Шантаж

Комната Добровольных признаний в Пристани лотоса была несравненно более приятной, чем комната Телесных увещеваний. Здесь не было никаких пыточных приспособлений, зато пол был устлан циновками, а посередине стоял стол с принадлежностями для письма. Под потолком даже виднелось небольшое окошко, скупо пропускавшее в комнату солнечные лучи. В их свете человек, которого стража поставила перед Цзян Чэном, казался намного более больным и измученным, чем при свете факелов. - Как тебя зовут? - спросил глава ордена Цзян, устроившись за столом и отпустив стражу. Заключённый не посмел поднять на него глаз, и только осматривал исподтишка комнату. Цзян Чэн нетерпеливо сделал ему знак садиться, и тот, пусть не сразу понял, что от него хотят, в итоге всё-таки опустился на циновку. - Ши Байчжо, господин, - сообщил он, склонив голову. - Хорошо, - сказал Цзян Чэн. - Скажи, Ши Байчжо, ты же практикуешь Тёмный путь, не правда ли? Узник ответил не сразу. - Третьего дня я признался палачу, что да, - сказал он наконец. Ответ развеселил Цзян Чэна. - Ну-ну, Ши Байчжо, - попенял он. - Мало ли, что ты наговорил под пытками. Сейчас ты говоришь со мной, а не с палачом, и я по-дружески интересуюсь, действительно ли ты следуешь Тёмному Пути. Посмотри, у меня нет кисти, - Цзян Чэн взял со стола кисть для письма и сломал у самого основания, - я не запишу это признание. А значит, тебе за него ничего не будет. В этот раз заключённый молчал намного дольше. - Да, господин, - сказал он в конце концов. - Я практикую Тёмный путь. - И насколько ты в этом хорош? - немедленно последовал вопрос. - Довольно хорош, - поколебавшись, ответил узник. - Слышал ли ты о Старейшине Илина? - Как не слышать, господин, конечно, слышал. - Можешь ли ты, не покривив душой, сказать, что ты хотя бы на треть так хорош, как он? Чернокнижник был так изумлён, что даже поднял глаза на Цзян Чэна. - Сложно судить, господин. Старейшина - самородок, какие рождаются раз в тысячу лет, - принялся объяснять он. - Когда взошла его звезда, многие предыдущие наши достижения померкли. Но и до, и после него я слыл весьма искусным заклинателем Тьмы, будьте уверены. - Ты примкнул к Пути ещё до его появления? - переспросил Цзян Чэн. “Искусный заклинатель Тьмы” прямо-таки оскорбился этим вопросом. - Намного раньше, господин, - уверенно сказал он. - Среди адептов, выбравших Путь уже после восхождения Старейшины, было много таких, кто хотел лишь пожать плоды его открытий. Их славе не следует чрезмерно доверять. Лишь те, кто вступил на Путь до Вэй Усяня, сделали это истинно по призванию. Тут Ши Байчжо, видимо, понял, что слишком много говорит, и поспешно замолчал. “Когда-то за такие слова я убил бы его на месте, - лениво удивился Цзян Чэн. - А сейчас мне смешно”. Он встал и обошел комнату по кругу. - Пожалуй, я приму твои слова на веру, Ши Байчжо, - сказал он, остановившись рядом с узником, - что ты хороший мастер Тёмного пути, я имею в виду. Принять эти слова на веру было тем легче, что на столе лежала стопка листов, исписанных признаниями Ши Байчжо и показаниями свидетелей. Весь жизненный путь этого человека говорил о том, что он очень мало интересовался живыми, включая причинение им вреда, однако же отличался страстной любознательностью в отношении мертвых. Для целей Цзян Чэна это подходило как нельзя лучше. - Скажи-ка, умеешь ли ты исполнять Сопереживание? - Конечно, мой господин, - робко кивнул заключённый. Теперь, когда Цзян Чэн находился так близко, страх в голосе узника многократно возрос. “Конечно, я же Палач Цзян”, - вспомнил глава ордена. - И для этого тебе нужно мертвое тело, не так ли? - Да, господин, или хотя бы часть тела. Но можно также Сопереживать призраку или самой душе. - Этот человек уже мертв, и душа его, вероятно, успела отлететь. Есть только тело, - Цзян Чэн перестал нависать над несчастным и вновь прошелся по комнате, остановившись у окна. - А скажи-ка, сможешь ли ты отправить другого человека Сопереживать этому телу? Меня, например? Вопрос привёл узника в большое беспокойство. - Это очень опасно, господин, - начал возражать он. - Когда в Сопереживание уходит некромант, он знает, на что нужно смотреть, и как отделить свои чувства от чувств другого человека. Если же это делает благородный господин вроде Вас, всегда следовавший Пути меча, то ему такое не пойдет на пользу! Вы можете затеряться в воспоминаниях или принять их так близко к сердцу, что они либо совсем сведут Вас с ума, либо будут мучить ещё много, много дней! Что-то такое Цзян Чэн и предполагал. - Ты же хороший заклинатель, - пожал он плечами. - Сделай так, чтобы я увидел то, что надо, и остался при этом цел. Некромант крепко задумался. - Я готов помочь господину, чем смогу, - сказал он наконец. - Но могу ли я рассчитывать, что и господин будет милостив ко мне в ответ? - Конечно, - кивнул Цзян Чэн. - Чем лучше пройдет Сопереживание, тем больше будет моя дальнейшая благодарность. О пыточной камере можешь забыть. - А если господин утратит разум в процессе? - Расскажешь моему лекарю, что пошло не так, и поможешь привести меня в чувство. От такого нежданного доверия узник приосанился и разгладил вокруг себя остатки грязного ханьфу. - Как давно и каким образом умер человек, которому господин желает Сопереживать? - Часа два назад умер. Под пытками, - неохотно сообщил Цзян Чэн. “Коновалы, - подумал он про себя. - Руки поотрываю”. - Палач пытался выведать у него то, что господин теперь намерен увидеть в Сопереживании? - Да, - не стал отпираться Цзян Чэн. - Но покойный долго не желал рассказывать. По правде говоря, у него нет языка, так что говорить он в любом случае не мог. А когда изъявил согласие написать всё на бумаге, палач не сразу его понял, и продолжал пытать. Потом перестал, да поздно уже было. Он умер, так и не придя в себя. Пленный некромант выслушал это, с одной стороны, с