rainy tiramisu

Мягкий аромат свежесваренного кофе плыл по помещению, вырываясь из открытой двери на улицу, растворяясь в запахе летней грозы. Теплота заходящего солнца ложилась на кожу тонким покрывалом, окутывая и согревая, пробегаясь прохладным ветром и снова согревая. Здания тянулись вдоль широких располосованных дорог, заглушая шум машин и разговоры людей, бессовестно скрадывая их. Дождь ударялся об горячий асфальт, отскакивая от него и собираясь в небольших ямках лужами, рябя по ним кругами. Шинобу перепрыгнула через одну такую, придерживая капюшон одной рукой и взглядом выцепляя среди магазинов любимую кофейню, добегая до козырька с помпезной вывеской и стряхивая с себя мерзкие жирные капли воды. Шинобу всегда берёт одно и то же: капучино и тирамису, иногда разбавляя устоявшуюся стабильность другим десертом или выпечкой. Её тёмные глаза бегают по заведению, обводя взглядом круглые столики из тёмного дерева и резные стулья. Барная стойка тянется почти наполовину зала, заставленная небольшими цветами и меню на подставке. Мужчина на кассе тянет улыбку, смотря необычными, почти что радужными глазами на Шинобу, что-то щебеча про её невероятно красивые черты лица и спрашивая имя. Шинобу расфокусированно смотрит на него, стараясь нащупать грань с реальностью после тяжёлого рабочего дня. — Шинобу Кочо я, — не задумываясь отвечает она, вытаскивая из кошелька несколько сотен иен. — Какое милое имя! Кочо означает бабочка, да? — мужчина выудил из тонких бледных рук деньги, быстро пересчитав их и сунув в кассовый аппарат. — Да, вероятно, — Шинобу тянет слова, чувствуя себя слишком уставшей. Она забирает своё капучино и тирамису, игнорируя душные речи кассира, которого кажется зовут Доума. Имя, конечно, ещё более дурацкое, чем у Шинобу, но ей плевать. Она садится за столик у окна, смотрит на затянувшееся брюхатыми тучами небо и помешивает свой кофе, иногда бросая усталые взгляды в сторону кассы, как будто они не значат ничего. Тирамису чудесно тает во рту, разламывается маленькой ложечкой легко, заставляя забыть о проблемах в участке и поднявшейся преступностью в Токио. Шинобу любит тирамису чуть-чуть больше капучино. Шинобу любит тирамису в десять раз больше мира. Доума садится рядом, подперев подбородок рукой и по-доброму заглядывая в тёмные глаза, сверкая белоснежными зубами и радужными зрачками скользя по бледной коже Шинобу. Он очень улыбчив и разговорчив, может вести беседы хоть целую жизнь, думается Кочо, и она отвечает на все вопросы Доумы кивком. Он хвалит её волосы, перевязанные какой-то потрёпанной резинкой в высоком коротком хвосте, её тонкие губы со стершимся нежно-розовым блеском, её аккуратные уши и тонкий нос. Шинобу без разницы, что Доума бормочет, она просто хочет доесть свой десерт и уйти домой, чтобы заснуть на несколько веков. Доума суёт ей в руки свой номер телефона, обворожительно улыбаясь и выуживая из Кочо нитями её. Шинобу не противится, типа обещая позвонить когда-нибудь-никогда, выходя под дождь из кофейни и медленно направляясь в сторону дома, сжимая в руке бумажку с красивыми цифрами. *** Шинобу почти всё равно, когда Доума покрывает её тело короткими поцелуями, когда склоняется к её шее, белоснежными зубами бороздя кожу. Она вцепляется в его плечи тонкими пальцами, сдавливая их, то отталкивая, то притягивая к себе. Доума улыбается, шепчет несуразицу, читает стихи и смеётся, когда Кочо отшучивается, выдавливая из себя усталую после трудового дня улыбку. Доума запрещает ей возвращаться к мыслям о работе, о разросшейся сети наркоторговцев, называющих себя «Демоны двенадцати лун». Шинобу искренне хочет пересчитать им рёбра, вырвать глаза, чтобы на их месте остались чёрные дыры, горизонт событий которых запестрил бы кровью. Кочо выгибается кошкой, тяжело выдыхая и подаваясь навстречу горячему телу