Выход

Лёха ненавидел ходить в душ на базе в одиночестве. Вода бывала там двух видов — ледяная, но чистая, либо тепловатая, но гадко ржавая. Приходилось балансировать между желанием стать чище и не околеть. Однажды выход нашёлся сам собой, когда в душе он оказался вместе с Настюхой. Ему нравилось наблюдать, как темнеют её ярко-рыжие волосы под потоком воды, прижиматься к ней как можно ближе, ведь так реально теплее. Они быстро просекли фишку, что трахаться здесь тоже неплохо, по крайней мере, не надо думать о том, как отмываться. Да и становилось по-настоящему жарко, не это ли прекрасно? «Свобода» давала им именно ту свободу, которую на большой земле посчитали бы чем-то аморальным. Здесь можно было любить всех и везде. Можно было петь, если поётся, курить травку, обменивать хабар напрямую по своим ценам. Ещё здесь можно было неплохо отдохнуть в баре, который ничуть не уступал долговским «100 рентгенам». Алкоголя здесь было больше, да и коктейли химичили местные умельцы отлично. Словом, для Лёха Горелого и Настюхи Бунтарки «Свобода» была раем на радиоактивной земле. Познакомились они здесь же, не поделили последнюю бутылку текилы, которая оставалась на баре. Слово за слово, искра за искру, и про текилу они как-то и забыли, закрывшись в одной из тесных каморок для ночлега. Горелый, а в обычной жизни Лёша Горелов, почувствовал что-то странное в самый первый момент, когда увидел эту девушку. Словно она давно была высечена в его подсознании как «своя», и теперь она вдруг стала материальной, яркой и такой колкой на язык. Они даже не раздевались толком, слишком быстро и слишком сильно их сбило это неожиданно возникшее желание. Она громко стонала под ним и материлась, если он делал более резкий толчок. И Горелый откуда-то знал, что ей нравится именно так, и вот тут потянуть за волосы на себя, заставляя чуть прогнуться, а теперь ускориться, чтобы выебать из неё весь дух, ещё и ещё… Он с удивлением обнаружил кровавые разводы. Вопросительно посмотрел на неё: — У тебя месячные что ли? — У меня охуенный первый секс что ли, — в тон ответила она ему, залезая в рюкзак за пачкой салфеток. — Почему не сказала? — только и нашёлся он. Она нагло улыбнулась, поправляя волосы: — А что бы это изменило? Тогда Лёха ушёл в душ один, удивляясь, как все быстро и ярко произошло. Раньше ему обязательно нужно было подарить девахе артефакт или просто дать жратвы, и только потом переходить к делу. Тут вообще получилась какая-то жесть, он бутылки-то раньше только с мужиками делил… Воспалённое сознание, омываемое ледяными потоками, выдавало только одну здравую мысль: никто больше не посмеет её трахать. Она его и только его. Это судьба, не иначе. Настя же с удивлением поняла, что мало чем отличается от своей подружки из «Долга» Ани Антоновой. Та бывала у них на базе пару раз, когда все было относительно спокойно, чтобы написать открытый материал о «Свободе» для сталкерской сети. Они не были подругами в привычном понимании, просто две девчонки, оказавшиеся в сильно мужском коллективе, всегда мгновенно становились друг другу самыми близкими, это закон. Аня рассказывала ей, как мечтала о капитане КГБ из Украинской ССР, как он снился ей, и как она встретила его здесь, в Зоне, причём совершенно случайно. Настюха тогда только поржала над сентиментальной девчонкой, верящей в судьбу. А теперь ей стало не до смеха. Нельзя же было так. Просто так взять и дать парню, которого видишь впервые, с которым цапаешься за текилу, которую и не пробовала-то никогда. Просто стало интересно. И как же правильно он все сделал… Сколько Рэбл знала историй, что чаще всего парень в первый раз вёл себя с новой девушкой как лох. И что они в принципе ненавидят девчачьи первые разы. А тут так все закрутилось… Она поняла, что Антонова со своими историями про судьбу права, как ни крути. И что этого долбанутого Горелого она никому не отдаст без боя.

