Наследники шторма

      Нет ветра — нет и движения. Шторм может убить, но он же заставляет собраться с силами и, пусть и трясясь от страха, но бороться, сопротивляться, надеяться. А я попал в штиль. Он хорош, штиль, когда нужно отдохнуть от непрерывных вахт, отоспаться и просушить одежду, однако, если торопишься доставить груз на Эгину, а Лисс благоухает, отдавая вечернему небу ароматы пиний и душистого табака, которые не спешат раствориться в темноте по причине полного безветрия — моя душа изнывает.       — Корин, смотри, какая Луна сегодня, — Шемла говорит спокойно, но я-то вижу, как нервно она сжимает мозолистой ладонью потёртое дерево фальшборта, — она красная.       — Обычное суперлуние. Оно-то нам и встало костью поперёк горла.       Полнолуние даёт самые высокие приливы и самые большие отливы. Когда вода уходит из бухты, можно бесконечно бродить по обнажившемуся дну, собирая моллюсков и съедобные водоросли — чем Шемла и занимается бесконечными вечерами, обеспечивая нас разнообразным питанием. Водоросли можно мариновать в остром соусе, а некоторых моллюсков консервировать, складывая в банки зелёного стекла и заливая кипящим маслом. Да и обычные макароны становятся вкуснее, если на них высыпать сочную мякоть мидий и рапанов. Особенно печень рапанов мне нравится. Но мы стоим в бухте четвёртый день, из-за этого проклятого штиля, а могли бы подплывать уже к Эгине. Вчера Шемла принесла кроме корзинки, набитой шевелящейся морской живностью, какую-то тряпочку. Красивый кусочек шёлка, почти не выцветшего, с изображением журавлей и женщин.       — Смотри, Корин, это, наверно, тиара Восточных императоров.       Она лукаво прищурилась. Я понял, что это шутка, понял, что Шемла пыталась меня подбодрить, но она промазала, забыв, как больно меня задевают напоминания о Ёйми. А может и не промазала, а сознательно уколола, интересно только, пытаясь отвлечь от раздражения, вскипающего внутри меня, или просто так, от свойственного влюблённым девушкам садизма.       Мне казалось, что мы давно разобрались с ней, но по теням, которые я часто замечал на красивом загорелом лице Шемлы, когда она не видела, что я за ней наблюдаю, было видно, что внутри неё горит огонь,  неподвластный разуму и логике. И, казалось бы, черт с ней — её проблемы, но меня это тревожило. Или даже пугало. Нас двое. На этом судне, в этом море, в этом Мире. Нас двое, мы зависим друг от друга, и так же зависим от нашего тендера вдвоём, как и он зависит от нас двоих.       Я замечаю, что Шемла прикусывает губу. Когда она нервничает, то всегда так делает, она сама не замечает, и, раньше, когда я говорил об этом, она удивлялась. Теперь она выросла, и я перестал говорить. Вообще, её лицо подвижно, как поверхность моря: прикушенная губа — признак скорого появления гнева, как рябь на воде при отсутствии ветра — верная примета того, что скоро подует ветер. Мне нравится лицо Шемлы, красивое, с коротким прямым носом, с намёком на веснушки и коралловыми губами. Я часто любуюсь на неё украдкой. Украдкой, потому что не хочу возвращаться к разговору, который у нас состоялся два года назад. Шемла прикусывает губу и непроизвольно треплет рукой волосы. Этот жест появился, когда она в одиннадцать лет чуть не утонула. Тогда её длиннющие волосы запутались в обрывке цепи, которая упала за борт. Дул свежий ветер, наш тендер раскачивался на рейде, вода была мутной от поднятого волнением ила, и я еле разглядел силуэт Шемлы, нырнув вслед за ней. Первое, что она сделала, отдышавшись, после того, как я вытащил её на палубу — отрезала волосы старым ножом для разделки рыбы. С тех пор она носит исключительно каре. Я знаю, что эти жесты Шемлы предвещают шторм. Я его боюсь, это не тот шторм, справиться с которым поможет крепкая рука, но нечто на поверхности воды отвлекает меня.       — Шемла…       — Да.       Она тоже, кажется, рада тому, что есть тема менее опасная, чем та, что навязана ей долгими раздумьями, порожденными затяжным штилем.       — Чувствуешь запах?       — Он слабеет.       — Да.       — И появилась рябь.       Луна, бордовая и огромная, поднимается выше, освещая высокие шпили Лисса. Аромат душистого табака больше не властвует над неподвижной бухтой.       — Ставим стаксель.       — Поняла.       Бриз разгоняет накопившееся в нас раздражение. Ветер делает нашу цель осязаемой.