Стальные Крылья

      Первый контакт.

             Животные меня боялись. Я понял это за пару дней пребывания в Хуффингстоне, но не встречаться с ними я не мог – для этого мне нужно было сделаться либо невидимкой, либо – испариться. Сложно было даже пройти по улицам деревни, не говоря уже о том, чтобы быть незаметным. Как только я приближался к ферме Салт Креккера, все животные начинали метаться по загонам и пастбищу, оглашая округу мычанием, лаем и чириканьем. Лишь старый пёс Буггурт, живший в этой семье на протяжении уже двух поколений, оставался рядом с хозяином и его сыновьями, но делал он это явно через силу, скуля и прячась за ногами хозяев. Лишь стоило мне взлететь, как птицы, вьющие свои гнёзда в окрестностях деревни, с паническим писком разлетались кто куда, забиваясь под кровлю домов и прячась в кронах деревьев. Я не мог найти объяснение этому феномену. Дикие животные, свободно живущие в лесах, не обращали на меня ни малейшего внимания, а некоторые – даже пытались закусить мной, как впервые встреченный месяц назад волк. Даже кот, напавший на меня в красном фургончике Беррислопов – и тот куда-то пропал после нашей потасовки, к большому сожалению Бабули. Мне оставалось только одно – поменьше шататься по Хуффингстону. Не хватало мне ещё окончить свою жизнь на костре… или весах. С уткой в обнимку.              Близилась зима, и наша жизнь в Хуффингстоне понемногу наладилась. Или устоялась. Дед Беррислоп по-прежнему гонял меня на ежедневных занятиях, нередко продолжавшихся с утра до позднего вечера. Каждое утро мы поднимались с восходом солнца и в любую погоду, несмотря на дождь и ветер, отправлялись на скошенный луг. Это место очень быстро превратилось для меня в подобие плаца и пыточного застенка в одном флаконе – Дед не давал мне ни малейшей поблажки. Грозно топорща усы, криками и насмешками он гонял меня над лугом, заставляя то спускаться к самой земле и висеть над ней, не совершая ни малейшего движения крыльями, то требовал подняться над лугом и раз за разом облетать десяток облаков, каждый раз – в разном, одному ему известном порядке. Кутаясь в поношенный плащ из тяжёлой, непромокаемой ткани, он задумчиво грыз в зубах веточку дерева, периодически оглашая луг лютой смесью из русских (которые я уже понемногу считал Сталлионградскими ) и английских фраз. Здесь этот вполне знакомый мне язык назывался Эквестрийским, и был широко распространён даже за пределами страны пони.              – «Krylo! Крылья держи ровно! Перьями не черти! Не на параде, tvoyu mat’!» – неистовствовал он каждый раз, когда я, до судорог в спине напрягая выворачивающиеся крылья, в очередной раз пытался приземлиться точно по центру сложенного из тюков соломы квадрата. Резкий боковой ветер и тяжёлые мешки, свешивающиеся с плеч и спины, никоим образом не облегчали мою задачу, а мелкий, но надоедливый дождь превращал крылья в тяжёлые, мокрые простыни. «Почти… Почти-и-и-и-а-а-а-аааай!» – резкий порыв ветра нередко швырял меня на землю, и крылья с ногами вперемешку торчали из колючей, мокрой соломы. Выгребшись из разворошённых вязок, с соломой, застрявшей в волосах, я виновато брёл к Деду, таща за собой тяжёлые мешки.              – «Nahrena nahrenachil dohrena? Rashrenachivay nahren!» – звучит несколько не в тему, но Деду крайне нравилась эта «многоэтажная» конструкция, означающая, что мне нужно распутывать верёвки на плотной, широкой сбруе, обхватывающей моё тело от груди до хвоста, выпутываться из перекрутившихся на мне мешков… И начинать всё заново.              