Стальные Крылья

      Learn 2 fly, noob!

             «Ррраз–два, ррраз-два» – я вновь, как в тот злопамятный день, размахивал крыльями, пытаясь взлететь.              – «Вот что, девонька, это – не полёт. Это гнилое сено, а не полёт!» – прямо заявил Дед, впервые увидев мои кривляния – «Неси-ка сюда свою zbroyu…».              Признаюсь, когда Дед впервые показал мне, как надевать эту необходимую каждому рабочему пони мешанину из ремней и пряжек, я несколько опешил. Вернее сказать, просто обалдел. И каждый раз, влезая в постромки, чувствовал себя не рабочей лошадкой, а… начинающим БДСМ-щиком [1]. Пони-плэй [2], мать их за ногу! Сгоряча, я было решил, что Дед – латентный извращенец, и как только я влезу в эти ремешки, начнёт охаживать меня шёлковой плёткой – но всё обошлось. Как оказалось, вся эта упряжь позволяла пони перемещать на себе груз, впрягаться в телеги, фургоны и экипажи. Правда, её наличие считалось признаком тяжёлой, не престижной работы, которую в основном делали земнопони, но выбирать не приходилось – я должен был научиться летать! К ремням на груди крепилась длинная верёвка, другой конец которой Дед ловко привязал к кольцу над дверью фургона.              – «Это не совсем то, что носят в школах для пегасов. Но нам сойдёт» – он лукаво поглядел на меня, привычно щуря глаза – «А теперь, ты должна взлететь. Верёвка ограничит высоту. Будешь учиться летать. Пока – по прямой». Он впрягся в оглобли фургона и неспешно пошёл по дороге.              Так началась моя учёба.              Ранняя осень вступала в свои права, и листья на деревьях стали облетать всё быстрее, устилая дорогу разноцветным ковром. Мы шли всё дальше на юг, в Хуффингстон. Как объяснили мне старики, это была родная деревушка Бабули, из которой простая, но очень умная девчонка-пони попала сначала в Мэйнхеттен, а затем и в Академию Кантерлота, закончив последнюю в первых рядах. Там-то она и познакомилась с видным командиром отряда Кантерлотской гвардии Санни Беррислопом, теперь решившего вспомнить своё призвание и терроризировавшего меня, как любимого новобранца. Все эти дни мне запрещено было касаться земли, и я должен был удерживаться в воздухе, пока крылья не слабели настолько, что я камнем падал на деревянную крышу. Хорошо ещё высота была не большая, иначе не избежать бы мне синяков и ссадин. Вскоре я научился неплохо парить, влекомый фургоном за ставшую привычной для меня верёвку. Количество взмахов, необходимых мне для поддержания высоты, резко сократилось и иногда я, распахнув крылья, подолгу неподвижно висел в струях по-осеннему прохладного ветра.              – «Интересно» – хмыкнул однажды Дед – «А ведь ты совершенно не устаёшь, подолгу болтаясь там, над фургоном. Многие пегасы способны парить. И быстро преодолевать большие расстояния, но после этого им приходится долго отдыхать. Они отъедаются и отсыпаются по полдня, если не больше. А вот тебе – хоть бы что!».              – «Это наводит меня на подозрение, что мы можем избавиться от этой верёвки?».              – «Да, пора бы. Ты уже не маленький жеребёнок. На шлейку возле тучки не посадишь» – Дед опять хитро сощурился и рывком отвязал надоевший мне ограничитель свободы – «А ну-ка, давай во-он к тому облаку! Сегодня будешь спать на нём!».              