профессиональным интересом, с другой - с содроганием человека, которого еще недавно пытали в соседней комнате. - Что господин желал узнать у этого человека? - спросил он и поспешно добавил: - В общих чертах? - Когда-то он служил в богатом доме, - взвешенно сообщил Цзян Чэн. - Но за какой-то проступок его выгнали, отрезав предварительно язык. В итоге он закончил дни в нищете. Я хочу в точности знать, что это был за проступок. - В жизни этого человека были другие трагедии, сравнимые с той, о которой говорит господин? - Думаю, нет, - пожал плечами Цзян Чэн. - Это хорошо, - кивнул узник. - Значит, он сразу покажет, что надо, и господин не потеряется в его памяти. Тут некромант задумался на несколько минут. - Этот человек - он был хорошо знаком господину? - поколебавшись, спросил он. - И знает ли господин других людей, которых надеется увидеть в воспоминаниях? Может ли быть, что кто-то из них был Вам дорог или же, наоборот, ненавистен? - Это тебе зачем? - буркнул Цзян Чэн. - От этого зависит, насколько безопасно для разума господина будет проникновение в память покойного, - твердо ответил чернокнижник. “Конечно, - подумал Цзян Чэн, - тебе же конец, если со мной что-то случится”. - Я никогда ранее не видел этого человека, до третьего дня. А ко всем, кого ожидаю встретить в Сопереживании, отношусь довольно прохладно. - Все ли из них живы, господин? - Самый главный, его бывший хозяин, давно мертв. - Это хорошо, - обрадовался некромант. - Это поможет господину различить явь и наваждение. О пущей сохранности Вашего разума позаботятся мои талисманы. Не дожидаясь разрешения, чернокнижник придвинул к себе стопку писчей бумаги. Затем он прокусил палец и капнул крови в чернильницу, где была разведена тушь. Размешав тушь и кровь, некромант схватил обломок кисти и принялся рисовать незнакомые Цзян Чэну талисманы. Нарисовав сразу два, он поднял глаза на главу ордена и сказал: - Дело только за трупом. Цзян Чэн кивнул. - Эй, там! - крикнул он, повернувшись к дверям. - Заноси! Двери комнаты Добровольных признаний распахнулись, и два адепта втащили мертвое тело. Это был немолодой мужчина в окровавленном рубище, со следами недавних пыток на теле. Когда адепты ровно уложили покойника на пол, стало видно, что он, несмотря на возраст, муки и смерть, сохранил следы отличной выправки и стати. - Вот, - мрачно сказал Цзян Чэн. - Пан Ту , - обратился он к главному палачу. - Сейчас этот человек, - он кивнул на некроманта, - отправит меня в Сопереживание с телом. Проследи, чтобы со мной всё было хорошо. Если моё состояние внушит тебе опасения, то вот, тряхни колокольчик, и я приду в себя. С этими словами он снял с пояса серебряный колокольчик ордена Юньмэн Цзян и протянул палачу. Чернокнижник одобрительно закивал при виде этого жеста. Пан Ту недоверчиво зыркнул на Ши Байчжо, но колокольчик принял и медленно кивнул. - Так точно, господин, - сказал он. - Что делать, если Вы вдруг… не сможете отдавать приказы? - Сперва послать за лекарем. Чернокнижник, если не сделает ничего подозрительного, пусть ему помогает. Если они не справятся, - Цзян Чэн вздохнул, - немедля послать в орден Гусу Лань за господином Вэем, дождаться его прибытия и делать всё, как он скажет. Палач поклонился в знак того, что понял. Цзян Чэн опустился на циновку рядом с трупом и принял позу как для медитации. Саньду он на всякий случай отложил подальше - нехорошо будет, если он в бреду перережет кому-то глотку, встревоженный опасностями, которые угрожали этому покойнику много лет назад. Цзыдяня было вполне достаточно, чтобы в случае чего защитить хозяина от реальной угрозы. Ши Байчжо ловко налепил талисман на лоб Цзян Чэну, потом проделал то же самое с трупом. Затем сложил пальцы особым образом и произнес неизвестное главе Цзян заклинание. Цзян Чэн только и успел подумать, что чернокнижник использует для Сопереживания какую-то новую, незнакомую технику… ...как привычный мир померк у него перед глазами, а потом он очутился в совершенно другом месте. Цзян Чэн шёл по широкому коридору без окон, освещая себе путь факелом. Судя по сплошным каменным стенам и такому же потолку, коридор был прорублен прямо в скале. Цзян Чэн сразу понял, куда его занесло - он знал только одну крепость, наполовину вырубленную в теле горы, и это была Нечистая Юдоль. Краем глаза Цзян Чэн заметил, что сам он - вернее, человек, которому он Сопереживал - облачён в серое ханьфу. Как и ожидалось, он был слугой в ордене Цинхэ Не. Вскоре слуга, а с ним и Цзян Чэн, вышли из коридора в крытую деревянную галерею, которая обвивала гору, словно змея, и куда сквозь окна проникал свет закатного солнца. Когда слуга сунул факел в медную подставку, Цзян Чэн обратил внимание на его руку - сильную, жилистую, принадлежащую молодому ещё мужчине. В Цинхэ Не даже слуги знали, с какого конца взяться за саблю, и часть своего времени были обязаны посвящать тренировкам. По галерее слуга дошёл до чьих-то богатых покоев. Сам Цзян Чэн видел в Юдоли только гостевые комнаты, поэтому покои были ему незнакомы. Убраны они были с характерной суровой роскошью, а прямо посередине исходила паром бочка с горячей водой. Рядом суетилось двое слуг: один размещал на столике банные принадлежности, другой развешивал на ширме смену серых одеяний, искусно расшитых золотом. Окончив свою работу, юноши поклонились Цзян Чэну и поспешили прочь из комнаты. “Видно, мой покойник - не просто слуга, а старший над слугами, или даже личный камердинер”, - догадался Цзян Чэн. Будущий покойник придирчивым взглядом окинул сделанные приготовления и только успел поправить одежды на ширме, как за дверью послышались быстрые уверенные шаги. Створки распахнулись, и в комнату вошел Не Минцзюэ, Чифэн-цзунь, хозяин Нечистой Юдоли собственной персоной. Слуга низко поклонился вошедшему. Цзян Чэн отметил, что Не Минцзюэ выглядел таким, каким он