hyung

      Раз. Два. Три. Собственный пульс болезненным набатом раздается где-то везде, но особенно в голове, которая по ощущениям, что свинец. Юнги дышит на счет и медленно, но верно подходит к отметке «пойти и въебать тому уроду, у кого абортировано понятие о времени суток». В соседней комнате раздается хрипящая отборная ругань и, возможно, звон разбитого стекла из-за опрокинутой с прикроватной тумбочки рамки с семейной фотографией, а Юнги, несмотря на концентрированную утреннюю злобу, давит лыбу и с теплотой думает, что Хосок — его пиздюк. Из колонок в другой квартире, куда намеревается пойти парень, чтобы устроить кровавую бойню, доносится навязчивая песня.        Четыре. Пять. Слетает одеяло. Сквозняк проходит по телу неприятными мурашками. Голые ступни касаются холодного пола под хруст суставов и шипящее «блять».       Шесть. Все еще сидя на кровати, Юнги лениво потягивается и с затаенной радостью смотрит на серость за окном и мокрые дорожки на стекле. Убаюкивающий шум дождя был бы очень уютным, думает Юнги, если бы его хотя бы было слышно.       Семь. Мин попивает которую чашку кофе на небольшой кухне, отстраненно кивает на возмущенное бурчание убитого Хосока, выползшего выпить свои отвратительные смузи и все больше удивляется тому, как много о человеке можно узнать, даже не контактируя с ним.       Восемь. Факт номер один: сосед (ка) вряд ли старше пятнадцати (о да, стереотипы о музыкальных предпочтениях). Факт номер два: кажется, этот человек — волшебник, потому что как на него не накатала заяву старая грымза из соседней квартиры — загадка. Факт номер три: кажется, его новый сосед все-таки сосед (трудно назвать голос девичьим). Тонкие стены позволяют услышать приглушенное пение, приятным послевкусием оседающее в раздраженном мозгу, но степень бешенства не умаляющее. Спокойное состояние вечно-меланхоличного-Мин-Юнги оказывается разрушить так просто: отобрать музыку или сон. Ему до слез хотелось выть, когда именно его обожаемая музыка отбирала драгоценный сон.       Девять. Юнги опоминается тогда, когда находит себя барабанящим в чужую дверь с завидной виртуозностью. Он стучит так настойчиво, что в какой-то миг, когда дверь отворяется, чуть не летит внутрь. — Какого хуя? — с чужих губ слетает фырканье, пока Юнги недовольно взглядом сверлит соседа (к слову, выше ожидаемого, к слову, все-таки старше пятнадцати). Лицо все еще слишком детское, но проступающие мускулы невольно заставляют парня напрячься. Юнги уныло переводит взгляд на небольшую трещину возле косяка двери и мысленно пишет завещание Хосоку, где оставляет ему в наследство все свои разбитые мечты и небольшую студию на окраине города (в мечтах он ее купил, а не просто снимает), засовывает воображаемое дуло пистолета себе в рот и спускает курок. — Нет, это ты какого хуя? — все-таки озвучивает Мин и корчит пафосно-недовольное лицо, пытаясь выехать только на понтах и хваленой дипломатии, которой пока что и не пахнет. Потому что если дело дойдет до драки, один удар — и он в реанимации. Новоиспеченные знакомые часто подшучивают над тем, ест ли он что-нибудь или только с воздухом дело имеет. А Юнги курит и вопросительно смотрит. Ну да, курит больше, чем ест. Что дальше-то, блять, Юнги курит, с воздухом дело имеет, понял, ага, смешно пиздец. Только вот долго с такими он не общается-то потом, но с воздухом дело имеет, да. — Я Чонгук, вообще-то. Юнги чувствует, как у него глаз дергается, пораженно выдыхает. Десять. Десять его терпений из десяти. — Тебе голова для красоты нужна или чтобы в нее жрать, остряк? Сосед обиженно поджимает губы и намеренно игнорирует вопрос, вскидывая бровь и неотрывно глядя на Юнги. — Музыку выруби, — почти рычит, — ты время видел вообще? — Сейчас почти десять. — Сегодня выходной. Имей уважение, — на этом моменте они оба хмыкают и со стороны соседа раздается «уже» и Юнги на грани того, чтобы криво ухмыльнуться, но быстро приходит в обычное состояние раздаженности и сухо продолжает: — Сделай так, чтобы я тебя не слышал. — А то что? — Чонгук нависает над Юнги, и последний с сожалением понимает, что никогда не поздно спустить себя по лестнице самого, пока это не сделает кто-то другой. Пятится назад, опасливо оглядываясь и с ужасом замирает, почувствовав чужую крепкую хватку на руке, переводит чуть безумный взгляд на откровенно веселящегося соседа и сквозь звон в ушах слышит негромкий смех. — Да не боись ты, стариков не бью.