Сказать, что я удивился – это не сказать ничего. Спать на облаке? Что-то маячило в памяти, размытые образы про пегасов, облака, погоду… Ну что ж, попробуем! Взмахнув крыльями, я оторвался от земли и не спеша направился к ближайшему попутному облаку. Облетев пару раз плотный, как вата, ком, я с разлёту плюхнулся на него. Вернее было бы сказать, попытался плюхнуться – вместо пружинящей ваты я попал в холодный кисель, который радостно расступился под моими копытами, и я кубарем полетел вниз, оглашая округу испуганным воплем. Когда небо и земля перестали вращаться у меня перед глазами, я ещё долго отказывался спускаться с крыши фургона, дуясь на хитрого Деда. Словно он и не знал, что осенние облака холодны, насыщены водой и плохо держат на себе даже пегасов! Помирившая нас с помощью блинчиков Бабуля ещё долго ворчала на ухмыляющегося Деда, весело подтрунивающего над моими «кувырками с облака».              В таких незатейливых походных развлечениях прошли недели. Тренировки Деда не прошли даром – я уже легко рассекал воздух, проносясь мимо неторопливо движущегося фургона вперёд и назад, облетая проползающие мимо облака и даже пытаясь подталкивать их одно к другому. Хотя это выходило у меня из копыт вон плохо – длинные крылья разрезали облачную массу как нож, но это совсем меня не задевало. Я даже помогал Деду тащить нелёгкий фургон, впрягаясь вместо него и, неожиданно для себя, именно так я и узнал смысл своей кьютимарки.              Эти рисунки на крупах пони не слишком занимали моё воображение – подумаешь, тату на заднице! В моей практике частенько встречались пациенты, разрисованные по последнему писку тюремной моды, поэтому я быстро перестал замечать Бабулину деревянную трубку и копье Деда. А уж свою задницу мне вообще не приходилось разглядывать – в фургоне не было зеркала, а налетавшись за день, я частенько засыпал прямо на крыше нашего домика на колёсах, пока Бабуля, поднявшись по лесенке, не будила меня ласковым поглаживанием по крылу.              Однажды утром я решил заменить начавшего покашливать Деда и, пристегнув к ремням на боках длинные верёвочные постромки, ведущие к передней оси фургона, впрягся вместо него. Выбрав слабину двумя шагами вперёд, я взмахнул крыльями и поднялся над фургоном. Я ожидал наваливающейся на ремни тяжести и поскрипывания колёс за моей спиной, но вместо этого я почувствовал резкий рывок, едва не шлёпнувший меня об землю, а затем – странную лёгкость во всём теле. Ремни упряжи впились в тело, словно на них болтался весь наш домик, а откуда-то снизу послышались испуганные вскрики стариков. Взглянув вниз, я обомлел – подо мной, покачиваясь, висел фургон, нелепо задрав переднюю ось, за которую и были пристёгнуты постромки. Из окошек домика доносились голоса – испуганное причитание Бабули и грозный рык Деда, обещавшего обрушить гнев богини на хулиганов, переворачивающих дома приличных пони. Обалдело глядя вниз, я нервно хихикал, пытаясь сообразить, как мне поставить фургончик на место.              – «А ну опусти дом на землю, хулиганка!» – грозно прохрипел высунувшийся из окошка Дед. На его голове красовалась большая кастрюля, из-под которой грозно топорщились усы – «Слышишь? Спускайся немедленно!». Зрелище было настолько комичным, что я не выдержал и начал хохотать во весь голос, размазывая слёзы по щёкам. От моего смеха фургончик стал подпрыгивать, каждый раз издавая звон, как свинка-копилка.              – «А вот счаз я тебя ремешком-то!» – как ни странно, угроза подействовала, и я спланировал вниз, шлёпнув фургон на землю. Он удачно встал на все четыре колеса, снова издав звук бьющейся посуды и переворачивающейся мебели. «Ох, как неловко получилось-то…».              – «Простите, я не знаю, что вдруг произошло!» – взволновано сказал я, толкая дверцу фургона. Она поддавалась плохо, по-видимому, заваленная рухнувшей мебелью, и из-за неё доносилось сердитое ворчание Деда. Мне почему-то сразу расхотелось открывать этот «ящик Пандоры» – хриплый голос деда напоминал рычание нашего ротного, и это сходство явно не сулило мне ничего хорошего. Наконец, дверь распахнулась, и на пороге вырос дед, чей вид снова заставил меня нервно хрюкнуть от смеха. На голове его по прежнему красовалась красная в горошек кастрюля, вместе с встопорщенными усами придававшая старому вояке лихой и даже грозный вид.              – «Я решил потянуть фургон, но вдру-у-у…» – закончить я не успел. Изо рта Деда грозно свисал длинный полотняный ремень, и желание продолжать разговор у меня резко пропало. Развернувшись, я попытался дать дёру, но копыто старика ловко пришпилило мой хвост к земле, и вскоре мои филейные части ощутили на себе всю тяжесть совершённого проступка.              Наконец, вспомнив про крылья, я резким взмахом поднял себя в воздух и выдернул хвост из крепкой хватки старика. Потирая немилосердно горящую задницу, я полетел в сторону пролетавших неподалёку тучек. Аккуратно спланировав, я прилёг, засунув попу в мокрую прохладу осеннего облака, и отказывался слезать оттуда до следующего утра, обиженно обфыркивая ходившего внизу Деда. Наконец, мне надоели сырость и холод осеннего неба, и я спланировал к вновь подошедшему под облако старику. Минуту мы стояли неподвижно, глядя друг на друга, пока Дед рывком не притянул меня к себе и не обнял, поглаживая по гриве. Внезапно для себя, я обхватил его шею и разревелся. Это было настолько неожиданно, что я чувствовал только безмерное удивление, пока моё тело всхлипывало у него на плече. «Интересно девки пляшут» – пронеслась тихая мысль – «Что же в её жизни такого происходило, что могло бы вызвать подобную реакцию?». Шмыгая носом, я прижался к морщинистой шее старика, продолжавшего ласково гладить меня по голове, и закрыл наполненные слезами глаза.              – «Поплачь, поплачь» – приговаривал Дед, крепко прижимая меня к себе – «Ты не сердись на старика. Всего-то ничего тебя знаю – а уж ты мне как дочка стала. Не сердись…».              – «Да я не…» *всхлип* «Я не…» *шмыг* «Не сержу-у-у-усь» пробубнил я в его шерсть – «Прости меня, деда…».              – «Ну, будет тебе, будет. Я уж весь мокрый» – и правда – на нас уже давно капали крупные, холодные капли собирающегося дождя.              В фургончике уже ничто не напоминало о произошедшем разгроме, мебель и посуда уже были расставлены по своим местам. Увидев меня, хлопотавшая вокруг стола Бабуля привычно всплеснула копытами и порывисто обняла меня. Получив прощение стариков, я немного повеселел, и мы вновь, в который раз, уселись вокруг стола. Принесённые мной из леса ягоды пошли на варенье, которое заботливая Бабуля понемногу добавляла в чай, каждый раз с улыбкой посматривая на меня. Может, её воспоминания были связаны с этими ягодами? Или её веселил тот малиновый запах, навсегда въевшийся в мою шерсть и дававший о себе знать при каждом волнении и физических нагрузках? Я этого не знал, и просто тихо пил чай, наслаждаясь шипением старенькой керосиновой лампы над столом, стуком дождя по крыше и негромкой беседой со стариками.              – «У нас есть две дочки» – между тем, рассказывала Бабуля – «И обеих мы вывели в пони! Грасс – наша старшенькая. Хорошая девочка, умная и послушная. Она устроилась работать в Кантерлотский Замок, горничной. Жаль конечно, что она не пошла по моим следам, в медицину, но раз уж ей доверено прислуживать нашим богиням – то я и слова худого не скажу». Отпив из чашки, Бабуля с улыбкой покосилась на Деда – «А вот младшенькая, Кег – вся в Деда. Строптивая, непоседливая, да ещё и пегас – просто огонь! Они с Дедом так и не ужились, вечно цапаясь по пустякам, пока в один прекрасный день Кег не собрала вещички, и не упорхнула в Клаудсдейл. Она ведь у нас пегас! Хоть пишет иногда…» – она вздохнула.              – «Но они хотя бы вас навещают?» – тихо спросил я. Ответом мне стало неловкое молчание – «Вот поэтому вы тронулись в путь?».              – «Они пишут всё реже и реже. А навещать перестали давным-давно» – по щеке Бабули скатилась маленькая слеза, блеснувшая жемчужиной в свете старенькой керосинки. Порывисто поднявшись, я обошёл стол и крепко прижал к себе обоих стариков, для верности обхватив их своими крыльями.              – «Я никогда не брошу вас! Слышите? Вы подобрали на дороге не знакомую пони, и даже узнав о том, что с ней что-то не так, вы остались по-прежнему добры! Даже если нас разведёт судьба – я всегда буду помнить вас! Я буду вам третьей, самой лучшей дочерью!» – выпалил я на одном дыхании. Какое-то очень тёплое чувство, которому я не мог дать названия, возникло в моей груди, когда я сидел вот так и обнимал этих стариков. Мы ещё долго пробыли в таком положении, слушая стук капель по крыше фургона. Наконец, Бабуля разомкнула объятья и поцеловала меня в щёку.              – «Спасибо тебе, доченька. Видать там, в Сталлионграде, тебе сложно пришлось, раз ты не веришь больше в доброту пони вокруг тебя. Мы же видели, как ты пряталась каждый раз, когда мы встречали повозки и дилижансы, а от пегасов чуть ли не забивалась под фургон!» – она грустно улыбнулась и покачала головой – «Поверь, пони Эквестрии хорошие. Не все они добрые, не все – честные, но тут никто не захочет причинить тебе зла».              – «Я тоже никому не хочу причинять зла. Но что-то недоброе происходит со мной, и я хочу выяснить – что именно» – я сел, сжав голову копытами – «Почему меня чуть не утопили в реке? Почему у меня в сумках столько непонятных вещей? Почему приглашение на учёбу написано в стиле «Да если бы не приказ – мы бы рядом с тобой даже srat’ не сели!»? Как это всё связано?».              – «Знаешь что, дочка ? Не мучай себя понапрасну. Я думаю, всё разрешится со временем. А ежели нет – я всё ещё сотенный гвардии Кантерлота!» – залихватски выпятил грудь Дед – «Хоть и бывший! Черкну кому надо во дворце – тебя и примут. А с твоей кьютимаркой – и подавно! Думаешь, есть ещё пегасы, способные поднимать такие тяжести? Там есть умные головы. Они помогут!».              – «Ну, вот на этом остановимся!» – подытожила Бабуля, приворачивая лампу так, что в ней еле теплился крохотный язычок пламени.              – «А теперь, мои хорошие – живо спать!».              

***

             Однажды вечером, вновь везя фургон, я заметил, что холмы и перелески уступили место по-осеннему голым полям, усеянным снопами сжатых злаков. Я не мог определить, что за культуры выращивали пони – да не очень-то и стремился сделать это. Судя по выпечке Бабули Беррислоп, они выращивали рожь и пшеницу, но я вряд ли бы отличил одно от другого в первозданном виде. «Не очень-то и хотелось!» – фыркнул я – «Если только я не собираюсь стать фермером вместе со стариками». Но я чувствовал, что меня ждёт другая судьба, нежели обработка бескрайних полей.              – «Ефо один пеехот – и мы на мефте. Хуффингстон. Теефня, хде ходилафь Лиф. Офятем там на фтахофти» – прошамкал вернувшийся от реки Дед. Он догонял фургон, неся во рту котелок, наполненный водой, поэтому мне пришлось напрячь воображение, чтобы понять, о чём он говорит. Улыбнувшись, я покосился на заходящее солнце, и мягким движением попытался забрать у него котелок, взявшись зубами за свободную часть ручки.              – «Эй, не ффитай меня фтахой хасфалиной!» – возмутился он и, мотнув головой, легко выдернул у меня котелок – «Я ещё могу попофоть пагу пизонов, дофенька! И уф тофно фпрафлюфь ф котлом!».              – «Можешь, можешь! А ещё ты можешь болтать, пока не вспомнишь, что каша без воды не свариться!» – высунувшись из окошка, серая земнопони погрозила Деду копытом – «Скраппи уже знает, что тебе не терпится добраться до деревни, вот и решила тянуть фургон всю ночь. А ты, старый, всё воду принести не можешь!». Похоже, что старики были взволнованы скорым приездом в родные для Лиф края, и ворчали чуть ли не каждую минуту. Сварив кашу, Бабуля остановила фургон и погнала нас мыть копыта. После ужина, она долго рассказывала забавные истории из своего детства, пока утомлённый Дед не задремал, положив голову на стол. Я посмеивался, слушая забавные истории из жизни молодой и наивной кобылки, которой была Лиф Беррислоп, и смотрел на пламя лампы, пляшущее в старых глазах бабули. Она заново переживала произошедшее, и я радовался вместе с ней, испытывая непередаваемое чувство сопричастности к чужой радости. Хотя – уже не чужой. Ведь я всем сердцем желал стать для них кем-то, неважно – сыном или дочерью, раз уж меня закинула в это тело непонятная сила, и радости и печали Бабули отныне были и моими. Наконец, наговорившись, мы растолкали Деда, и я стал желать моим новым родственникам приятных снов. Уговорившись, что я разбужу их на рассвете, я терпеливо выслушал просьбы надеть шарф, не усердствовать и держать ноги сухими, после чего с улыбкой вышел в ночь.              Ночное небо раскинулось над моей головой, неторопливо покачиваясь в такт с шагами. Я мерно шагал по дороге, везя за собой поскрипывающий фургон, в котором спали притомившиеся старики. Я нарочно отпросился у них в эту ночь для того, чтобы хорошенько подумать над всем, что произошло со мной за эти дни. Сердце сжималось в непонятном предчувствии, и, чтобы не беспокоить стариков, я отговорился бессонницей, предложив тянуть фургон до самого утра. Полная луна ярко освещала мой путь, а в голове постепенно стягивала прутья упругая стальная клетка. Я начал чувствовать её, падая на холм возле леса. Каждый день, я чувствовал, как она сжимается, подтягивая друг к другу свои гибкие стальные прутья, сжимая в замок принадлежавшую мне память. Словно чужая воля сковала мой мозг, запрещая вспоминать прошлое и заставляя жадно впитывать настоящее. Она разрешала мне учиться, но не разрешала оценивать происходящее. Словно я был игрушкой, инструментом в чьих-то цепких руках.              Эта мысль должна была бы вызвать во мне злость, но я почувствовал только незначительный дискомфорт, через мгновение смытый мыслями о будущих проблемах. Как меня примут в Хуффингстоне? В дороге я мог прятаться от проезжающих мимо нас, но как только мы прибудем в эту деревню, мне придётся тесно общаться с совершенно незнакомыми мне пони, и не факт, что они будут ко мне добры, как Беррислопы. А если меня обнаружат пегасы? Бабуля говорила о том, что они не переносят выходцев из Сталлионграда… Вопросы, вопросы, вопросы. И ни на один из них я не мог получить ответ, даже если бы очень захотел. Клетка лишила меня воли к мышлению и прогнозированию. На секунду, я испугался. «Шизофрения! Растительное существование!» – но через секунду страх ушёл, сменившись вялой апатией. На железную клетку накинули тёмный бархатный полог, скрывающий все сомнения и страхи, оставляющий только одну, довлеющую надо мной уверенность – когда придёт время, мне скажут, что делать.              

Примечания к части:

       [1] БДСМ – субкультура извращенцев, фанатеющих от доминирования, связывания и порки. [2] Pony-Play – ребята из БДСМ играют в лошадок. Аж чемпионат запилили, с хвостами и копытами.