Если Дед оставался доволен моим прогрессом, то мы заканчивали занятия, собирали раскиданные от частых «неудачных приземлений» тюки соломы и шли домой, где нас уже ждала Бабуля Беррислоп. Каждый раз добрая старушка с неудовольствием посматривала на большие примитивные часы, размашисто двигавшие маятником над её кроватью, и принималась собирать на стол. Готовила она просто замечательно, хотя я и не мог сравнить её стряпню с плодами трудов других пони – столовались мы по-прежнему в красном домике на колёсах. Старый дом, принадлежавший некогда большому семейству Беррислоп, отошёл другому семейству, переселившемуся в деревню лет десять назад. Как я понял из разговоров Бабули, это была обычная эквестрийская практика – бесхозный дом через непродолжительное время заселялся вновь. Выехавшие жильцы очень редко предъявляли права на старый дом, и даже считали хорошим тоном уведомить местные власти об освобождении занимаемой жилплощади. И мы, поприветствовав новых жильцов старого дома, «припарковали» наш вагончик под деревом на краю деревни, соорудив из одолженного радушными сельчанами тента небольшую веранду. В хорошую погоду именно она становилась нашей кухней, на которой по утрам и вечерам гудела железная печь. Еда, которую я с жадностью поглощал до и после каждой тренировки, была довольно проста – жареные или варёные овощи, каши, салаты и чай с домашней выпечкой. Большинство продуктов мы получали от местных жителей, которым я помогал в их довольно нелёгком труде.              Будучи городским жителем, только в этой деревеньке пони я по-настоящему понял, как труден и монотонен сельский быт. Глядя на земнопони, работавших от зари до заката, я проникся к ним чувством глубокого уважения за их трудолюбие, усердие и выносливость. Понячее население деревушки было разным по характеру, возрасту и воспитанию. Среди радушных и немного наивных тугодумов встречались задиры, скромники, и даже имелась своя, местного разлива знаменитость. В первый же день я услышал историю про великую и могучую волшебницу, не раз спасавшую страну от великих бедствий и странствующую по Эквестрии в поисках зла, которое она собиралась искоренить. «Эльминстер и Мерлин в одном флаконе!» – опрометчиво фыркнул я, за что сразу же впал в немилость у местной задиры – Свитти Грасс. Она была пегасом, ответственным за погоду над Хуффингстоном. Уже позже, я понял, что допустил промашку, попытавшись по уже устоявшейся привычке сныкаться за домом при виде пролетающего пегаса. Легковозбудимая, резкая как оса, жёлтая зараза всё-таки заметила и выследила меня, а моя реакция сразу же поставила меня на место аутсайдера в её жизненном списке ценностей. Несмотря на сладкое название, эта стервочка сразу же решила расставить всё, что у неё было, над всеми известными ей буквами алфавита, и с удручающим постоянством принялась меня шпынять. Я не обижался на выкрики и насмешки в мой адрес, а вот камни в тюках соломы стали для меня неприятным сюрпризом и мне приходилось перетряхивать все свои принадлежности всякий раз перед тренировкой. Деда она побаивалась, а вот я стал для неё отличной отдушиной в скучной деревенской рутине. Ну да я не обижался. Я уже перестал на что-либо обижаться. В начале, меня немного волновало, что Грасс сообщит обо мне «куда следует», после чего мне придётся прятаться от комиссии недовольных пегасов, желающих узнать, куда же делась их «не слишком ожидаемая» ученица. Но всё обошлось – проходил день за днём, но никто из её «начальства» не заинтересовался появлением в одной из деревенек юга нового пегаса. Вскоре, у меня возникло подозрение, что занятие, которым так гордилась Свитти Грасс, не самое почётное у пегасов Клаудсдейла, и я выбросил её из головы.              