***

Сквозняк слегка треплет волосы, разгоняет дым от сигареты, зажатой между узловатых пальцев. Мин сидит на лестничной площадке и сквозь пыльное окно задумчиво рассматривает идущих по улице людей, пытается забить мысли ненужной ерундой, чтобы не думать о том, что у него на носу куча незаконченных проектов, а дедлайны приближаются со скоростью несущегося поезда. Парень затягивается, прикрывая глаза, а затем выпуская дым кольцами. Пепел сыпется на холодный бетонный пол, Юнги кажется, что пепел ровным густым слоем посыпает его жизнь. Он, как и большинство раздолбаев, почти все время кладет болт на учебу во имя прожигания молодости и написания музыки, но к прекрасному моменту сессии поджимает очко и спешно пытается подтянуть хвосты и не вылететь. Поэтому, наконец докурив, неловко тушит сигарету о пепельницу и шаркает до своей квартиры. Смоляные волосы с завидной частотой лезут в глаза и Юнги в который раз обещает себе, что пострижется к чертовой матери под тройку, и даже Чимин, который, он не сомневается, будет нести вечный траур по его потерянным волосам, не заставит его усомниться в своем решении, но прикидывая, как будет зубоскалить Хосок, решает отложить этот вопрос. Он настолько мысленно покидает эту реальность, что пропускает момент, когда дверь соседней квартиры открывается с грохотом и оттуда вываливается со спортивной сумкой в руках его вездесущий сосед, легкой походкой пружинящий вниз по лестнице. На тренировку, значит. Подвергать опасности существование Юнги, значит. Юнги, по правде, много чего знает о парне, по правде, ему самому как-то мимо. Когда с тобой каждый раз на протяжении нескольких месяцев звучно и радостно… — Привет, Юнги-хен, я сегодня вечером зайду к вам с Хосок-хеном в гости? …здороваются, улыбаясь нахальной кроличьей улыбкой, трудно не заметить что-либо или взять и не улыбнуться, но Юнги профессионал, Юнги рожу кирпичом строит, основательно так укладывает и идет мимо, будто он тут вообще один. Но мелочи все равно за каким-то хером прячутся на подкорке. Каждое движение Чонгука будто пропитано щенячьим восторгом и некомфортной для ушей Юнги громкостью. «Я Чонгук, вообще-то» хватает его за плечо слишком фамильярно, Мин недовольно хмурится с видом «что же тебе, блять, от меня все время надо, я жить хочу» и застывает на месте. — Так ты не против? — Конечно против, — Юнги склоняет голову вправо, про себя добавляет «но кого, в общем-то, ебет», смотря куда-то в плечо соседа и притворяется статуей. Сосед закусывает губу растерянно, похлопывает по плечу (Мин клянется, что видит загорающуюся лампочку у того в голове), сбегает по лестнице и счастливым клоуном гогочет: — А Хосок был не против, буду сегодня в девять! — и чуть ли не воздушный поцелуй шлет. — Предатель, — цедит еле слышно, устало, стонет раздраженно и дальше ковыляет в свою обитель, собираясь дождаться Хоупа и задать пару вопросов. Потом вспоминает, что у него сегодня ночная смена, счастливо улыбается, наверное, впервые в жизни радуясь работе, откладывает убийство Хосока и идет покорять вершины своих долгов по учебе.

***

Мин стоит за прилавком круглосуточного битый час и напряженно (мечтает) сверлит взглядом алкогольный отдел. Он может позволить себе сейчас немного расслабиться и даже заняться своими делами, пока магазин пустует, но непрекращающиеся уведомления с какао начинают выводить из равновесия. Мельком глядя на парочку сообщений в личке и кучу в общем чате, даже не почесался пролистать его. намджун: хочу предложить приятно провести время и предаться порочным утехам минни: че минни: ты хоть сам-то сказал что понял хоупи: го бухать!! если переводить хоупи: можно у нас с юнглзом на хате, там и гук рядом живет!! тэтэ: окееей я за чимини тоже тэтэ: гукки ты не говорил что тусишь с этим отморозком голдгук: что за отморозок тэтэ: шуга, в универе у нас много не очень хороших слушков про него голдгук: что за шуга минни: шуга это псевдоним юнги джин_не_из_лампы: дети мои, не хочу никого расстраивать, но юнги тоже есть в этом чате