***

В этот раз Лёха впервые за долгое время пошёл в душ один. Настюха сказала, что пойдёт позже, а пока ей нужно было выспаться. Вчера они в составе небольшого отряда были на зачистке территории, разогнали собак, постреляли зомби. Неприятным сюрпризом оказалось логово снорков, с ними удалось быстро разобраться, но один из них успел цепануть Бунтарку за бок. Горелый всадил в гадкое тело почти всю обойму и сразу кинулся к Настюхе с аптечкой. Рана оказалась небольшой, но на восстановление потребуется несколько дней. И теперь Лёха скрежетал зубами, трясясь под ледяной водой. Ржавая вода вызывала у него какой-то подкожный страх и он никак не мог его перебороть. Горелый смывал остатки мыла, когда услышал, что кто-то вошёл в душевую и прикрыл дверь. С трудом разлепив глаза, которые все равно чуть щипало, Лёха разглядел долговязую фигуру в противоположном конце помещения. «Гринвич что ли соизволил дойти до общего душа?» — подумал парень и на всякий случай окликнул: — Что, надоело в личной душевой кабине с девками полоскаться, Грин? Человек замер на секунду и, выключив воду, обернулся. — Ну нихуя ж себе! — только и смог сказать Лёха, разглядев, кто именно оказался с ним в душевой.

***

Когда Лёха решил уйти в Зону, чтобы попытать там мистическое счастье, Паша Вершинин был первым в числе тех, кто его отговаривал от этой затеи. Даже родители так не давили на парня, как лучший друг. Тот говорил много, по существу и без, но все сводилось к тому, что в лучшем случае Лёха вернётся оттуда живым. Ни о каком бабле тот слушать не хотел, а упорно давил на то, что это дикая заражённая территория. И лучше всего там можно сделать только одно — бесславно сдохнуть. В одну из таких встреч Горелов с гордостью показывал Вершинину свой новый комбез, который купил на деньги, отложенные на мотоцикл. «Мотик все равно не куплю, а так буду сразу как нормальный, а не как еблан в спортивке», — охотно пояснял он. Паша тогда снова заладил свою песню, а Лёха не сдержался и надавил на больную для Вершинина тему — сравнил того со своим двоюродным братом-задротом Гошей, который целыми днями пропадал где-то на границе миров, с трудом балансируя на корешках книг и мониторе компа. Паша тогда жёстко обиделся, вылетел из обклеенной полуголыми девчонками комнаты Лёхи, бросив напоследок: — Надеюсь, что увидимся, когда ты выкинешь эту тупую хуйню из головы. А пока — иди нахуй Лёха, в свою Зону, и ебись там, как хочешь. Я честно надеялся, что у тебя побольше мозгов. И что теперь? Прошло, без малого, шесть лет. И тот самый Пашка Вершинин стоит в одной душевой с Лёхой, на базе лучшей группировки во всей Зоне. И ничего не написал, не позвонил, не сказал! И даже сейчас ведёт себя так, словно не было ничего. Ни уговоров, ни бесконечных споров. Будто он эту Зону успел узнать и понять лучше, чем Горелый. А самое забавное и удивительное во всем этом было то, что задрот Гоша тоже был здесь, в Зоне, нашёл для себя идеальный мир в тесном научном боксе на Янтаре. Все-таки реально аномальное место, как ни крути.