знал его в годы войны и сразу после - тяжелая болезнь ещё не исказила мужественные черты, а взор был свиреп, но ясен. - Давай побыстрее, - бросил он слуге своим звучным голосом, поставив Бася на подставку у стены. Слуга подскочил к господину и помог избавиться сначала от верхнего ханьфу, а затем и от остальных одежд. Украдкой он окинул взглядом мощное тело главы Не, и Цзян Чэн ощутил его беспокойство: не отощал ли господин с прошлого раза, здоров ли, хорошо ли ест. Цзян Чэн не к месту задался вопросом, беспокоятся ли так же о нём его собственные слуги. Тем временем обнажённый Не Минцзюэ без посторонней помощи залез в бочку и погрузился в горячую воду. Камердинер поспешил к нему с губкой и мыльным корнем. Пока он мыл господина, пока ополаскивал ему волосы травяным настоем, глава Не молчал и только послушно подставлял тело под ловкие руки слуги. Цзян Чэн исподтишка рассматривал мускулы на руках и груди у Тигра Не и с удовольствием думал, что ему самому, в принципе, не так уж и далеко до этого образчика мужественности, спасибо юньмэнской свинине и каждодневно исполняемому воинскому правилу. Наконец, слуга извлек отмытого господина из бочки, обмотал простынёй и усадил сушить волосы возле жаровни. Тогда Не Минцзюэ нарушил молчание и спросил: - Ты проследил, чтобы гостей хорошо разместили? - Да, господин, - ответил слуга, ловко орудуя гребнем. - Куда ты поселил главу ордена? - В комнату Преумножения доблести. - Там же сквозняки, - поморщился Не Минцзюэ. - Это Нечистая Юдоль, господин, здесь везде сквозняки, - возвёл очи горе слуга. - А высокому гостю в прошлый приезд очень понравились сцены охоты, которыми там расписаны стены. - А, - глубокомысленно отозвался глава Не, мало понимавший в живописи. - Тогда ладно. - Кому прикажете прислуживать за ужином? - спросил слуга, собирая высохшие волосы господина в причёску. - Пусть девушки подают? Не Минцзюэ задумался на мгновение, потом решительно сказал: - Пусть подают младшие адепты. Наши гости - заклинатели высокого ранга, следует проявить уважение. Слуга согласно закивал, пристраивая заколку на волосах главы Не. - И вот что, - помедлив, продолжил Не Минцзюэ, - скажи слугам, чтобы вели себя без лишнего подобострастия. У них в ордене к такому не привыкли. Скажи, чтобы ночью не дежурили под дверью и вообще поменьше мозолили глаза. Пусть появляются только тогда, когда их позовут. Слуга, казалось, растерялся от таких распоряжений. - Да, господин, - сказал он тем не менее. - И ты после ужина можешь быть свободен, - добавил Не Минцзюэ. - Я сам лягу. Слуга поклонился в знак того, что понял. Когда с волосами было покончено, пришёл черёд облачаться в одежды для пиршества. Камердинер проворно подал господину нижнюю рубаху, но тот все медлил ее надеть. - Послушай, - сказал он, - а есть у тебя под рукой те притирания, которыми ты вечно норовишь меня умастить? - Конечно, господин, - встрепенулся слуга. - Если господин изволит, то они прямо здесь! - Господин изволит, - проворчал Не Минцзюэ. Слуга бросился к столику с банными принадлежностями и схватил оттуда изящный флакон. Когда он открыл крышку, по комнате стал распространяться чудесный аромат - пахло как будто одновременно лесной хвоей и горьковатым полевым цветом. Точнее Цзян Чэн определить не смог, он и сам был не большой любитель притираний. Глава Не позволил сияющему слуге оставить следы благоуханного масла на своем теле. “Этот человек любил лишь один запах - свежей крови, - изумился про себя Цзян Чэн. - От него никогда не пахло притираниями”. Нанеся масло, слуга сноровисто облёк господина в чистые одежды, и Не Минцзюэ покинул комнаты. Камердинер кликнул юношей, которые должны были здесь прибраться, и отдал им несколько распоряжений, после чего поспешил куда-то по каменным коридорам - как оказалось, в кухни. Следующие несколько часов слуга, а с ним и Цзян Чэн, посвятили осмотру и обнюхиванию всевозможных блюд, которые подавались к столу в пиршественном зале. Честно говоря, Цзян Чэн ожидал увидеть здесь кухню Цинхэ, с обилием всевозможной дичи и запечёнными змеями. К его удивлению, ужин состоял в основном из овощных блюд, разбавленных рыбой и другими дарами местных рек. “Должно быть, стараются угодить гостям”, - подумал Цзян Чэн. Иногда, сомневаясь в качестве приготовления какого-нибудь блюда, слуга ругался с поварами и лично снимал пробу. Но всё было приготовлено вполне достойно - здешние кулинары явно не в первый раз варили и жарили всех этих моллюсков, крабов и прочую дрянь. Молодые адепты прибегали на кухню, хватали блюда и уносили в зал. Время от времени слуга останавливал их и справлялся, о чём идут беседы за столами, какое вино охотнее пьет господин, и какой чай больше нравится гостям. В целом пир шел своим чередом. Цзян Чэн так и не увидел гостей, которых принимал в тот вечер глава Не. Вместе со слугой он дождался окончания ужина на кухне, раздал последние наставления челяди и отправился в свои комнаты. Как ему и было велено, он не пошел помогать господину с приготовлениями ко сну. Однако, добравшись до своей комнаты, утомленный тяжёлым днём слуга вовсе не поспешил улечься спать. Он погасил свет, сел на кровать и просидел так довольно долго, будто дожидаясь назначенного часа. Когда горные пики Цинхэ заволокла непроглядная тьма, а в крепости смолкли все звуки, слуга вдруг встал и, не зажигая ни светильника, ни факела, вышел в коридор. “Вот оно”, - подумал Цзян Чэн. Сам Цзян Чэн прекрасно видел в темноте, но в Сопереживании пользы от этого не было никакой. У слуги уровень совершенствования был намного ниже, но всё же и он мог разглядеть во тьме достаточно, чтобы не сбиться с пути и не растянуться на полу. Деревянные галереи сменились каменными проходами, а те постепенно становились всё уже и теснее, углубляясь в скалу. Наконец слуга замер в каком-то отдаленном коридоре возле стены, украшенной