей там тоже не по себе. Мне немного жаль его, в детстве мне там нравилось. Но, в целом, я разделяю мамины планы. - Ты… тоже уедешь? - Нет, наверное. Мне нравится во Франции, там спокойно, тихо и довольно безопасно, но мои бесконечные кузины слишком шумны и навязчивы, да и род наш всё же привязан к Англии… Так что я просто буду навещать своих женщин, когда им будет совсем невмоготу, и всё. Распродам отцовское барахло, куплю домик где-нибудь подальше от привычных мест… Или… Гарри, я не знаю. Сердце в Драко вдруг начинает биться сильнее, словно он волнуется, нет, даже паникует. Словно боится своего неопределённого будущего, словно… - Драко, - Гарри говорит тихо, но уверенно и как-то для себя несвойственно спокойно, когда обнимает крепче, крепче, крепче. – Не бойся, пожалуйста, ничего. Я – это не так много, но это лучше, чем ничего, ведь так? Я с тобой. Обещаю. Драко Малфой, которого Гарри знал на протяжении семи долгих лет, сейчас должен отстраниться, оледенеть, съязвить, обидеть, может даже – ударить, не рукой, так словом. Но Драко Малфой, которого Гарри знает всего пару месяцев, просто замирает напуганной мышкой, и сердце в нём замирает на пару тягучих мгновений, а потом начинает биться снова. А сам Драко незаметно, совсем немного расслабляется, и едва различимо кивает. Принимает. Чёрт побери, он принимает поддержку. И глупенькому дурачку Поттеру, тонущему в своей необъятной любви, от этого так хорошо, что большего и желать не выходит. - Не смотришь? - Я же обещал. - Всегда слово держишь? - Да. Особенно – данное тебе. - Хорошо, - говорит Драко почти в полный голос. – Тогда держись. Гарри держится, крепко держится, потому что аппарация в этот раз кажется такой долгой, что впору задохнуться, оглохнуть, сойти с ума. Но короткое мгновение, растянувшееся на тысячу лет, всё же обрывается, как всегда, у самого дома Гарри. И приходится Драко отпустить, разжать руки, выпустить из пальцев тяжёлую дорогую изумрудную ткань. - Хей, Поттер. Уже можно открыть глаза. Гарри выполняет это не сразу, и поднимает на Драко тёплый, полный невысказанных, невыразимых чувств взгляд. Драко под ним опять замирает, словно на полуслове, полувздохе. - Пошли? - Куда? - Разве это имеет значение? - Нет, конечно, нет. Ритуал соблюдён, но Драко не двигается с места, только поднимает голову к коричневому ночному небу, словно ищет в нём что-то… - Пошли к тебе. Гарри даже не сразу понимает, о чём речь, а потом вспышкой краснеет, так, что даже уши начинают гореть, и ладони моментально влажнеют. - Что? Ко мне?.. Туда? Наверх? Но Драко… - Не хочешь? Драко смотрит так, словно вот-вот треснет, и из расселины в самой его груди хлынет лёд, яд, злость, разочарование… Поэтому Гарри быстро-быстро мотает головой. - Хочу, Драко, больше всего на свете хочу. Даже не знал, что так, потому что и подумать о таком не смел, что ты ко мне придёшь… Клянусь, я так этого хочу. И побыть с тобой рядом. Говорить с тобой, или молчать – не важно… - В чём тогда проблема? У Гарри встаёт ком в горле, он с трудом его сглатывает, словно впервые мысленно глядя со стороны на убогое своё жилище – пыль, бардак, повсюду листы с текстами… - У меня… не прибрано. Если честно, Гарри знает Драко семь лет и ещё два месяца, он так много за ним наблюдал, даже подсматривал: на уроках, на переменах, в Большом Зале, в теплицах, коридорах… на французском побережье и новозеландской равнине… Слышал его спокойный голос, грустный, злой, насмешливый. Но он никогда, никогда, никогда не слышал смеха Драко. Искреннего. Плавного и звонкого