Выход

Но я не ветер, я не солнце, Я — любовь. Я исчезну, чтоб вернуться За тобой.

Боль была повсюду. Острая и зудящая, она, казалось, тонкими обжигающими нитями обвила все тело. Голову сдавило мутной тяжестью, перед глазами пробегали мерцающие пятна, то красные, то зеленые. Лёгкие превратились в комок. «Больше никаких путешествий во времени и пространстве», — удивительно чёткая мысль. А боль все не отпускала. Спустя несколько мучительно долгих мгновений Паша смог открыть глаза. Над ним высился сероватый потолок с местами отвалившейся штукатуркой. Откуда-то сбоку тянуло прохладой вперемешку с запахом озона. Стены будто бы покрывала корка копоти, кое-где светлели пятна некогда висевших на ней предметов. Точно, там ведь плакат был. А на гвозде рядом — гитара. Паша нервно сглотнул. Не получилось. Это была квартира Костенко. Но теперь узнать её было трудно. И на душе от этого стало по-особенному печально, отчаянно. Он попытался встать, но новая вспышка боли прошила его насквозь. Сознание едва удерживалось, и внезапно нахлынула мучительная жажда. Жар и паника смешались, судорожной волной убегая в ноги, до самых кончиков пальцев. Паша посмотрел вниз. Все его тело чуть ниже грудной клетки изящными завитками окружали толстые, ржавые пружины. Местами уходя куда-то в глубину мышц, а местами подсвечивая тёмными остовами из-под кожи. К горлу подошёл тяжёлый ком. Ледяная испарина покрыла липкую кожу. Он видел подобное однажды: учёного, навсегда застрявшего в толстом стволе дерева. Пружины же казались чем-то гораздо более изощренным, садистским и, вместе с тем, эстетичным. Сердце зашлось в бешеном ритме. Крови не было, но Паша и без этого прекрасно понимал, что больше не жилец. Его вдруг захлестнуло острой волной ярких, как маленькие тропические рыбки, воспоминаний: чужие тёплые руки, сбившееся дыхание, нежный шёпот у самого уха. Веки задрожали, серый потолок над головой превратился в неясную муть. Наконец, его поглотила тьма.