резным изображением бычьей морды. Высеченный из камня бык занимал стену от пола до потолка и угрожающе скалился в темноте - было непонятно, что такая искусная работа делает в этом глухом углу. Оглянувшись по сторонам, слуга положил руки на каменные рога и разом нажал на оба. Где-то в стене раздался скрежет, и бычья морда медленно провалилась вниз. За ней зиял потайной ход, куда слуга, не мешкая ни минуты, уверенно ступил. В самом начале хода обнаружилась другая бычья голова, совершенно такая же, как снаружи. Слуга точно так же нажал на рога, и дверь за ним затворилась. Цзян Чэн обратил внимание, что пол в тайном коридоре был выстлан деревом - чтобы шаги не звучали так гулко, как по камню. Камердинер быстро пошёл по узкому лазу - судя по всему, путь был ему хорошо знаком. Шли долго. Целую вечность спустя, когда Цзян Чэн уже начал думать, что ход выведет их за пределы Поднебесной, впереди, наконец, показался слабый свет. Тайный ход закончился деревянной дверью, в которой было широкое окно из бумаги - оно-то и пропускало свет. На бумаге было написано какое-то заклинание. Слуга, стараясь шагать совершенно бесшумно, подошёл к окну и дотронулся до одного из иероглифов. Бумага тут же стала прозрачной, словно лёд, и Цзян Чэну открылся вид на… покои Не Минцзюэ, где слуга совсем недавно помогал своему господину мыться. Через прозрачное окно всё было прекрасно видно, как будто его и не было вовсе. Застыв перед ним, камердинер с жадностью смотрел на то, что происходило в комнатах главы Не. Цзян Чэну понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что именно открылось его взору, а когда он осознал, то потерял дар речи. Вернее, потерял бы, если бы был в собственном теле. Бочки с водой в покоях больше не было, зато там горело сразу несколько светильников, а посреди комнаты стоял сам Не Минцзюэ. Он был всё ещё в парадном облачении, лишь полы серого ханьфу были разведены. Одной рукой глава ордена опирался на каменную колонну. Слуга со своего места отлично видел лицо господина, его грудь и распахнутые одежды. На полу перед главой ордена сидел полностью обнаженный и простоволосый юноша. Цзян Чэн и слуга могли видеть его только со спины. Его затылок двигался взад-вперед у самого паха Не Минцзюэ. Лежащая на этом затылке рука главы Не время от времени с силой вжимала голову юноши туда, где расходились полы серого ханьфу. С какой стороны ни посмотри, не было никаких сомнений - во рту у парня находился нефритовый ствол главы ордена. При других обстоятельствах Цзян Чэна, вероятно, затошнило бы от этого зрелища. Но слуга, телу которого он Сопереживал, явно не испытывал ни малейшего отвращения. Он с трепетом наблюдал, как юноша привстает с места, стараясь получше дотянуться до паха Не Минцзюэ, как от усердия разъезжаются на каменном полу его колени, как он льнет к ногам главы Не всем телом, как упоённо гладит ладонями мускулистые ляжки, как мычит в сладком бессилье, когда его голову принуждают не отстраняться. Понадобилось совсем немного времени, чтобы слугу бросило в жар, а его собственное тело показало первые признаки возбуждения. “Сукин же ты сын”, - зло подумал Цзян Чэн, почувствовав его волнение, как свое. Он попытался отрешиться от этого неподобающего чувства и получше разглядеть обнаженного юношу, в надежде понять, кто это такой. Даже со спины было заметно, что парень необыкновенно красив. Худощавым сложением он напоминал молодого учёного мужа, но в то же время под кожей угадывались твердые мышцы. Особенно бросалась в глаза тонкая талия, подчёркнутая широким разворотом плеч и округлостью ягодиц. Каждая часть тела, будь то локоть, запястье или пальцы ног, была настолько изящно вылеплена, что возбудила бы зависть любой красавицы. Движения юноши даже в порыве разнузданной похоти оставались необыкновенно грациозными. Пряди шелковистых волос не свисали, а будто лились по спине блестящей рекой. Кожа была настолько белой и гладкой, что весь он казался словно… ...ну да, словно выточенным из белого нефрита. Как только Цзян Чэну пришло на ум это сравнение, он сразу понял, кто же это прямо перед ним так самозабвенно сосёт член Не Минцзюэ, позабыв про грозные правила своего ордена. Глава Не, прикрыв глаза, молча смотрел, как юноша ублажает ртом его плоть. Он смотрел неотрывно, пристально - должно быть, ему хорошо было видно лицо парня, скрытое от Цзян Чэна. - Потрогай себя, - вдруг глухо сказал Не Минцзюэ. Юноша послушно оторвал одну ладонь от его бёдер и с трогательной неловкостью запустил её куда-то вниз - Цзян Чэну не было видно, куда, но, должно быть, себе в пах. От своего основного занятия он при этом и не думал отрываться. - Не там, сзади, - хрипло поправил его Не Минцзюэ. Белая рука вновь появилась в поле зрения Цзян Чэна. На этот раз, ему, к сожалению, всё было прекрасно видно - юноша пальцами раздвинул свои ягодицы и принялся потихоньку тереть между ними. От этого его тело ещё больше прогнулось в талии, а вторая рука беспомощно вцепилась в край серого ханьфу. Цзян Чэн в бессилии чувствовал, как у мерзавца-слуги от этого зрелища крепнет в штанах член. Не Минцзюэ, склонив голову, внимательно наблюдал, как юноша у его ног разрывается между попытками ласкать себя и продолжать ублажать его. - Вставь палец, - отдал он следующий приказ, вынудив тем самым Цзян Чэна наблюдать, как один длинный палец медленно исчезает в белом теле. - Второй, - выполняя этот приказ, юноша задрожал, а между ягодиц мелькнул розовый край отверстия, в которое входили пальцы. Цзян Чэну показалось, что у него сейчас из носа пойдет кровь. Вернее, не у него, а у слуги, глазами которого он смотрел на это непотребство. Когда юноша начал двигать пальцами в своём теле, он всё же выпустил изо рта член Не Минцзюэ. Но тому, похоже, не было до этого особого дела - наклонившись, глава ордена внимательно следил, как ходят вверх-вниз