Наследники шторма

      Свежий ветер — подарок для моряка. Волнение от него небольшое, так, чтобы не расслабляться, но не мешает движению и опасности не представляет, а ход, в то же время, приличный. После четырёх склянок я сменил Шемлу за штурвалом, она немного поспала, прямо в рубке на старом гамаке, а потом спустилась в камбуз.       Свежий ветер. Нечто трансцендентальное. Представляется дух ветра, приносящий перемены. Вполне в стиле восточных представлений о мире. Ёйми приняла бы серьёзный вид, изобразив пальцами некий мистический жест, и выдала бы запутанную фразу из смеси восточных мудростей и западных терминов, а потом бы не сдержалась и рассмеялась. На самом деле, свежий ветер, потому, что его силы достаточно, чтобы отгонять навязчивый запах гальюна с бака. На парусных судах это обычное дело — во время штиля и слабого ветра ароматы гальюна не дают спокойно спать. Правда мы с Шемлой на нашем тендере вдвоём, и, в отсутствие толпы матросов и пассажиров, умудряемся содержать его в образцовом порядке. Даже запахи нам подчиняются.       — Корин, тебе пожарить картошку?       — А что ты готовишь, вообще?       Свежий ветер не позволяет по запаху определить, что творится на камбузе.       — Суп из трески сушёной.       Шемла просунула в рубку только голову, и выглядит это смешно: голова в тени — и я прекрасно вижу лицо и мимику, а туловище, освещенное утренним солнцем, смотрится неким бесформенным пятном на фоне надутого грота.       — Супа хватит. Сегодня день ленивый.       — Значит галс менять не будем?       — Зачем? Ход хороший.       — Ну, мы же, кажется, южнее идём…       — Нет. Примерно сто миль ещё, потом посмотрим. Мы за счёт скорости выиграем, плюс у островов болтанка сейчас, а здесь волнение стабильное.       — А…       Она смотрит на меня, как будто я говорю некие возвышенные вещи, хотя, на самом деле сама все это знает отлично.       — Слушай, — она морщит лоб и облизывает губы, — ну вот, мы сейчас после рейса разгрузимся, и, получается, ты говорил, больше работать не надо… А куда тендер девать будем?       Странно. Обычно суда имеют имена, наш тендер тоже носит некое гордое имя, но мы не уверены, какое правильное. Дело в том, что он старый, восточной постройки, военный, и весь какой-то загадочный. И я, в общем-то, не суеверный, но странности с именем судна меня заставляют думать, что лучше не лезть в дебри. Ёйми, из какого-то древнего жреческого рода, и то не разобралась, сказала, что иероглифы специально выбирали так, чтобы читались они многозначно. Да ещё сигнальная пушка на юте. Она из бронзы, короткая и широкая, к ней прилагались заряды, которые до сих пор хранятся в специальных бочонках в нашем трюме. На пушке сплошь вязь из странных знаков, многие из которых читаются, но в целом непонятно, что они значат. Обследовав пушку, Ёйми только загадочно улыбалась и говорила, что, судя по всему, это имя некоего очень важного сановника, имя которого, или прозвище, как-то связаны со штормом и очищением.       — Корин, давай, я пошла, а ты через пару минут приходи: всё готово…       — Угу.       Я на всякий случай осматриваю горизонт: всё чисто, при такой видимости даже мой старенький бинокль позволяет видеть далеко. Судно наше хоть и старое, но сделано на славу. Пять лет назад я решил, что стоит провести капитальный ремонт и осмотр — так корабельщики в доках только восторженно глазели и цокали языками, когда разобрали гельмпорт, там все было как новенькое. Шестерни подогнаны так, что зазоры просто не видно, кованый кардан без единого изгиба. Так что мы просто залили масло и собрали обратно. Я уверен в нашем тендере, поэтому, при таком ветре можно просто поставить стопор и идти в камбуз — судно останется на курсе.       