***

             Наступила зима. Снежок, начавшийся поздним вечером, перерос в настоящий снегопад, пронзительный осенний ветер стих, и снег медленно и неслышно укутывал землю в белый саван зимы.              – «Что с тобой, дочка?» – спросил меня Дед, когда я сидел и молча смотрел в засыпаемое снегом окно – «Я погляжу, тебе не нравится зима?». Я вежливо улыбнулся, прижался к его боку и вновь перевёл взгляд на заиндевевшее стекло. Со мной уже давно происходило что-то неладное. Я старался как мог, скрывая это от окружающих, но всё чаще и чаще ловил на себе озабоченные взгляды знавших меня пони. Даже моторная, вечно возбуждённая Свитти Грасс, больше не доставала меня, ограничиваясь ехидным «Бууууууууу!», пролетая мимо меня. А мне… Мне было всё равно. Я чувствовал, что мои воспоминания никуда не делись, что они по-прежнему со мной – но желания вспоминать что-либо уже не было. Каждый день был наполнен чувством повседневности, каждое событие лишь откладывалось в голове как факт, не вызывая никаких эмоций. Эмоций… Отсутствие эмоций и желаний постепенно превращали меня в механическую куклу. Кукла ходила, говорила, помогала Креккерам таскать тяжёлые повозки и не приближалась к ферме, молча выслушивала становящиеся всё более редкими подколы и придирки Грасс, мягко улыбалась в ответ на вечерние рассказы Бабули… А внутри была пустота. Где-то там, в этой пустоте, кто-то бил тревогу и кричал, бросаясь на стены клетки в попытке расшевелить, растормошить, разозлить – но всё без толку. День сменялся днём, и я иногда замечал, что Бабуля Беррислоп украдкой утирает слёзы, считая, что я этого не замечаю. Вот и сейчас, я ничего не ответил Деду, а лишь прижался и молча обнял его.              Я начал засыпать.              – «Кто ты? Зачем ты здесь? Кто привёл тебя?» – настойчиво спрашивал женский голос. Открыв глаза, я увидел лишь серые тени, подрагивающие и искажающиеся на ветру. Моих стариков нигде не было видно, а знакомые предметы, которых я пытался коснуться, рассыпались чёрной трухой, с шорохом исчезавшей в темноте. Воздух нёс мимо окошка клубы серой, жирно блестящей пыли, напомнившей мне… Но сосредоточиться и вспомнить, где же именно я видел этот порошок, мне не давал голос, звучащий, казалось, со всех сторон. Он отражался от стен фургончика, тонувшего во мраке и освещавшегося только тусклым светом окон, пробирался в мою голову и раз за разом повторял одни и те же вопросы:              – «Кто ты? Зачем ты пришёл? Зачем ты это сделал?».              Не в меру любопытная личность не унималась, вопросы сыпались всё чаще и чаще, а голос становился всё более угрожающим, пока не перешёл на крик, громовыми раскатами сотрясавший пространство вокруг меня.              – «ТЫ – ПАРАЗИТ! ТЫ – ЧЕРВЬ, ПОКУСИВШИЙСЯ НА ДУШУ ОДНОЙ ИЗ НАШИХ ПОДДАННЫХ! МЫ ПРИГОВАРИВАЕМ ТЕБЯ К ССЫЛКЕ ВО ТЬМЕ – НАВЕКИ! НАВЕКИ! НАВЕКИ!».              Выкрикнув последние слова, голос затих, и лишь вдалеке, заглушаемый шорохом пыли, раздавался еле слышный звон, словно тонкие стальные трубочки, сталкиваясь, плясали на ветру. Вскочив, я пинком распахнул дверь тёмного фургона и вывалился из этого неподвижного серого сумрака. Ветер с наслаждением бросил мне в лицо охапку серой дряни, зашуршал в развевающейся гриве, заполоскал косички хвоста. Звон раздавался всё дальше, где-то в лесу, и я бросился на этот звук, спотыкаясь и проваливаясь по колено в серый снег. Добредя до деревьев, я остановился. Ветер стих, но серый снег становился всё глубже, я проваливался в него по самое брюхо, при каждом прыжке вздымая клубы блестящей пыли. И впервые с момента появления в этом странном мире, меня охватила злость.              – «Что, думаешь, остановишь меня посыпав графитом, тварь?» – орал я, грудью раздвигая серые сугробы – «Решили поиграться в некромантию, сволочи? Да я вам всем глаза через нос высосу, мрази! Убийцы! Паразиты!».              Задыхаясь и крича, я пробирался на звон. Позванивание множества трубочек постепенно сливалось в двойное диссонансное «динь-динь», глухое и надтреснутое. «Словно усталое сердце» – успел подумать я, вырываясь из серых сугробов на поляну. Чёрные стены деревьев, матовая седина просвечивающего сквозь них неба – и дверь. Белоснежный проём на угольном снегу в обрамлении извитых колонн. Проваливаясь в сугробы, я двинулся в сторону этой двери, чувствуя себя роботом Вертером. – «Миииеееелоооофооооон!» – осклабившись, прохрипел я, вспомнив робота Вертера – «Ха! Ха! Ха! Счаз я выле…». Договорить я не успел.              Справа от меня, из леса, медленно выходила фигура пони, белеющая на фоне чёрного снега. Шатаясь, она тяжело тащилась в мою сторону, раскачиваясь при каждом шаге. Голова, шея, спина – всё было засыпано тяжёлым тёмным снегом. Наконец, не успев отойти и пяти шагов, фигура упала, а вместе с ней – оборвался и звон, затихавший при каждом моём прыжке к белому провалу.              «Дед».              Внезапно, белый проём стал исчезать, всё быстрее и быстрее затягиваясь чернотой, словно кто-то закрывал его от меня. Я был уверен, что мог добежать до него, но…              «Дед!».              Отвернувшись от белого прямоугольника, я бросился назад.              – «Да пошли вы все в jopu!» – заорал я, подныривая под лежащего деда – «ЭрПэГэшники херовы! Перед выбором меня решили поставить?! Да я даже выбирать не собираюсь!». Взвалить его себе на шею оказалось очень не просто, но глубокий сугроб, в котором он лежал, позволил мне засунуть под него сначала голову, затем шею, и наконец, перекатить его себе на спину. С трудом разогнув передние ноги, я повернулся и изо всех сил взмахнул крыльями, бросая себя в сторону закрывающегося прохода. Белый свет истаивал, затягиваясь чернотой, и лишь в последний момент, неуклюжим прыжком мне удалось заскочить в узкую белую щель.              – «Бляяяяяяяяяяяяяя!» – опора под моими ногами исчезла, резавший глаза белый свет тоже, и мы, вращаясь, полетели во тьму. Я почувствовал, как тело Деда тяжело соскользнуло с моей спины, но в последний момент, извернувшись, я вцепился в него всеми четырьмя ногами и распахнул крылья. Удар о воздух был настолько силён, что мне понадобились недюжинные усилия, чтобы не выронить тяжёлого старика. Тяжело взмахивая крыльями, я висел в чернильной темноте, чувствуя, как холодный ветер пробирает меня до костей. Липкий снег делал крылья всё тяжелее и тяжелее, а струи холодного воздуха, казалось, стараются оторвать меня от моей ноши. Тьма, снег и тяжесть неподвижного тела подо мной – не об этом ли говорил проклятый голос? Изгнание во тьме, значит? Умно, умно! Преступник, навсегда заключённый с телом жертвы – очень изобретательно придумано, а главное – со знанием дела! Снижение не требовало больших усилий, поэтому у меня было время обдумать ситуацию. Я вновь был способен полноценно мыслить, строить планы и вспоминать прошлое, и это ощущение захватило меня целиком.              Мы снижались в темноту. Периодически в разрывах туч мелькал огромный, серебряный диск луны, и пятна света выхватывали из темноты под нами лес, чёрными пальцами ветвей угрожающе тянувшийся к небу. Где-то впереди, я видел, лежало пустое пространство, как озеро блестевшее белым снегом. Внезапно, в темноте загорелся огонёк. Дрожащая и пропадающая точка жёлтого света придала мне сил, и, заработав крыльями, я ринулся к нему. Пятен света становилось всё больше и больше – я надеялся, что эти огни предназначались нам, и тянулся к ним, всё больше набирая скорость. Наконец, снизившись, я увидел цепочку четырёхногих фигурок, освещённых