Доумы, что продолжает любезно улыбаться, покрывая разум и кожу Шинобу жаркими речами и холодными поцелуями. Кочо не думает о проблемах, она думает о радужных глазах, о тирамису и капучино в дождливый день. Она кричит от нарастающей страстной боли и царапается до крови. Доума накрасил её ногти тёмно-фиолетовым лаком, сказав, что он подходит к её тёмным глазам. — А знаешь, Шинобу, — он дышит ей в шею, порывисто двигаясь, — твои глаза самые светлые из всех, что я видел. Да-а, определённо. — Ты дурной, ты же говорил, что они тёмные, — Шинобу выгибается, сжимая в руке атласные простыни. Доума ничего не отвечает, несколько раз толкается и выходит, тяжело дыша в губы Кочо и по-детски смеясь, падая рядом на постель и рассматривая бледный потолок. Шинобу чувствует себя по-приятному уставшей. *** Шинобу почти всё равно, когда они целуются на задних сидениях в кинотеатре, пробираясь друг к другу под одежду, пальцами пробегаясь по оголённым участкам и глуша стоны в томных поцелуях. Лицо Доумы освещено светом огромного экрана и Кочо точно видит, что он снова улыбается, что-то шепча о вечной жизни с ней в мире грёз и фантазий. Шинобу готова отдать себя ему в лапы, чтобы он поглотил её, чтобы вкусил яд её прогнившей и чёрствой души, чтобы принял её такой, какая она есть. Она практически сбежала с работы, только бы побыть с ним, только бы забыться, вдыхая запах свежесваренного кофе и тирамису, смешанного с дождем. Она тает рядом с ним, блеклым снегом располазясь по его большой груди и каждый раз засыпая, видя дурманяющие сладкие сны о далёких мечтах. Шинобу не хочет признаваться, что ослабла под натиском чувств и влюбленности, она старается верить, что всё между ними — временно и Доума лишь отвлечение от загруженных рабочих дней. Но он стал отвлечением от всего мира, тем самым плечом, на которое ты опираешься, пытаясь перевести дыхание и продолжить свой чёртов путь длиною в жизнь. Лето бежит сквозь пальцы подобно песку, рассеиваясь закатами и слабо вспыхивая рассветами, унося за собой мерную жару. Шинобу бежит по улицам в воздушном платье, чувствуя себя бабочкой, улыбаясь солнцу и порхая между людьми. Она цепляется взглядом за обожаемую кофейню, забегая туда на несколько долгих и сладких минут, чтобы посмотреть в радужные глаза и оставить на тонких губах лёгкий цветочный поцелуй нежно-розового блеска. Доума улыбается ей по-прежнему, выглядя как в первый раз, увлекая Шинобу с собой в этот отчаянный мир счастья. Шинобу чувствует себя живой, всё ещё желая навечно забыться в ярком Доуме, позволяя стать себе настоящей бабочкой. *** Шинобу Кочо сжимает в дрожащей руке пистолет, смотря в радужные улыбающиеся глаза. Её напарники скручивают одного из главных лиц нелегальной компании «Демоны двенадцати лун» — Доуму, настоящее имя которого на данный момент было неизвестно. Он был важным членом, отвечающим за импортные сорта, переговоры и безопасность наркодилеров. Шинобу морщит нос, чтобы не заплакать от душащей боли, не реагируя на колкие вопросы инспектора Томиоки. Кочо бежала по улице, чувствуя, что на её плечи давит что-то. Она чувствовала, как прошлое догоняет, обнимает со спины и вонзает в неё все свои ножи, острые, как кусающиеся зубы Доумы, блестящие, как его улыбка, переливающиеся на солнце, как его радужные глаза. Доумы не существовало никогда, его любви не существовало никогда. Он был чертовой подделкой, мифом, красивой легендой, которая оказалась льстящей сказкой. Шинобу чувствовала себя живой, когда в её тело медленно вводили отравляющий яд. Шинобу была счастливой, когда жила во лжи. Шинобу чувствовала себя защищённой, являясь открытой мишенью. Шинобу Кочо не может чувствовать, ей всё равно. Всё равно на начавшийся дождь, на тонкий аромат кофе и тирамису из обожаемой кофейни. Шинобу Кочо ненавидит тирамису в десять раз больше мира.