Суп вкусный. Шемла во многих вещах достаточно расхлябанная, но эта черта делает её готовку своеобразно-вкусной — она просто сыплет подряд всё, что есть на столе в кастрюлю, и получается ароматно и наваристо. Но в ресторан, если что, её работать не возьмут — по рецепту она готовить не умеет.       — Слушай, Шемла… — я думаю, как начать серьезный разговор, а она достаточно напряжённо смотрит в ответ, — нам этот рейс уже принёс большой доход. Смотри, у нас судно приписано к Восточной столице, и до определённого объема мы можем ввозить товар беспошлинно, а этот, как его, лён, короче…       — Виссон, — Шемла смотрит на меня с улыбкой превосходства на губах, — в нём не только лён.       — Ну да, виссон. Это единственная ткань, которую не изготавливают в Восточной империи. Собственно это — предмет роскоши, купец, который нам оплатил рейс, думаю, заработает раз в сто больше, чем мы. Но тут, я тебе говорил, а ты же не интересуешься обычно, — тут она смотрит в сторону, изображая эдакий завуалированный вариант смущения, — мы положили приличную сумму в банк Лисса, теперь процентов будет хватать на обеспеченную жизнь. Я же откладывал с каждой сделки. Там накопилось много достаточно. Вот я и хотел обсудить, — я говорю сбивчиво, потому что это рубеж. После этого разговора, и уж точно, после окончания рейса, наша жизнь не будет прежней. — Я собираюсь купить небольшой остров, скорее всего у Длинного полуострова, так что тендер пригодится, можно будет иногда брать контракты, но на островах жизнь простая и не затратная.       — Я согласна. Дура. Это как раз самое сложное в разговоре.       — Шемла, тебе надо учиться…       — Ага, я собираюсь учиться, нужно будет дать образование детям, так что я готова учиться.       Она раздражённо бросает свою миску в кадку для мытья посуды и встаёт. Повисает молчание. Шемла, я знаю, ждёт от меня продолжения. Знаю какого. И это проблема.       Мы с Ёйми подобрали трёх спасшихся после кораблекрушения в открытом океане, одной из них была Шемла. Ей было лет пять наверно, — она толком ничего не могла рассказать, двое других были восточниками и ничего о ней не знали. Пришлось взять её к себе. Взять к себе, как щенка. Минуло семнадцать лет, и вот мы здесь вдвоём, а Ёйми с нами нет.       И внутри меня есть барьер. Шемла мне как младшая сестра. Ёйми вообще относилась к ней, как к родной дочери. Я вырастил Шемлу и не могу воспринимать её так, как она хочет, чтобы я её воспринимал. Чтобы моё отношение поменялось, нужно умереть, а потом воскреснуть. Ну да, это должна быть другая жизнь. И это будет жизнь без воспоминаний о Ёйми. А я так не хочу.       Позвякивание посуды заставляет меня очнуться от размышлений. Шемла стоит неподвижно, забыв о посуде, по её спине я понимаю, что она готова сорваться и наорать на меня. Но тревожит меня уже не это — к обычному продольному раскачиванию добавилось поперечное. Череда мелких нерегулярных кренов сотрясает наш тендер.       — Проклятье! Шемла на палубу!       Над нами обычные спокойные облака с редкими просветами, и ветер не изменился. Пока. Но на западе, за ютом, в той стороне, куда смотрит жерло бронзовой пушки, стена из чёрных туч, и она очень быстро растёт в размерах.       — Шторм. Шемла, проверь все люки. Бушлат. Воду в рубку и штормовой кейс.       — Да.       Сейчас не время спорить и выяснять отношения. Я убираю топсель. Иду в рубку за бушлатом, там Шемла уже проверяет задвижки ящиков. Потом мы вместе спускаем стаксель и грот. Шемла идёт к штурвалу, я же привязываюсь фалом и слежу за тем, как кливер принимает жестокий порыв ветра. Нас поглощает чёрная стена.