Бросай оружие, детка. Это конец.

      Рисунков было много. Очень.       Там, где у всех остальных пять-шесть страниц с его лекциями — у Ёсими только одна. Зато каждая — с его изображением. Сидя, стоя, портрет, в полный рост.… Вот он за столом, поправляет очки, сосредоточенно глядя в учебник. У доски, держа в руке мел, с полуулыбкой обернувшись к классу. Наклонился над раковиной — да, частая его поза, он не любит ощущение мела на пальцах. Стоит, засунув руки в карманы, расставив ноги на ширине плечи, и с хитрым прищуром в глазах рассматривает аудиторию, ожидая ответа на очередной заковыристый вопрос по физике.       Вот глаза у неё получались. Чимин смотрел на себя будто в зеркало — девчонка отлично передавала эмоции.       Почти все, что ей удавалось поймать.       Торопливые шаги раздались у входа, и он поспешно закрыл тетрадь, делая вид, что только что её поднял.       Ёсими застыла у дверей. Коленки еле торчат из-под школьной юбки, две шлейки тёмного ранца рамочкой обняли грудь в белой блузке. Завитушки на лбу и шее, две косы, конец одной растрёпан в хлам — сразу понятно, что делала, нервничая из-за потерянной тетради. Тонкие очки в серебристой оправе, дыхание, будто гнала стометровку на скорость — и облегчение в светло-карих глазах — успела.       Нервно сглотнула, отчаянно покраснела — уши светились багровым, и не знай Чимин о рисунках — спросил бы, не плохо ли ей.       — Пак Чимин-сонбэнним! Я тут обронила… — отчаянно-тонкий голос подрагивает, давая петуха, пока сама бросается к заветному предмету в его руке.       — Да, пожалуйста, Ёсими, стоит быть аккуратнее, — мягко улыбнулся учитель.       На него почти не взглянула, схватила тетрадь тряскими пальцами, поклонилась поспешно, бормоча «спасибо» и отворачиваясь…       — Ёсими?       Она аж дёрнулась от негромкого оклика в спину. Замерла, чуть повернула голову, краем глаза пытаясь уловить — что там, зачем зовут?       — Учитель П-пак? — развернулась, но на него не смотрит по-прежнему, опустив глаза строго в пол. А у самой чуть ли ни паника, алые пятна на шее, и костяшки пальцев побелели, вцепившись в злополучную тетрадку.       — Ты же знаешь, что если чего-то не понимаешь по моему предмету — всегда можешь обратиться ко мне за персональной консультацией, да? — голос Чимина даже ему кажется ниже, бархатней… опаснее.       — Благодарю, учитель Пак, я постараюсь исправиться, и буду трудиться ещё усерднее! — выпалила она на одном дыхании скороговорку и выметнулась за дверь.       Пак Чимин тоже выдохнул, дошёл до раскрытой двери. Дотянулся до ручки.       — Хорошо рисуешь, Ёсими, — негромко заметил он будто бы про себя. Но голос вдруг эхом отдался в безлюдный коридор, прокатился по пустым стенам, заглянул за ближайший угол.       Ему показалось или оттуда донёсся едва придушенный писк?       Чимин захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. И закрыл глаза.       Коленки, то и дело раздвигающиеся под партой, отлично видны ему с места учителя, будоража воображение тёмным провалом.       Грудь в белой блузке, манящая ложбинкой в распахнутом вороте.       Чёртовы завитушки, так и хочется смахнуть, убрать, прихватить губами шею, а то и цапнуть посильнее нежную кожу.       Содрать очки, посмотреть в глаза совсем близко — и чтобы сбитое дыхание, и его имя на тонких розовых губах. Со стоном, с придыханием, а не вечно спотыкающееся «П-пак Ч-чимин с-с-сонбэним»…       Он ослабил дёрганым движением галстук, с силой взъерошил волосы. Но потом убрал — привычным движением отбросил чёлку назад, глубоко вдохнул-выдохнул несколько раз.       У него сейчас окно между парами. И можно было бы… запереть дверь, запустить руку в штаны и получить разрядку.       Но он в грёбаном универе в грёбаном кабинете физике.       Правда, успокоить себя можно и по-другому.       Пак Чимин уселся на стул, достал из портфеля альбом, разложил на коленях. Перелистнул пару страниц, задумчиво зажав в зубах карандаш, то и дело скользя кончиками пальцев по тщательно выписанным там рисункам.       Ёсими за партой, у доски, у рукомойника.       На парте — в свободной позе, с распахнутой широко блузкой, с зажатым кончиком ручки меж соблазнительных губ.       На его учительском столе — раздвинув хоть так невозможно длинные и стройные ноги.       На кровати в его спальне — с разметавшимися по подушке вьющимися локонами, а тело всё в тонких рамках шлеек и ремней…       Пак Чимин взялся за карандаш — штрих за штрихом ложился на лист альбома.       Лучше так, чем быть застигнутым врасплох внезапно постучавшимся учеником или коллегой.       Может, наконец получится то, что до этого никак не удавалось — поймать её глаза?