пальцы, на которые парень уже насаживался всем телом, уткнувшись лбом ему в ногу. Наконец, Не Минцзюэ с видимым усилием отвел взгляд от этого зрелища и выпрямился. Он схватил юношу за волосы на затылке и оттянул его голову назад, заглядывая в лицо. - В кровать, - отчеканил он. - Быстро. Парень послушно поднялся с пола и нетвердой поступью пошёл к кровати. Не Минцзюэ смотрел ему вслед, срывая с себя один предмет одежды за другим. Только когда юноша раскинулся на ложе и отвёл прядь волос со лба, Цзян Чэн смог увидеть его лицо. Это лицо, хорошо ему знакомое, было, без сомнения, так же прекрасно, как и тело. Призывно разведя ноги в стороны, Лань Сичэнь нетерпеливо смотрел на замешкавшегося любовника. Губы его были красными, а в глазах плясали демоны. Слуга за потайной дверью прижал руку ко рту, чтобы не ахнуть. Цзян Чэн остро пожалел, что не может свернуть этому ублюдку шею. Он догадывался, что со стороны комнаты наблюдательное окно по-прежнему выглядит совершенно обычным, бумажным. Чем и пользуется гнусный соглядатай, подсматривая за любовными утехами господина. Полностью обнажённый, Не Минцзюэ медленно шёл к постели, скользя взглядом по телу Сичэня. Судя по его поведению, больше всего ему нравилось именно смотреть на своего любовника. Присоединившись к нему на кровати - которая, увы, прекрасно просматривалась с позиции Цзян Чэна - глава Не принялся ласкать совершенное тело руками, внимательно наблюдая за реакцией юноши. Время от времени он наклонялся и целовал или кусал его в какое-нибудь особенно чувствительное место, а потом рассматривал следы, которые оставались на нефритовой коже. Заласканный до смерти, Сичэнь беспомощно выгибался на кровати, музыкально стонал, норовил прижаться ближе и невразумительно о чём-то просил. Наконец, природа взяла своё, и Не Минцзюэ направил сперва свои пальцы, а потом и член между белых ягодиц. Сичэнь в полнейшем бесстыдстве подхватил собственные ноги под коленями, чтобы дать ему войти как можно глубже. - Наконец-то, - укоризненно выдохнул он. Цзян Чэн, охваченный чужим возбуждением, наблюдал, как Не Минцзюэ вколачивается в прекрасное тело, а Сичэнь кричит, откинув назад голову. Обнаглевший слуга под конец уже вовсю трогал себя через одежды, неотрывно глядя на белое горло, молочные бедра и капли пота на нежном лице, искаженном мукой. Положа руку на сердце, Цзян Чэн не мог его винить - это было очень красивое зрелище. Он уже не был уверен, что сам, если бы ему выпала возможность полюбоваться на подобное совершенство, пусть и в таких неприличных обстоятельствах, отвел бы взгляд. Между тем любовники на кровати сплелись в тесном объятии - дело близилось к развязке, и обоим было уже не до разглядывания друг друга. - Как ты пахнешь, - бормотал Сичэнь, уткнувшись лицом в шею Не Минцзюэ. - Это что… ааахх… какое-то масло? Я… ахх… не могу оторваться, - в подтверждение своих слов он покрывал мощную шею быстрыми короткими поцелуями. Наконец, они содрогнулись и закричали, после чего Не Минцзюэ рухнул на Сичэня сверху. Оба пытались отдышаться. Слуга замер, не решаясь продолжать свои постыдные ласки, чтобы не выдать себя случайным шорохом. - Просто удивительно, брат мой, - проговорил погодя Сичэнь, с улыбкой перебирая волосы Не Минцзюэ, - каких высот ты достиг в искусстве телесных наслаждений. Давно ли ты вжимал меня грудью в стену и немедля овладевал, задрав ханьфу и спустив штаны? Теперь же ты полночи медленно сводишь меня с ума… - Завтра ты уедешь домой, а я уйду на охоту, - проворчал Не Минцзюэ ему в шею. - И мы увидимся только через три недели в Гусу. Вот и будет подходящий случай вспомнить, каково это - овладевать тобой не сходя с места и не сняв одежд. Сичэнь в ответ на это расхохотался беспечным смехом совершенно счастливого человека. - Но ведь это правда, что раньше ты был совсем другим, - продолжал он, отсмеявшись. - Знаешь, когда мы только начинали делить ложе, я старался держать меч неподалеку - на случай, если ласки перерастут в драку. Ты иногда так себя вёл, что сложно было отличить одно от другого. - Скажешь тоже, - Не Минцзюэ заворочался на кровати, привстал и раздосадованно посмотрел на Сичэня. - Хотя, наверное, ты прав, - неохотно буркнул он. - Я не очень умею... любезничать. Я драться хорошо умею. Убивать. Сичэнь в ответ с нежностью провел рукой по его щеке. - Тем больше я ценю, что ради меня ты научился… эм… любезничать, - он фыркнул на этом слове. - А когда не умел, всё же дал себя соблазнить. Удивительно, но ты даже не убил меня за это, хотя шла война, и ты ходил бешеный с утра до ночи. Голос у главы Лань был дразнящий. Цзян Чэн с изумлением наблюдал, как Тигра Не дергают за усы в его собственной постели, а он, вместо того, чтобы выпустить когти, только фыркает, как большой кот. - А мне удивительно, как ты догадался, что я хочу взять тебя на ложе, - проворчал Не Минцзюэ. - Сам-то я думал, что ты меня просто бесишь иногда. Думал, надо бы намять тебе бока как-нибудь, чтобы пар выпустить. Не знаю, где ты только набрался таких познаний, что и про себя всё понял, и про меня. В Гусу, я слышал, не этому учат. Его недовольное ворчание плохо вязалось с тем, что время от времени глава Не высовывал язык и проводил им длинные полосы по шее Сичэня. Глава Лань в ответ закатывал глаза и прерывисто вздыхал. - Как это, не знаешь? - вымолвил он, явно теряя нить разговора. - Я думал, ты давно выудил у А-Яо историю нашего с ним знакомства… Как только прозвучало имя Цзинь Гуанъяо, Не Минцзюэ замер. Слуга и Цзян Чэн сделали то же самое. Даже пламя светильников, казалось, дрогнуло сильнее обычного. - Причем здесь Гуанъяо? - опасным голосом спросил Не Минцзюэ. - Так ты не знаешь? - недоверчиво переспросил Сичэнь. - Ты сказал мне не спрашивать, как вы познакомились, потому что это “позор всей твоей жизни”, - угрюмо процедил Не Минцзюэ. - Я и не спрашивал. Ни его, ни