***

Тьма была жгуче-давящей, пульсирующей. Пашу словно раздирало на миллион осколков и собирало вновь. Нестерпимый жар не уходил, собираясь в горле, и, наконец, вырвался наружу отчаянным криком. Его снова выкинуло. Но не тошнотворно-резко, словно поддевая невидимым крюком, а будто бы твёрдой рукой толкнуло к берегу. И он ухватился за камень зубами, чувствуя холод и что-то тягучее, растекающееся по подбородку. Открыл глаза и нырнул в черноту напротив. Никогда прежде он не видел таких темных глаз. И таких уродливых следов от ожогов, словно их сделали ни где-нибудь, а в аду. Заорать от шока не получилось — во рту до сих пор было что-то холодное. Это была ладонь незнакомца, которую он, как оказалось, прокусил насквозь. Мысли бесформенной массой метались в голове, отдельные нити завязывались в тугие узлы, но одно для Паши оставалось предельно ясным — произошло что-то очень страшное. На лице незнакомца мелькнула тень улыбки — его развеселило Пашино замешательство, и похоже, что прокушенная ладонь была для него чем-то совершенно обыденным и несущественным.  — Юр, помоги. Я ему пружины изнутри достал, подкожные придётся тащить на живую — ещё один наркоз от меня он не выдержит, — голос низкий, чуть хрипловатый, но будто неживой. Кто-то тяжело вздохнул сбоку и оказался у него за спиной:  — Буду держать крепко и бескомпромиссно. А ты, парень, не вздумай отключаться. Чуть-чуть потерпеть осталось. Правда, Дим?  — Всего-то около десяти пружин, — тёмный, как выяснилось, Дима, а не какой-нибудь Мефистофель, снова едва заметно улыбнулся и достал откуда-то длинный черный нож. «Как из камня драгоценного», — отчего-то подумалось Паше. Боль полоснула по руке неожиданно. Паша зашипел, но крепкая хватка чужих рук не давала ему дёргаться. Он чувствовал горячее лезвие, которое делало тончайшие надрезы, но ощущалось это совсем иначе, гипертрофированно и очень страшно. Судорожно сглотнул и запрокинул голову. Встретился взглядом со вторым — и застыл. Море, бескрайнее море. Лёгкая рябь набегает на берег, тёплый ветер ласкает кожу. Море было не густо-лазурным, а будто бы слегка присыпанным пеплом. Бесконечно печальным, но по-своему притягательным в своей тоске о чем-то вечном и несбыточном.  — Ещё пять штук… три… — говорило море. И Паша кивал в такт волнам, чтобы не укачивало, чтобы не выбиться из сил. Он просто лежал на воде, позволяя уносить себя от берега дальше и дальше, к светлой полоске восходящего солнца…  — Всё, — Пашу вдруг врезался в айсберг, возникший из ниоткуда. Резкий холод мгновенно привёл его в чувство.  — Всё, — незнакомая чернота больше не пугала. Она избавляла и отпускала. И оказалось, что не совсем-то она и чёрная: темно-зелёная. Паша замер, с удивлением обнаруживая, что от боли остались только отголоски, уродливые и пугающие, но все-таки отголоски. Закрыл глаза. Прислушался к себе — сердце стучит чуть тяжелее, чем обычно, но все-таки стучит. Попробовал сжать и разжать пальцы на руках — получилось. Хотя пока и довольно больно.  — Он в тебе море увидел, представляешь? Такое, как на самом рассвете бывает. Ты же только недавно, Юр? — до Паши доносился тихий голос тёмного. — Разве это возможно?  — В Зоне все возможно, Дим. И я не удивлюсь, если он заменит кого-то из нас. Он явно не просто человек. Паша не увидел, почувствовал усмешку на губах тёмного:  — Только через мой труп, Юра. Только так.  — Козлина ты все-таки, Рэд. Паша вдруг закашлялся сильно, будто бы только что вынырнул из бассейна в восемьдесят шестом. Распахнул глаза. И разом вспомнил обо всем. Обо всех.  — Мне нуж-жн… Кос… — едва слышный хрип. — Кос… тенко, — наконец смог выговорить Паша. Тёмный внимательно посмотрел ему в глаза, не мигая:  — Костенко… Интересно получается. А ты, собственно говоря, кто? — его взгляд вдруг стал ещё более цепким, словно он собирал множество видимых только ему деталей в одну картину.  — Павел. Павел Вершинин, — почему-то стало неуютно, будто поток его мыслей был перехвачен и взят под надёжный контроль. — В это с трудом верится, но я… В общем, я попал сюда в восемьдесят шестом, с Костенко. А изначально был в две тысячи тринадцатом. И теперь… Тёмный резко одернул его:  — Довольно! Если бы ты был в аномалии, хоть в пространственной, хоть во временной, я бы точно знал об этом. Но ты не лжёшь… — он замолчал на миг, глядя на второго. Тот коротко кивнул и закурил. — В любом случае, у меня для тебя плохая новость: вряд ли главе «Долга» придётся по душе общение с полудохлым недомутантом. Выжил. Он тоже выжил  — Долга? Что это? — Паша не помнил, чтобы в Припяти и на территории Зоны было что-то подобное. Отморозки, которые гоняли их с ребятами по лесу вряд ли бы стали так называться.  — Организация. Пытается бороться с распространением Зоны за пределы Периметра, — ответил второй. Пепел с его сигареты осыпайся на некогда крашеный масляной краской пол, аккурат туда, где стоял торшер… Он почему-то казался Паша более дружелюбным и человечным. — Получается с переменным успехом, правда. И тут до Паши стало постепенно доходить. Но прежде чем он успел задать следующий вопрос, тёмный тихо произнёс:  — Этажом ниже двое монолитовцев. И ещё человек пять на подходе. Твоё счастье, парень, что именно мы с Юриком тебя нашли, а не рядовые сталкеры. Если не хочешь, чтобы наши старания прошли даром — то пойдёшь сейчас с нами к Болотному Доктору. А идти ты уже точно сможешь: любой нормальный человек давно бы сдох от потери крови, а ты каким-то чудом выжил. И даже регенерировал. Паша коротко кивнул — вопросы сейчас были неуместны. Поэтому просто крепко сжал обтянутую грубой кожаной перчаткой ладонь тёмного и поддался импульсу, который резко сменился до боли знакомым ощущением полёта.