***

— Хочешь сказать, что случайно здесь оказался, да? Просто так сел в машину, хлопнул дверью и такой: «Не поехать ли мне в Припять, блядь?» Так, что ли, да? Хуйло ты, Паштет! Лёха прямо из душа потащил Вершинина в бар, несмотря на то, что тот выглядел довольно болезненно. Горелый успел заметить на спине и груди парня следы недавних ран, а на шее у того темнело несколько синяков. И вообще казалось, что он побывал в лапах у какой-то несусветной дряни — обычные мутанты не лезут в душу, это точно, а Паша словно балансировал на какой-то тончайшей грани реальности. Хотя, в Зоне и без мутантов хватает всякого дерьма. В общем, от прежнего яркого и веселого Пашки осталось довольно мало. Нужно было понять причину, а дальше это удастся исправить, однозначно. В баре их окружил гомон голосов, смех, запах еды и алкоголя. Помещение было не очень большим и напоминало сельский клуб. Что-то вроде сцены в дальнем конце от входа, столики-стулья рядами, покрашенные жёлтой и зеленой краской лампочки. От Лёха не укрылось, как Вершинин жадно втянул носом воздух. — Так, я понял. Садись вон за тот дальний столик, я сейчас, — Горелый махнул рукой в сторону, а сам двинулся в направлении стойки, по пути пожимая протянутые руки. Два месяца назад его повысили, теперь он был в охране у самого Лукаша, а это означало, что привилегий и прав у него стало не в пример больше. Вот и сейчас он спокойно попросил жратву посвежее и водку получше, зная, что так ему и сделают. Когда Лёха вернулся к столу с двумя тарелками дымящейся гречки с мясом и бутылкой водки в кармане, он заметил, что к Паше подсел один из одиночек. Кажется, его звали Юра, он периодически бывал на их базе. Правда, появлялся он всегда как-то неожиданно и так же неожиданно исчезал. Но в целом нормальный парень. — … сегодня спою. Думаю, что кто-нибудь мне подыграет. Хочу со своей любимой начать, а потом могу для тебя какую-нибудь исполнить, хочешь? — донёсся до Горелого обрывок чужого разговора. — Свою пой, а мне не надо ничего, — тихо ответил Вершинин. Он упрямо гипнотизировал местами сбитые костяшки своих пальцев, поднял голову и посмотрел на Горелого. Что-то во взгляде парня было такое, что свободовец едва не выронил тарелки из рук. Юра ловко ему помог, подхватив тарелки над самым столом. Быстро поднялся, кому-то махнул рукой, отошёл на пару шагов и обернулся: — Свою спою. И для тебя спою, а может, и не только для тебя. Песня ведь редко про одного, так? Уверен, ты сразу поймёшь. — Нахуй пошёл, — рыкнул Вершинин. Лёха быстро пробежался глазами по залу, оценивая, кто куда может отлететь в случае драки. И что удобнее будет схватить, чтобы прикрыть и прикрыться самому. Профессионально-телохранительное. — Я предпочитаю в пизду, — очаровательно улыбнулся одиночка, откидывая со лба отросшие светлые волосы. — И тебе советую. — Что за херню этот трубадур несёт? — для порядка пробухтел Лёха, разливая в водку прямо в стаканы, которые явно были старше их с Вершининым обоих вместе взятых. Юрик этот нормальный, компанейский парень, Горелый с ним неплохо ладил, с ним вообще все ладили. Так что вдвойне удивительно, почему Паштет так на него наехал. — Решил поделиться советами о том, как надо жить, а как не надо, — ядовито отозвался Паша, стукаясь с Горелым стаканом и сразу же заедая водку горячей кашей. — Его в этом вопросе меньше всего хочу слушать. — Чего ты такой жёсткий? Он нормальный чел, вот был тут один реально отбитый, Подкастер, может слышал? — Слышал. И видел, — Паша на миг оторвался от еды, поморщился, выпив ещё порцию водки. — Сгорел в «Жарке» на моих глазах. — Охуеть… Несколько минут провели в молчании, слушая ругань за соседним столом, неровный гитарный перебор наконец-то сложился в аккорды, и откуда-то из противоположного конца помещения полилась музыка, в которую вплетались слова: …Распили мой череп и поставь на пол, Стряхивай пепел в пустые глазницы, А я буду смотреть, Как ты склоняешь к измене чужую жену… Лёха вслушивался внимательно, ему нравилось искать глубокие смыслы в случайных словах. Песня оказалась щемяще-грустной, голос Юрика пробирал до мурашек, оседая на душе светлым пеплом. Брось меня в топку своего паровоза, Пусть перемешаюсь я с черным углём, А мне наплевать на все ваши угрозы о смерти! Убейте — тогда заживём! Убейте — тогда заживём! * Услышав последние строчки, Вершинин оскалился: — Ага, конечно, — отодвинул от себя пустую тарелку. Горелый заметил, что глаза у друга стали как будто темнее, хотя, может быть, тут просто было темновато. — Слушай, Лёх, я пойду, ненавижу подобные балаганы. — Да погоди ты, дай хоть немного покайфовать. Сто лет тебя не видел — не слышал, давай посидим, потупим. Могу за косяками сходить, будешь? Вершинин неопределённо махнул рукой, и Лёха снова двинулся к бару. …Ах, твои-твои глазища! Твоё имя на заборе, Я согласен выпить море, Лишь бы доползти до днища! ** — Ну вот, крутая песня же, — Горелый снова оказался рядом, на ходу прикуривая свой косяк и протягивая Паше второй. — Я тебе просто из местного табака взял, если надо будет покрепче, потом возьму, только скажи. Вершинин сложил ладони в благодарном жесте на манер индийских мудрецов, принимая наспех свернутую самокрутку. — Хорошая, согласен. Песня, в смысле. Но она для тебя ведь, да? Есть у тебя тут кто-нибудь? — Есть, — гордо ответил Горелый. — Настоящая любовь, представляешь? Моя Настюха, рыжая-рыжая, красивая… — потянулся мечтательно. На какое-то время музыка в баре стихла, кто-то негромко рассмеялся, радостно звенели граненые бока советских стаканов. И тут Юра снова запел. Все сразу притихли, вслушиваясь в каждое слово. Вершинин тихо выругался, сплёвывая куда-то в сторону. Лёха почувствовал что-то странное в воздухе, словно тот загустел, как кисель. Так бывает возле аномалий, но здесь-то всегда было чисто. Стальная ложка перед Вершининым согнулась пополам от какого-то невидимого усилия. Он, я знаю, не спит, Слишком сильная боль, Все горит, все кипит, Пылает огонь. Я даже знаю, как болит, У зверя в груди, Он ревет, он хрипит, Мне знаком этот крик…*** — Паскуда, — выплюнул Вершинин и, с грохотом выдвинув стул, сорвался с места, вон из бара, под недоумевающими взглядами свободовцев. Горелый выскочил за ним следом, резко перехватил за предплечье и потянул на себя: — Верш, ну какого, а?! Ты меня перед пацанами ебланом выставляешь, что за истерики? Паша обернулся, и Лёха едва успел отскочить в сторону от выстрелившего кулака. Секунда — и Лёха уже сам перехватил руку друга чуть ниже локтя, заводя за спину: — Тише, не здесь. Паш, слышишь? Пойдём с Настюхой познакомлю. Только не пугай её своей херней, ладно? Она может и пристрелить. А потом поговорим, — Вершинин не сопротивлялся и даже не пытался вырваться. — Лёха, если бы ты знал… — Узнаю, Паш, узнаю. Ты только держись, ладно? Я вижу, что ты на себя не похож совсем. Но мы что-нибудь придумаем. «А если не сможем придумать мы с Настюхой, то пойдём в гости к Мегамозгу», — подумал Горелый, уводя Вершинина в сторону условно жилых помещений, подальше от бара, от лишних слов и взглядов. Отчего-то Горелый понимал, что теперь о Паше должно знать как можно меньше народу.