тебя. Глава Не сел на кровати и выжидательно посмотрел на Сичэня. Помедлив, тот поднялся за ним вслед. - Что ж, рано или поздно я всё равно бы тебе рассказал, да к слову не приходилось. Ты же помнишь, что мать А-Яо работала в доме весенних утех? - Да. - И что до войны он вел счета и бумаги для состоятельных семей, а жил при этом заведении? - Ну. - Я познакомился с ним, когда спасался от преследования Вэней, спрятав в рукавах книги из сожжённой библиотеки Гусу Лань. Я бежал из города в город, но разыскные патрули гнались за мной по пятам. Я, видишь ли, тогда тоже умел в основном драться и убивать, и ещё кучу бесполезных вещей, - Сичэнь слабо улыбнулся и погладил Не Минцзюэ по руке, - а вот прятаться умел очень плохо, и к тому же был ранен. Я не был одет как адепт ордена, даже лобную ленту снял, но в каждом новом месте меня в конце-концов узнавали. “Ещё бы, - подумал Цзян Чэн, - с таким лицом”. - Однажды я наткнулся на большой патруль прямо на городской улице, - продолжал Сичэнь. - Они зашли сразу с двух концов, убежать никак не получалось. Оставалось драться. Они приметили меня, подошли, спросили, кто такой, и почему закрываю лицо. Я не стал отвечать, уже и за мечом потянулся, решил, перебью их, сколько смогу. Как вдруг налетает на меня молодой господин из прохожих, срывает с лица накидку и начинает хлестать по щекам. Ах вот ты где, кричит, госпожа тебя обыскалась, сбежать вздумал? Вместо того, чтобы хлеб хозяйский отрабатывать?.. До сих пор не могу понять, как я не проткнул его мечом, - покачал головой Сичэнь. - Он очень рисковал, вот так на меня наскакивая. Держась двумя руками за ладонь Не Минцзюэ, он, казалось, полностью ушёл в воспоминания. Даже глава Не слушал не дыша, что уж говорить о горемычном слуге и Цзян Чэне. - Капитан Вэней смотрит на это представление - и ничего понять не может. Тут А-Яо к патрульным поворачивается, кланяется и начинает превозносить их до небес, какие они молодцы, надежда и опора, помогли изловить мальчика для утех, сбежавшего из его заведения. Мальчик - это я, значит, - уточнил Сичэнь со смешком. - Капитан нахмурился, начал расспрашивать, что да как, и кто может подтвердить его слова. Тут кто-то из собравшихся прохожих стал кричать, мол, это же Мэн Яо, счетовод, он и вправду при борделе живёт. Я тем временем стою рядом, боюсь шелохнуться, щёки горят, и в голове одна мысль: лишь бы дядя никогда не узнал, - Сичэнь хихикнул. “Позор всей твоей жизни, значит, - злорадно подумал Цзян Чэн. - Надо же, а ведь и впрямь”. - Капитан Вэней долго не хотел ему верить. То есть, он-то поверил, но притворялся, что нет - чтобы можно было меня забрать с собой и развлечься, так потом А-Яо говорил. Когда А-Яо это понял, он стал зазывать весь патруль, мол, пожалуйте к нам в заведение, в благодарность за поимку раба вам все бесплатно - и вино, и женщины - а хозяйка только рада будет. Капитан согласился пойти - якобы чтобы окончательно подтвердить мою личность. Чем занимательнее становился рассказ Сичэня, тем сильнее слугу за дверью охватывало беспокойство. Подглядывать за своим господином, может, и не было так уж чудовищно по меркам Нечистой Юдоли, где челядь действительно всю ночь несла караул у дверей хозяйских опочивален, даже супружеских. Но подслушивать тайны господ и их гостей - это в любом ордене сулило слугам большие неприятности. - Когда мы пришли в заведение, А-Яо сделал знак хозяйке, чтобы ничему не удивлялась. Говорит ей: вот, мол, наш беглец, целый и невредимый. Господа патрульные изловили, хорошо бы их угостить. Она мигом всё поняла, тоже отвесила мне затрещину, и давай кричать, какой я неблагодарный, что сбежал. Одной рукой мне ухо выкручивает, другой патрульным вино наливает. К ним уже и девушки подсели, а меня хозяйка хотела во внутренние комнаты отослать. Но тут капитан вдруг сказал, что желает, чтобы я остался с ним на ночь. Сичэнь замолк, бессмысленно глядя перед собой. Перед его глазами, должно быть, сейчас стояли не покои главы Не, а дешёвое убранство скандального дома. - И ты остался? - напряженно спросил Не Минцзюэ. Сичэнь рассеянно кивнул. - Хозяйка начала придумывать всякие отговорки, но капитан стоял на своем. Даже пригрозил, что у нее будут неприятности. Я не знал, что делать. Они с А-Яо так безрассудно за меня заступились, совсем не подумали о себе. Если бы я попытался бежать или драться, или начал отказываться - их могли бросить в темницу. Невинных людей. Вэни тогда всё могли. Пришлось согласиться. В комнате вдруг раздался лязг металла. Двое на кровати даже не шевельнулись, но у слуги чуть не выпрыгнуло сердце из груди. Цзян Чэн понял, что это дрожит на подставке у стены Бася. - Что… что этот ублюдок с тобой сделал? - хрипло спросил Не Минцзюэ. В прошлом Цзян Чэну случалось слышать этот его негромкий, вибрирующий тон, и каждый раз он был предвестником кровопролития. Сичэнь, должно быть, тоже прекрасно знал этот тон, потому что мгновенно вынырнул из воспоминаний. - А? - он поднял глаза на любовника, и, увидев совершенно зверское лицо главы Не, в испуге обхватил ладонями его щеки. - Что ты, старший братец, ничего особенного, честное слово! Я выкрутился! А-Яо научил меня, что делать. Но на лице Не Минцзюэ легко читалась жажда убийства и совсем не читалось доверие. - Послушай, я расскажу тебе, как было дело, - быстро заговорил Сичэнь. - Пока девушки меня мыли и переодевали, хозяйка всё подливала капитану вина, и он успел порядком захмелеть. Потом я пришел к нему в комнату, подсел за стол, и он хотел было меня обнять. Но я стал говорить, как, мол, хорошо, что мне выпало провести вечер с образованным и утончённым господином, с которым можно насладиться беседой, музыкой и поэзией перед тем, как идти на ложе. Это меня А-Яо подговорил так сказать, конечно. Я тянул время, как мог, читал ему стихи, развлекал изящным разговором и подливал ещё вина. Ему