светом факелов и фонарей, бредущих по заснеженному полю. Внезапно, ветер стих, небо постепенно очищалось от тяжёлых туч, и фигурки зашагали бодрее. Выполнив вираж, я пронёсся над пони, поднятым ветром сбросив с Солт Креккера его знаменитую остроконечную шляпу. Под ободряющие крики, донёсшиеся сзади меня, мы понеслись в деревню, ориентируясь на огромный костёр, мелькающий где-то впереди. Небо над нами продолжало расчищаться, и в просвете туч я увидел лихорадочно мечущуюся фигурку, яростно пинавшую тяжёлые, неповоротливые комки снежной ваты. Это надо же – Свитти Грасс решила придти к нам на помощь? Не ожидал…              Но раздумывать над прихотливостью судьбы времени уже не оставалось – мы влетали в деревню. По улицам подо мной скакали фигурки пони, лихорадочно тащивших дрова к деревенской площади, на которой, ревя и сыпля искрами в ночное небо, ревел исполинский костёр! Щелчки сырого дерева отражались от стен домов, как выстрелы, а пара ответственных пони следила за вылетающими из огня угольками, длинными лопатами закидывая их обратно в огонь. Сопя как змей, я приземлился перед группой пони, собравшихся вокруг костра. В одном из них я узнал Бабулю, с отчаянным криком бросившуюся к нам. Опустившись, я положил Деда на снег и помахал подскакавшим к нам пони. Чувствуя внезапно накатившую усталость, я не мог даже сопротивляться, когда кто-то повёл меня прочь от костра, в тепло большого дома. Постоянно оглядываясь через плечо, я видел Деда, которого несли на импровизированных носилках аж шестеро добровольных помощников. На все мои слабые попытки вырваться и подбежать к носилкам мне отвечали лишь добродушным подталкиванием, а затем окружили со всех сторон, и, облегчённо переговариваясь, повели в дом.              Позже, отмокая в огромной бадье с горячей водой, я узнал, что случилось.              – «Вечером, к нам прибежала Лиф» – рассказывала матушка Креккер, подливая из большого железного ведра горячей воды – «Она рассказала нам, что ты внезапно пропала, и Санни отправился тебя искать. Глянули мы в окно – а там ночь, вьюга метёт и ветер завывает. Поверишь ли – все, как один, вышли на поиски! Развели костёр побольше – вдруг ты полетишь, да и заметишь…».              Я низко опустил голову притворяясь, будто хочу окунуться поглубже. Похоже, каждый пони в этой деревне помнил, что у меня есть крылья, а из моей тупой головы этот факт вылетал постоянно, если не сказать больше. «Однажды моя забывчивость втянет мою же задницу в крупные неприятности…».              – «Мои-то вернулись уже. Продрогли, теперь отогреваются у костра. Кажись, кто-то даже сидр притащил, теперь всю ночь гулять будут, празднуя ваше спасение» – она недовольно нахмурилась – «Я уж им сказала, чтобы тебя и Деда не дёргали, отдых вам надобен!».              В очередной раз подлив мне горячей воды, она потрепала меня по гриве и вышла. Окунувшись по самую мордочку, я довольно забулькал горячей водой. Как хорошо было быть в тепле…              

***

             Дед серьёзно болел. Только через пять дней он смог открыть глаза. С той тяжёлой ночи мы с Бабулей по очереди дежурили возле его постели, поя травяными настоями, кормя и убирая за ним. Я видел боль в его глазах – эту боль я видел много раз. Старый, сильный вояка страдал от внезапной беспомощности и стыда, что двум женщинам (ну, или полутора , если быть до конца честным) приходится кормить и обтирать его, как маленького ребёнка. Стараясь смягчить эту боль, я обнимал его, гладил его по гриве и шептал слова благодарности за спасение из объятий ночи. Мы договорились с Бабулей не сообщать ему всех подробностей произошедшего.              