юнги покинул чат

(джин_не_из_лампы: теперь нет. вечно он все делает наперекор:( тэтэ: ебена мать я не жилец… хоупи: о нет, мин шуга гений ччан ччан мэн пун пун покинул нас! намджун: хотелось бы удивиться, да нечему голдгук:…так что там с порочными утехами?) Вернувшись в долгожданную тишину, Мин решает заняться делами насущными, а именно — пытаться закрыть хоть часть долгов. Он долго и усердно составляет таблицы, схемы, пытается разобраться в конспекте симпатичной однокурсницы, с которой пришлось немного пофлиртовать и даже пригласить на кофе, чтобы она сжалилась и поделилась кровным имуществом. Возможно, сжалилась она вовсе не из-за его природного обаяния и халявной еды, а просто потому что парень выглядел как зомби с этими своими огромными синюшными мешками под глазами, или, например, потому что ослепительно улыбался ей в процессе. Этот жуткий оскал будет сниться ей в кошмарах. Юнги чуть ли не волосы на себе рвет, когда компьютер виснет безбожно, грозя уничтожением сделанного за это время, по сотню раз сохраняется, молится, чтобы старый процессор не спалил его флешку. Изредка отвлекается на немногочисленных посетителей, не пытаясь вежливо улыбаться, потому что устал как черт последний. В какой-то момент он пропускает звон колокольчика на входе и приводит в чувство его только постукивание пальцев по прилавку и слегка неразборчивая, но знакомая речь: — А если бы я что-то украл? Юнги теряется поначалу от неожиданности, даже почти пугается. Взгляд неосмысленный поднимает на говорящего, затем потирает лицо устало. Ну надо же, кто пришел. — Ты меня до конца жизни преследовать будешь? — Хоби-хен попросил сходить за топливом, — и подмигивает зачем-то. — В другой конец города? — насмешливо кривит уголки губ, щурится. Чонгук отводит взгляд и улыбается шкодливо, как-то даже очень мило. Он выглядит слишком по-домашнему в огромной толстовке с капюшоном, накинутым на голову, и чуть растянутых в коленках свободных штанах. Взгляд слегка мутный, челка падает на глаза, а у Юнги иррациональное желание убрать ее. — Соскучился. Жаль, что у тебя сегодня смена, — жалостливо вздыхает парень. Юнги не отвечает ничего, рука тянется пробивать товар. — Паспорт, пожалуйста. Чонгук удивленно округляет глаза, с губ срывается легкий смешок. — Если ты таким завуалированным способом хотел спросить сколько мне, то мне девятнадцать, хен. Мин меланхолично наклоняет голову вбок, скрещивает руки на груди и мечтает о том, чтобы эти неловкие попытки заигрывать либо стали более ловкими, либо вообще прекратились. Размытыми движениями Чонгук пытается нащупать искомый предмет и радостно булькает, когда находит. Юнги равнодушно кивает и продолжает пробивать товар. — Карта, наличные? — Карта, — Чонгук начинает с нервным энтузиазмом себя обыскивать. Через несколько минут телодвижений, когда Мину начинает уже порядком надоедать эти копошения, парень пораженно застывает, былую уверенность как волной смывает. — Хен, кажется… — сглатывает, а Юнги почему-то залипает на его дрожащих руках и все понимает, понимает конечно, как же по-другому, поэтому раздраженно вздыхает и расплачивается собственной картой, не дослушивая в перспективе слезливые оправдания. — Вернешь, — тихо кидает парень, а Чонгук кивает как болванчик и чуть ли не рассыпается в благодарностях. Юнги лишь фыркает и присаживается обратно за конспекты. И этого безобидного придурка он боялся поначалу? Он хоть муху прихлопнуть может? — Ну