пришлось терпеть - кто же в его чине хочет показаться необразованным мужланом. А когда он стал настаивать, чтобы идти уже на ложе, я согласился, но попросил прежде сыграть ему на флейте, - Сичэнь заговорщицки улыбнулся. - И сыграл мелодию, которую у нас в Гусу используют для лучшего отхода ко сну. Он захрапел ещё на середине, а утром, на мою удачу, совершенно ничего не помнил из-за избытка вина. Хозяйка сказала ему, что наши стоны не давали никому покоя всю ночь, и что я не могу к нему выйти, поскольку лежу больной и обессиленный. Вот и всё, - развел руками Сичэнь. - Он тебя трогал где-нибудь? Может... целовал? - спросил Не Минцзюэ, пристально глядя на него. - Нет, обошлось, - Сичэнь уверенно замотал головой. - Обнял пару раз поверх одежды, да я вывернулся. Ну, за бок ещё ущипнул и за щеку, но на этом и всё. - За бок, - бессмысленно повторил Не Минцзюэ. - За щеку. - Ох, да ладно тебе, - замахал на него руками Сичэнь. - Потом была война, и я насмотрелся такого, что этот случай стал мне казаться безобидным до смеха. - Он сделал паузу и добавил: - Кроме того, если бы не он, я бы никогда в жизни не понял, почему меня к тебе так влечёт. - Я что, чем-то похож на этого ублюдка? - подозрительно спросил глава Не. - Совершенно не похож! - воскликнул Сичэнь. - Но когда я вырывался из его рук, а он все не пьянел, я подумал, что мне придётся, возможно, его хотя бы поцеловать. Вот только было очень противно. Я понял, что не смогу этого сделать и провалю весь план. А потом мне в голову пришла мысль, что можно ведь закрыть глаза и представить на его месте тебя. И я подумал, что вполне смогу его поцеловать - да хоть лютого мертвеца смогу поцеловать! - если представить, что это ты… Наступила тишина. Сичэнь медленно заливался краской от сделанного признания. По лицу Не Минцзюэ было видно, что он пытается уместить всю эту историю в голове. Слуга за потайной дверью думал только об одном - как бы уйти наконец отсюда, и клялся себе больше никогда, никогда не подглядывать за господами. Цзян Чэн понимал, что сбылись самые смелые надежды, которые он возлагал на это Сопереживание. - И долго ты там потом жил? В этом заведении? - спросил погодя Не Минцзюэ. - Несколько недель, - ответил Сичэнь. - Но с тех пор меня прятали в задних комнатах, и ни одного посетителя я так больше и не увидел. - А девушки? Проводили с тобой время? - Да, и мы посвящали его поэзии и музыке. Вот среди них действительно были очень образованные и утончённые девицы, да и вообще многие попали туда не по своей воле, а за долги или… - А Мэн Яо? - перебил Не Минцзюэ. - Он тоже проводил с тобой время? - Конечно, - ответил Сичэнь. - Мы много занимались изучением заклинаний, а ещё стирали и прибирали дом. Глава Не молча смотрел на Сичэня. Тот отвечал ему ласковым, искренним взглядом. - Больше всего времени я проводил там в одиночестве, - сказал он. - Предаваясь переживаниям за орден и надеждам, что скоро меня перестанут искать и можно будет вернуться. А когда я уставал переживать и надеяться… Сичэнь придвинулся к Не Минцзюэ, положил ладони ему на грудь и продолжал, выдыхая слова прямо в лицо: - ...я думал о тебе, и о том, что обязательно поцелую тебя при следующей встрече… я слушал стоны, которые доносились из гостевых комнат, и думал, что хочу стонать так же распутно, как эти женщины, когда ты будешь делать со мной то, что делают с ними их посетители… я знаю, война - это страшное бедствие, а то заведение - оплот разврата, но у меня нет сил жалеть, что я их изведал, иначе я никогда не изведал бы тебя… Слушая всё это, Не Минцзюэ смотрел на любовника так, как если бы тот был небожителем и только сейчас сошел с облака. Наверное, из Сичэня лились бы всё новые и новые признания, но тут глава Не не выдержал, набросился на него, как тигр, скрутил и повалил на кровать. Они целовались, будто последний раз в этом перерождении, и всё шло к тому, что утехи возобновятся с прежней страстью. Слуга сидел ни жив, ни мертв, и только молча молился, чтобы скрыться отсюда незамеченным, и чтобы никто никогда не заподозрил, что он здесь был. Убедившись, что любовники заняты друг другом, он начал отступать от потайной двери. Цзян Чэн горячо одобрил это решение - он до смерти боялся, что его снова заставят смотреть на лицо Сичэня, когда тот соединяется на ложе. Слуга уже начал разворачиваться в обратный путь, как вдруг... - Что это было? - спросил Сичэнь, отрываясь от губ Не Минцзюэ, который тоже замер, прислушиваясь. - Как будто какой-то скрип, и прямо здесь. - Сквозняк, - медленно ответил Не Минцзюэ, приподнимаясь на кровати и обводя взглядом комнату. - Это же Нечистая Юдоль. Слуга с сердцем в пятках, боясь вздохнуть, ждал, что будет дальше. Наконец из комнаты раздалось “Иди сюда”, после чего возобновились звуки поцелуев. Через несколько минут слуга осмелился протянуть руку вниз и нащупать полу своего ханьфу, которая зацепилась за вздыбленный край деревянной половицы и заставила ее подать голос. Он аккуратно освободил ткань и, обливаясь потом, стал красться обратно по тайному коридору. Когда он отошел на достаточное расстояние, ноги у бедняги подкосились, и ему пришлось присесть прямо на пол, чтобы унять дрожь в членах и перевести дух. Лишь долгое время спустя он смог продолжить путь. Наконец показалась дверь, а рядом с ней - резное изображение быка. Слуга ухватился за каменные рога, заскрежетал скрытый рычаг, и дверь отворилась, выпуская его в общий коридор. Потный, перепуганный и дрожащий, горе-соглядатай вывалился в этот коридор только затем, чтобы сразу же уткнуться носом в ханьфу какого-то человека, который его поджидал. В темноте плохо было видно, кто это такой. Понятно было лишь то, что ростом слуга этому человеку по плечо, а ханьфу на его груди пахнет изысканным хвойным маслом. - Господин, - прошептал камердинер севшим голосом, бухнувшись на колени перед