Для жителей Хуффингстона, не избалованных новостями и событиями, Санни Беррислоп стал новой местной знаменитостью. Моя история о глупой кобылке, потерявшейся в буране и героически спасённой Дедом, прошла на удивление гладко и стала официальной версией, устроившей практически всех. Конечно, наиболее проницательные пони, такие, как старики Креккеры, пытались задавать мне очень неудобные вопросы, но страдальческое выражение мордочки и слёзы на глазах довольно скоро научили их не затрагивать больную для меня тему. Но с Бабулей такой фокус не прошёл…              – «И в этот момент я увидела, что дверь эта стала закрываться гораздо медленнее. Я не знаю, что это значит, Бабуля. Почему с Дедом на плечах мне удалось доскакать до двери по глубоким сугробам гораздо быстрее, чем без него? Может, это испытание какое-то?».              – «Ох, доченька, не знаю я, что это могло быть» – печально вздохнула Бабуля, заботливо поя Деда из чашки тёплым чаем – «А скажи… Почудиться тебе это не могло?».              – «Конечно могло! А падение с ohrenennoy высоты тоже привиделось? Я ж тогда его чуть не выронила, когда крыльями махать стала. Да и снижалась так, что деревенских чуть по снегу не раскидало, когда мимо пролетала – так мы разогнались! Им это тоже показалось?».              Дед снова застонал, сипло закашлял и выпростал переднюю ногу из-под одеяла, стараясь прикоснуться ко мне. Очнувшись, он был слишком слаб, чтобы говорить, даже в своей немногословной манере, но каждый раз он слабо улыбался, когда я оказывался поблизости. Стиснув своими копытами его ногу, я продолжил самобичевание:              – «А как я там вообще оказалась? Мы с Дедом мирно прикорнули у окошка, а открыла глаза я уже там. Ты же не думаешь, Бабуль, что я poperlas в лес по своей воле, да ещё и на ночь глядя? Для чего – чтобы рискнуть его жизнью? Да я скорее отгрызу себе ноги, чем причиню вам боль!».              – «Нет конечно… Но что мы могли подумать? Мы все придремали, а когда проснулись – тебя уже и след простыл. Вот Дед и пошёл в лес, тебя искать. Слава Богиням, что ты его нашла…» – Бабуля снова потрясённо нахмурилась, кладя на лоб Деда холодное полотенце – «Но тогда всё становится совсем непонятным. Как же ты могла найти его, если в этот момент ты находилась… где-то не здесь?».              – «Не знаю!» – я вскочил, и нервно прошёлся по фургончику, по пути понюхав отвар, приготовленный Бабулей для Деда. «Фууу, ну и гадость!». Дед вновь забулькал, захрипел, зайдясь в приступе сотрясающего тело кашля. Прислушавшись, я оттеснил Бабулю от постели больного к выходу и поманил за собой на улицу.              – «Его состояние ухудшается» – сказал я без обиняков и положив большой конский болт на свою «конспирацию» – «Судя по кашлю, я бы предположила пневмонию, причём – как минимум. Ещё мне не нравится то, что он слишком мало… выделяет из себя – как бы к ней не присоединился пиелонефрит… Нужно срочно доставить его в больницу!».              Глаза Бабули расширились в испуге и изумлении.              – «Но, доченька… Почему ты думаешь, что…» – невнятно забормотала она в испуге – «Откуда ты…».              – «Потом! Всё потом!» – я властно повёл копытом. Вот ведь чёрт, за столько лет работы этот жест стал для меня привычным, и по той же привычке, я использовал его и тут, словно разговаривал с родственниками очередного больного. Но этот «больной» был на данный момент одним из самых дорогих мне существ, и я не собирался ждать и смотреть, как он угасает.              – «Ему необходимо срочно попасть в больницу! Одними настоями мы его не вытащим, ему необходим курс лечения под руководством настоящего врача!». Обойдя Бабулю, я приоткрыл дверь в фургон и, обернувшись, тихо прошептал:              – «Это я виновата в его болезни! И что б мне остаться в том страшном месте, если я не приложу все силы, чтобы спасти его!».              