тогда… пока? — неуверенно тянет Чон и плетется к выходу. Сухое «ага, не навернись там по дороге» прилетает Чонгуку в затылок, он счастливо вздыхает и опьяненный уже больше радостью, чем хосоковским пивом, вылетает из магазина. Такой же счастливо-благодарный вздох раздается в опустевшем магазине, когда Юнги находит кофе рядом с рабочим местом спустя пару часов, когда заканчивается смена. Но ничто не вечно, а уж проблески радости в вечном смоге недовольства и меланхолии в парне — тем более. — Какого… — вернувшийся парень с затаенным ужасом оглядывает компанию, собравшуюся в квартире. Собравшуюся в какой-то хаос из-под пустых бутылок, посуды, одеял, подушек, футонов и человеческих тел. Главного самоубийцу, к которому будут предъявлены все обвинения, он в гостиной не находит, что неудивительно. Юнги успевает тысячу раз перекреститься, когда эта стонущая человеческая многоножка начинает двигаться. Парень успевает отметить вечно босые ступни Тэхена, кокетливо выглядывающие из-под одеяла. Растрепанная макушка Чимина розовым облаком покоится на груди Тэ, заставляя фангерлить и пищать почти вслух. Про Намджуна можно сказать, что тот восстал из мертвых. Хотя на конкурсе умертвий приз все равно бы взял Юнги. Свежее всех в этой кучке выглядит Джин, который в извечной манере заботливого старшего плетется на кухню готовить суп от похмелья, по пути разбито кивая в качестве приветствия. Пришедший со смены парень понимает, что сейчас любой лишний звук может причинить всем (возможно, ему тоже) невыносимую боль, поэтому тихонько скидывает ботинки и идет помогать с супом, перед этим заботливо поставив каждому воду с болеутоляющим, мстительно забывая про Хосока. Спустя час все, вроде как, приходят в себя и даже принимают по очереди душ (скряга внутри парня требует компенсации). Компания с сырыми макушками в тихом похмельном трауре ест суп. Тэхен кидает опасливые взгляды на Мина, но тот даже не обращает внимания на него. Миру является главный креативный директор этих посиделок — Хосок, у Юнги вмиг загорается жопа. — Ну и что вы устроили? — принимает вид суровой жены, одной рукой подпирает подбородок, в другой легко болтает стакан, не сводя прищура темных глаз с мишени. — Беспредел, бордель и богохульство, — Хосок расплывается в ехидной ухмылочке, будто не он вчера пил больше всех (как, в общем-то, обычно и происходит) и не страдает от похмелья и угрызений совести перед соседом. Мин недовольно поджимает губы. — Тебе бы какао почаще проверять, знал бы тогда. Юнги злобно пыхтит и пододвигает ему тарелку с супом. — Жри, козел, убираться потом сами будете. — А где Чонгук? — опоминается Чимин и осоловело оглядывает кухню. Траурное молчание продолжается. Хосок пожимает плечами и говорит, мол, к себе ушел, наверное. Юнги же направляется в комнату, попутно снимая толстовку и рваные джинсы. И застывает посреди комнаты в одной футболке да носках. Смеется нервно. — Нашелся, — закатывает глаза, видя на своей кровати спящего и явно опухшего Чонгука, давит в себе малодушный порыв растрясти пацана и заорать ему на ухо: «Съеби с моей кровати, нахлебник!», а тот лишь сонно бурчит и комкает в руках миновскую, мать его, футболку. Она находится в опасной близости от носа парня, Мин невольно усмехается, а стыд опаляет его щеки неприятным жжением волнительной мысли: Чонгук сто процентов нюхал его футболку. Потому что другая, чистая (он помнит), находится прямо на мелком. Юнги срочно нужен душ.

