Нарисовал дракона — нарисуй глаз

Син отпил Спрайт и отставил бокал в сторону. Юэлун тоже отставил свой — с мартини. Ему пришлось после ужина возиться с апельсинами, чтобы сделать себе фреш; Син зачем-то принёс газировку, разбавлять которой вермут — форменное надругательство. Газировки Юэлун, впрочем, не пил в принципе. — Ты ешь слишком много мусора, — заметил он. — А ты слишком много пьёшь, — отрезал Син. — Не уходи от темы. Юэлун отвёл глаза. Переложил хвост с одного плеча на другое. — Я не могу. — Ты должен быть там, где остальные. Как они поверят тебе, если ты сидишь здесь? — Я не могу, — повторил Юэлун терпеливо, как ребёнку. — Здесь моя оранжерея. Мои цветы. Они иногда ходили смотреть. Син слушал: со сложным лицом — про наркотики и антидоты, и с интересом — про акупунктуру. Ещё были попытки поговорить про искусство, но искусство было непрактично и потому неинтересно. Юэлун был убеждён, что истинному китайцу следует знать многое;       Син Сулин твёрдо знал, что на самом деле важно лишь одно — знать, что сделать, чтобы в Чайнатауне было спокойно. — Разве цветы важнее людей? Были не только цветы, конечно. Книги. Картины из тех, о которых не клеились разговоры — несколько подлинников, несколько копий. Оружие, естественно, хотя Юэлуна вполне устраивали иглы и яд. — Не важнее, — он покачал головой. — Но им нужна забота. — А по-моему, — рассмеялся Син, — ты просто прячешься. — Разве я плохо вам помогаю — отсюда? Разве мои планы хоть раз провалились? — Ты хорош на своём месте, никто не спорит. Но если не стать чем-то большим, они перестанут тебе доверять. Если ты не с ними рядом — ты сам по себе, ты чужак, ты угроза. Здесь, у нас, всё работает совсем иначе. — Я не жалею, — поспешно сказал Юэлун и отпил забытый мартини. — Что остался один. — Ты не один. Син ухмыльнулся и отсалютовал ему бокалом. — Возвращайся, когда посчитаешь нужным. К растениям — и к нам. Но сделай, как я тебя прошу. Пожалуйста. Юэлун медленно кивнул.