***

             Утро встретило нас ярким солнцем. Снежные тучи, разогнанные при нашем спасении Свитти Грасс, растаяли без следа, а новые пока не поступали с фабрики Клаудсдейла, где, видимо, ещё не знали о приключившейся у нас неприятности. Жёлтая пегаска, хохоча, скакала по нескольким оставшимся облачкам, обдавая проходящих под ней жителей деревни градом снежинок и совсем не торопилась лететь за следующими. Виной тому была снежная буря, свирепствующая на юго-востоке Эквестрии, на устранение которой и были брошены все свободные пегасы облачного города.              С самого утра, я бодро носился по деревне, собирая необходимые мне вещи и заручаясь помощью других пони. Новость о том, что «герою Хуффингстона» необходима срочная помощь врача, распространилась среди жителей быстрее пожара. Своего врача в деревне не было уже давно, а ближайшая больница находилась в небольшом городке Боусвиль, отрезанного от нас полосой непогоды. Поэтому мой план – перенести домик Беррислопов в Понивилль – был признан диким и сумасшедшим. Но за неимением другого выхода Хуффингстонцы не стали отказывать мне в помощи и, с умилившей меня немецкой обстоятельностью, принялись собирать нас в дальнее путешествие.              Этот план пришёл мне в голову поздно вечером и вызвал взрыв паники у Бабули и грозно нахмуренные брови Деда. Но другого выхода у нас просто не было.              – «Мы отрезаны от поселений юга и востока страны, если верить Свитти Грасс» – обстоятельно втолковывал я старикам – «А единственное доступное нам поселение, Понивилль, располагается за горами на северо-востоке. До него ближе всего – два дня лёту, если верить той же Грасс. Я уверена, что смогу донести наш фургон до места целым и невредимым».              С полудня вокруг фургона кипела работа – соскучившись по настоящей работе, пони работали споро, готовя наш фургон к перелёту. Я носился по деревне, в основном выполняя мелкие поручения в стиле «принеси-подай», разносил горячий обед работникам и препирался со ставшей абсолютно невыносимой Свитти Грасс, решившей, будто её противодействие моей затее – несомненно героическое деяние, которое непременно поставит её вровень с пегасами прошлого. Жёлтая бестия сновала по деревне, пытаясь отговорить других пони от помощи мне, но большинство просто добродушно прогоняли разошедшуюся летунью и лишь некоторые, от нечего делать, вступали с ней в спор. Меня мало волновало её мнение. «Главное, чтобы мой план выполнялся как намечено, остальное же – от лукавого».              В поисках крепких верёвок, я заскочил в амбар Креккеров. Большое, если не сказать огромное деревянное строение было больше самого дома семейства, служа ригой [1], складом, и, как оказалось, выполняла ещё одну, незапланированную хозяевами функцию… Довольно деликатного характера.              Прошмыгнув внутрь, я быстро закрыл за собой дверь, сохраняя тепло внутри. Огромное пространство амбара было заставлено снопами соломы, мешками с зерном, ящиками с овощами. Возле стены, тускло поблёскивая лезвиями, притаились колёсная жатка и плуг, с нетерпением ожидающие новой весны. Искомые верёвки обнаружились только на втором этаже амбара. И, похоже, они были уже кем-то заняты.              