***

— Какого… — Юнги ловит чувство дежавю, сквозь сон пытается нашарить рукой вибрирующий телефон и щурится от болезненно слепящего света, удивительно быстро тараторит для сонного состояния: — Клянусь, если вы попытаетесь мне что-нибудь продать, я вам глаза на жопу… В трубке раздается пьяный всхлип, парень резко обрывается, окончательно переставая улавливать, что происходит. — Хен, — снова всхлип, а у Юнги в голове вдруг пусто, кроме протяжного «бля», — хен, забери меня, пожалуйста. Парня будто ледяной водой окатили, лошадиную дозу адреналина пустили внутривенно. С ним явно что-то не то, не таким он знает настоящего Мин Юнги. Позвонил бы ему Джин, он бы его послал в эротическое, но Чонгук... А что, собственно, Чонгук? А что, этот Чонгук-то, кто он такой вообще, возмущенно думал бы Юнги, если бы страх за пацана не скручивал ему внутренности прямо сейчас. Он подскакивает с кровати, попутно натягивая первое, что попадется под руку, и хрипит в трубку: — Диктуй адрес, малой. Скоро буду.

***

Чонгук пьяно укладывает голову на плечо Юнги, когда они уже сидят в такси. Рукой цепляется за кофту где-то в районе живота, разгоняя по телу мурашки прикосновением. В более трезвом состоянии Мин бы безжалостно буксовал того до дома на метро, да еще и с пересадками, но у Чонгука сейчас шторм даже в лежачем положении. Любое неосторожное движение может закончиться фиаско. Юнги приобнимает парня и успокаивающе поглаживает по спине, приговаривая «только не блюй, Чонгукки, только не блюй, родной, мне завтра не в чем будет в универ идти». Мин вообще удивляется, как он в таком состоянии умудрился почти внятно назвать место, где методично накидывался. На протяжении всей поездки Чон хнычет, как маленький ребенок, а у Юнги сжимается, оказывается, существующее сердце. Сам он сидит в диком напряжении, и кажется, что его очко теперь гири поднимать сможет. Наверное, бог все-таки существует, раз доезжают они относительно спокойно. Юнги выволакивает податливое, невероятно тяжелое («черт бы побрал твои тренировки, малой!») тело из машины. Чонгука выворачивает в ближайшие кусты, Юнги даже гордится самообладанием парня: дотерпел до улицы хотя бы. Кое-как дотащив детину до квартиры, он принимается обыскивать чужие карманы в поисках ключей. Пока что он нащупывает очаровательное ничего в куртке, а в штанах — телефон и крепкие ягодицы без намека на какие-либо ключи. Чонгук горячо дышит в шею сногсшибательным алкогольным ароматом с примесью рвоты. Мин брезгливо морщится. — Куда ты ключи положил? В ответ раздается лишь мычание. После пятиминутного допроса Юнги лишь вздыхает с досадой, направляется в свою обитель и молится, чтобы Хосок был на месте и помог ему. Хмыкает, абсолютно не удивленный, когда заваливается с Чонгуком наперевес в пустую квартиру. Аккуратно сажает его на пол и раздевается, затем раздевает самого Чонгука, стаскивает с него кроссовки. После немногочисленных раздумий и капли сострадания, заталкивает того в ванную комнату, вручает из небольшого злорадства хосоковскую щетку и заставляет чистить зубы. Тот в полусне роняет ее несколько раз, Мин материт его мысленно, но поднимает. — Хен, — булькает пеной изо рта, — поцелуй перед сном? — и смотрит еще так доверчиво. — Какой тебе поцелуй, зубы дочисть сначала, придурок, — фыркает недовольно, ероша волосы на чужом затылке. Какой, к чертям, поцелуй, думает Юнги. Какой, нахуй, такой еще поцелуй, без остановки крутится в его голове. — Еб твою мать, Чон Чонгук, отставить поцелуи! — в панике верещит Юнги, когда вдруг замечает пьяное лицо напротив своего, уклоняется, Чонгук мажет своими губами по щеке, а Мин крупно вздрагивает. Из зеркала напротив на него устало смотрит истощенный и функционирующий непонятно на какой энергии парень, щека которого измазана зубной пастой. Юнги не занимается борьбой, но после всех процедур ловко опрокидывает своего оппонента прямиком на собственную кровать. Понимая, что доставать футон с подушками и одеялом, а потом стаскивать Чонгука на пол ему не хочется, просто переодевает того в свою одежду (невольно радуется тому, что у него много оверсайз вещей), успевает взглядом очертить рельефы парня (и, может быть, позавидовать), затем заботливо накрывает его одеялом. — Хе-е-ен, останешься? — тянет один, хватает горячей рукой чужую ладонь, а сердце кровь разгоняет в бешеном темпе у другого. Юнги вздергивает бровь и насмешливо тянет: — Естественно, я же тут живу. Юнги не может объяснить почему, но совсем недавно возникшая неловкость сдавливает грудную клетку. Парень идет в душ, скрываясь от завораживающей беззащитности Чонгука. Когда он забирается под одеяло, оказывается, что младший еще не уснул. Мятно-алкогольное дыхание слегка щекочет кожу на щеке. Мин с каким-то трепетом рассматривает темноту чужих трогательно-доверчиво распахнутых глаз, открытый лоб и совершенно очаровательную родинку под губой. И почему он не обращал на это внимания, если умудрялся подмечать какие-то незначительные и даже ненужные детали раньше? Мин не успевает, да и не хочет окунуться в глубокие размышления, поэтому просто шепчет «спи» и сам вырубается на мягкой подушке. Как и в любой другой день после ночных смен или частично бессонной ночи, он привычно разбивается о реальность кровати и уведомлений с какао. Парень сонно проверяет сообщения и натыкается на сделанную Хосоком фотографию, где Чонгук обнимает его со спины как огромную плюшевую игрушку. хоупи: только в моем присутствии в десна не долбитесь ок?)))» юнги: запирайся ночью, хорс :) Слышит гогот из соседней комнаты, улыбается, наверное, впервые за долгое время по-настоящему и убирает челку с лица все еще спящего Чонгука. Все-таки (пьяный Чонгук не в счет), пока за показной самоуверенностью младшего прячется застенчивость, до долбежки в десна им ой как далеко.