одновременно. Чистого, просто весёлого, не злорадного, не язвительного, а обыкновенного, живого смеха – как сейчас. Драко смеётся, прикрыв рот ладонью, глядя прямо Гарри в глаза, и тот млеет, рассматривая тоненькие лучики морщинок у глаз, трепещущие ресницы, чуть подрагивающие плечи. Драко смеётся. Драко смеётся. А потом вдруг обрывает себя, заставляет успокоиться, опускает руки, и глядит очень серьёзно. - Я обещаю закрыть глаза. И не открывать, пока ты не разрешишь. А потом протягивает руку, и Гарри, едва живой от лавины новых, незнакомых чувств, мягко обхватывает непослушными пальцами его тонкое запястье, подушечками слушает пульс – ровный, отчётливый, и ведёт по узким лестницам наверх, к самой мансарде. - У меня… - Не важно, Поттер. Это не важно. Драко идёт доверчиво, без толики сомнения шагает за Гарри, наощупь закрывает за собой дверь. Гарри заклинанием распахивает окно, чтобы прогнать затхлый, слегка прокуренный воздух, доводит Драко до кровати, за неимением другой мебели, помогает сесть. - Сейчас, - суетится он, - сейчас, минутку. Ужасно волнуется, суетится, но знает одно: Драко сдержит слово. Листов оказывается слишком много, и Драко, прислушиваясь к суматошным шагам и бумажному шелесту, тихо усмехается. - Пэк. - Что? - Пэк, - повторяет Драко. – Простенькое заклятье, поможет собрать всё в ровные стопки. Палочкой по часовой и резко влево. Давай, ты справишься. Гарри пробует незнакомое заклинание, и, раза с третьего, обрывки текстов послушно шелестят, складываясь в стопку на столе у окна. - Спасибо, - бормочет Гарри, и прикусывает губу. - Справился? - Да. - Тогда… Нокс. Единственная лампа в комнате гаснет, и становится почти темно. Сердце в Гарри бьётся так сильно, когда глаза привыкают к темноте, и он различает, как Драко, всё ещё не открывая глаз, медленно разувается, расстёгивает застёжку на мантии и откладывает её в изножье. И явно чего-то ждёт. - Поттер. - Да? - Иди сюда. Мерлин, я даже отсюда чувствую, как ты весь горишь. Ничего такого, Поттер, слово чести. Я действительно очень хочу спать. Ты же не откажешь мне в ночлеге? И, Мордред и Моргана! – голос его звучит… дурашливо. - Конечно, нет, Драко, конечно, нет. - Знал, что на тебя можно положиться. С этими словами Драко расстёгивает верхние пуговицы на рубашке, и просто ложится поверх сбитого одеяла, кое-как нащупав подушку. А Гарри стоит, как вкопанный, и не знает, как дышать. Не знает, как дышать. - Ты спать идёшь? Гарри бестолково кивает, и, уговаривая себя на каждый шаг, на каждый вдох и выдох, очень осторожно, ложится в свою собственную постель, вдруг ставшую центром вселенной, робко замерев. И смотрит, смотрит во все глаза. У Драко настолько бледная кожа, что даже в ночном полумраке Гарри различает те самые веснушки, бледные и робкие веснушки. Различает светлые длинные ресницы, чуть подрагивающие от напряжения век. И очень боится, что сейчас всё это закончится, что Драко исчезнет. Но он не исчезает. Ложится удобнее, кажется, расслабляется, придвинувшись чуть ближе. - Спокойной ночи, Гарри. И, кажется, это первый раз, когда он произносит это имя. - С… спи хорошо, Драко. Гарри, конечно, не спит, даже не думает. Просто подкладывает руку под щёку, и просто любуется сейчас таким спокойным, умиротворённым Драко. Не думает ни о чём, ни единой мысли в его голове – только любовь, в каждой его клеточке – только любовь, и ничего больше. Время сворачивается петлёй, бесконечной петлёй, и одна восхитительная секунда, в которой Гарри просто смотрит на любимого человека, длится и длится б е с к о н е ч н о. Так