Аккуратно поднявшись по лестнице, я увидел прелестную картину – на больших бухтах веревки привольно расположилась парочка знакомых мне пони. Широко расставив подгибающиеся ножки, Минни Креккер, старшая дочь четы Креккеров, счастливо постанывала, двигаясь вперёд и назад под нависающим над ней жеребцом. Судя по синей заднице с кьютимаркой в виде серпа, это был ни кто иной, как Скинни Мот – предмет воздыхания большинства молодых кобылок деревни. «Ловкая кобылка» – подумал я, задумчиво глядя на их колыхающиеся задницы – «Однако, нужно уже что-то делать – верёвки сами к фургону не прилетят…». К счастью, влюблённая парочка уже заканчивала свои развлечение – их движения ускорились, а шумное дыхание, влажные шлепки и стоны разносились уже по всему амбару. Наконец, с удовлетворённым вскриком, парочка замерла, сплетаясь в одну фантасмагорическую фигуру. Нужно было срочно спасать положение – не хватало мне ещё славы вуайеристки [2], блин. Я огляделся и поднял с пола лежавшую дощечку…              – «Бесподобно!» – балаганным голосом громко сказал я, заставив парочку лихорадочно отлепиться друг от друга и забиться в угол. Пища от страха, кобылка прыжком укрылась за резко повернувшимся ко мне Скинни. – «Какое чувство ритма! Какая пластика! Какая бесподобная, я не побоюсь этого слова, техника исполнения!» – продолжал прикалываться я, одновременно поднимая над головой дощечку – «Вердикт жюри – пять и ноль! И нашим сегодняшним победителем в конкурсе «перепихушки в сарае» становится пара под номером один – Минни Креккер и Скинни Мот!». Молодая парочка, тяжело дыша, молча взирала на меня, не делая попыток выйти из угла.              – «Уфф, как ты нас напугала…» – отдуваясь, пробормотал Скинни. Тяжело поводя боками, он сел, и мрачно уставился на меня. Минни быстро юркнула ему за спину, по-прежнему со страхом глядя на меня. Ну да, её отец отличался строгостью характера, и по слухам, уже не раз давал отлуп разным женихам, и не только из самой деревни, поэтому страх девочки был вполне обоснован…              – «Я? А что я?» – пожав плечами, я стал навьючивать на себя бухты верёвок – «Я так… Plushkami baluyus! Да вы продолжайте, продолжайте! Не отвлекайтесь на меня…». Навьючив на себя гору этого добра, я тяжело слетел вниз и с громким смешком выскользнул за дверь. Не буду портить ребятам праздник.              Работы по подготовке фургона продолжались до следующего утра. Наш экипаж был должен вынести двухдневный перелёт в зимнем небе, поэтому трудолюбивые пони укрепили все внешние части фургона, по моей просьбе прибив к задней его части две длинные широкие доски, которые должны были предотвращать вращение фургона во время полёта. Фонари, прикреплённые на углах домика, должны были служить ориентиром для пролетающих пегасов, которых мы могли повстречать, хотя лично я сомневался в их необходимости. Но как говорится, Chem by ditya ne teshilos …              Сбруя для переноски фургона была сделана добротно, хотя и с большой долей импровизации. Плотный пук верёвок обхватывал моё тело впереди и позади крыльев, и через фиксирующий узел, расположенный под животом, расходился паутиной верёвок, накрепко прибитых к бокам фургона. Санни Грасс только хохотала, глядя на то, как я висел в воздухе, позволяя ровно подогнать все верёвки, как на мне, так и на фургоне. Но на третьем часу её смех сменился сначала удивлением, а затем расчётливым вниманием, с которым она наблюдала за мной с крыши ближайшего дома.              Наконец, все работы подошли к концу. Следуя мудрой поговорке, Креккеры набили фургон провизией не меньше чем на неделю, а мои попытки протеста разбились о железобетонное «Уходишь на день – бери еды на десять!». Видимо, добрые жители Хуффингстона не задумывались о том, что нести всю эту поклажу придётся мне одному, поэтому кроме еды в фургон влезли запас дров, тёплые одеяла и бочонок воды. Увидев эту груду, я мысленно застонал и, проведав Деда, побрёл спать.              Нам предстоял нелёгкий день.              

Примечания к части:

       [1] Хозяйственная постройка для хранения и обработки зерна и сена. Амбар. [2] Вид полового извращения – влечение к разглядыванию половых органов или созерцанию полового акта, совершаемого другими лицами.