невыносимо хорошо и бесконечно. - Не спишь? – спрашивает Драко, и по голосу его понятно, что сам он не спал ни секунды. - Нет… - шепчет Гарри, и не сдерживает улыбки. - Смотришь? - Смотрю. - На веснушки? - Да, они прекрасны. Прекрасней всего в мире. - Прекрасней меня самого? - Они же и есть ты, - Гарри прикусывает губу. - Ты… - тихо-тихо выговаривает Драко, и придвигается ещё немного, - можешь к ним прикоснуться. Хочется же. - Очень хочется. - Тогда трогай. Гарри не торопится, чувствует каждое мгновение, запоминает в мельчайших деталях. Осторожно поднимает руку, протягивает вперёд, и невесомо, очень нежно, мягко скользит кончиком пальца по одному пятнышку у носа, потом – по ещё одному – на скуле. Бледные веснушки каждутся ему тёплыми и шелковистыми. В голове разливается блаженная пустота. Драко принимает эту точечную, трогательную ласку, и медленно поворачивает голову, подставляя вторую щёку под нежные прикосновения. Гарри коротко, секундно касается веснушки над верхней губой, на крыле носа, на верхнем веке… и опускает руку. Этого достаточно, достаточно, чтобы, кажется, быть абсолютно счастливым всю оставшуюся жизнь. Драко коротко улыбается и переворачивается на бок, лицом к Гарри, и только теперь открывает глаза, чтобы увидеть, как сильно краснеют его щёки. А потом просто тянется вперёд, и мягко, осторожно целует в губы. Драко. Драко целует Гарри в губы. Просто прикасается губами к губам, невинно, скромно. Гарри вздрагивает всем телом и распахивает глаза, судорожно глотает воздух, но прохладная ладонь ложится на его пылающую щёку, успокаивая. - Гарри… - Драко заглядывает в ошарашенные глаза, и, прежде, чем поцеловать ещё раз, выдыхает: - Я больше не хочу быть твоим одиночеством. Хватит с нас одиночества, с обоих. У Гарри дрожат губы, и дыхание тоже дрожит, он паникует, потому что с ним происходит Чудо, настоящее, невозможное – а он не умеет, чёрт побери, целоваться! Драко чувствует его волнение, гладит по щеке. - Это не сложно, правда. Вот так, - и мягко прихватывает тёплыми губами верхнюю губу едва живого Гарри. – И вот так, - мягко касается нижней. – Всё просто, не бойся… Драко учит терпеливо и долго-долго, обнимает хорошо-хорошо, пока Гарри не успокаивается в его руках и не начинает дышать почти ровно. - Ты безумно хорошо целуешься, ты в курсе? Конечно, Драко не ждёт ответа, просто перебирает непослушные лохматые кудри чёрные тёплыми пальцами, и смотрит, смотрит, смотрит прямо в глаза. Гарри не задаёт вопросов, просто молится внутри, чтобы не просыпаться, чтобы этот сон – безумный, невозможный – не заканчивался никогда. - Знаешь, - Драко подаёт голос, когда рассвет прокрадывается через распахнутое окно, но смотрит всё ещё только на Гарри, - почему я люблю зелёный цвет? - Потому что… ты слизеринец? - Так и знал, что ты это ответишь, - Драко мягко усмехается. – Дураки мы с тобой… Потому что это – цвет твоих глаз, Гарри. – А потом вздыхает и привлекает к себе, обнимает поперёк спины. – Будь Грейнджер благословенна в веках за то письмо… - Что? - Приглашение на твой концерт. - А… что? - Потом об этом поговорим, хорошо? Обо всём поговорим, у нас с тобой вся жизнь теперь впереди. Гарри моргает несколько раз, но не просыпается, сон не исчезает, и Драко – тёплый, осторожный, словно сам ещё до конца не понимающий, что с ними происходит, - обнимает его всё так же. Больше не одинокий. Никто из них больше не одинок, и никогда не будет. И к чёрту песни, к чёрту рифмы – потому что здесь и сейчас начинается их жизнь. Вымечтанная, долгожданная. Такая хорошая жизнь. OWARI