ароматным ханьфу. - Господин, я, я… Не Минцзюэ в ответ промолчал. Потом схватил слугу за шиворот, поставил на ноги и потащил за собой. Ноги слуги заплетались от страха, а дрожащие губы продолжали выдавать бессвязные мольбы. Сначала он поспевал за Не Минцзюэ, но потом споткнулся и упал. Глава Не не стал останавливаться, чтобы дать ему снова подняться, а просто поволок дальше по каменным полам. Вместе со слугой Цзян Чэн пересчитал костями несметное количество ступенек, пока они спускались в подземелья. Глава Не на ходу кликнул стражников, и те пошли впереди, отворяя двери и освещая путь факелами. Подземные этажи в Нечистой Юдоли, построенной детьми мясника, были обширными и хорошо оборудованными: они прошли несколько прекрасных пыточных залов, которые Цзян Чэн обязательно оценил бы по достоинству, если бы у слуги было время разглядеть их получше. Наконец, в одном из залов Не Минцзюэ подтащил виновного к стене, с которой свисали цепи с оковами. Усадив несчастного на пол, он просунул его голову в один из тяжёлых железных ошейников и закрыл его на замок, после чего развернулся и пошел прочь. Стражники потянулись за господином. Плачущий слуга остался один в темноте. Цзян Чэн не знал, сколько слуга просидел в кромешной тьме, горько оплакивая свою участь, изнывая от желания помочиться и потихоньку замерзая. Должно быть, несколько часов. Цзян Чэн хорошо знал протокол: рано или поздно в эту комнату войдут палач и писарь, после чего для бедолаги начнутся долгие часы мучений. Знал это и сам слуга. К их общему удивлению, когда опять раздались шаги и показался свет факела, в зал вошел сам Не Минцзюэ. Закрепив факел на стене, он подошел к дрожащему на полу человеку, который не смел поднять на него глаз. На какое-то время оба застыли в молчании. - Сюда должен был прийти палач, который лучше меня сумел бы расспросить тебя о твоих поступках, - сказал наконец Не Минцзюэ. - Но дело деликатное, и я не хочу посвящать в него много народу. “Будет пытать сам”, - с уважением подумал Цзян Чэн. - Ты прислуживал мне с малолетства, - продолжал глава Не. - Во время войны ты рисковал жизнью, чтобы я всегда был сыт и одет. Поэтому я решил сначала расспросить тебя сам. Скажи мне - какому хозяину ты нынче служишь? Слуга не сразу понял суть вопроса, а когда понял, то уставился на своего господина с ужасом и обидой одновременно. - Мой господин… я… я никогда… никому… только вам, господин, я служу только вам, и пусть меня не ожидает новое рождение, если я вру, - запричитал он. - Тогда зачем ты шпионил за мной? - сквозь зубы спросил Не Минцзюэ. Камердинер отчаянно замотал головой. - Я не шпионил, господин, клянусь вам, не шпионил! Я… - слуга осёкся и еле слышно закончил: - ...подсматривал. Я никогда, ни одной живой душе не рассказывал о том, что видел! Цзян Чэн знал, что слуга говорит правду. По лицу Не Минцзюэ трудно было сказать, верит ли он несчастному. Далее последовали стандартные вопросы. Слуга сквозь слезы сообщил, что подглядывал за господином только в его спальне и нигде более, и что в общей сложности осмелился на это всего четыре раза, начиная с прошлой весны. Не Минцзюэ добивался от него точных дат, но слуга лишь молчал и трясся. - Что ж, - сказал глава Не. - Пора послать за палачом. - Нет, господин, - зарыдал камердинер, пытаясь схватить его за край ханьфу. - Я скажу, скажу. Я не помню точных дней, но это всегда было в те ночи, когда господина навещал благородный молодой гость. Было видно, что такой ответ не стал для Не Минцзюэ полной неожиданностью. И всё же он будто окаменел. - Правильно ли я тебя понял: все четыре раза ты наблюдал, как я и мой гость соединяемся на ложе? - медленно спросил он. - Да, - прорыдал слуга. Руки Не Минцзюэ сжались в кулаки. Воздух в зале начал наливаться тяжестью, лишился прозрачности, стал давить на плечи. - Делал ли ты при этом что-нибудь, кроме того, что просто смотрел? - Иногда я трогал себя сквозь одежды, - прошептал слуга. - Но я никогда… - Замолчи, - приказал Не Минцзюэ. Цзян Чэн на его месте уже избивал бы мерзавца ногами. Но глава Не стоял неподвижно, стиснув зубы и глядя прямо перед собой. Цзян Чэн знал, чем он занят - пытается успокоить ци. В зале становилось сложно дышать, не говоря уж о том, чтобы, скажем, поднять руку. Цзян Чэн никогда раньше не видел своими глазами, как проявляется искажение ци. Слуга же явно не впервые лицезрел господина в подобном состоянии и знал, чем оно чревато. Он закрыл глаза и призвал милость небожителей. Однако постепенно Не Минцзюэ удалось овладеть собой, и воздух в комнате стал прежним. Помолчав, глава ордена сказал с горечью: - Ты же всегда славился добродетелью среди слуг. Ты много лет помогал мыться мне, моему брату, и другим благородным юношам, и ни разу не позволил себе нескромного взгляда. Не взял жены, не завёл сердечного друга. Так почему?.. - вместо того, чтобы закончить вопрос, он неопределенно взмахнул рукой. - Просто... благородный молодой гость… очень красивый, - еле слышно сказал слуга. После этих слов от Не Минцзюэ впору было ожидать нового приступа искажения ци. Но ничего не произошло. Цзян Чэн вспомнил, как глава Не ловил глазами каждое движение Сичэня на ложе, и подумал, что для него подобная причина должна звучать хоть и возмутительно, но… понятно. - Мой гость, которого ты посмел оскорбить своей нескромностью, очень обеспокоен твоей дальнейшей судьбой, - сказал Не Минцзюэ после паузы. - Если бы ты продался другому хозяину, то лишился бы головы. Но если ты наблюдал за нами только для своего... развлечения, он просил не наказывать тебя слишком сурово. С этими словами глава Не отошёл к столу, где были разложены пыточные принадлежности, и вернулся оттуда с коротким широким ножом, при виде которого слуга замер от ужаса. - Я намеревался в этом случае лишить тебя глаз, языка и мужского достоинства, - сообщил глава Не. - Но высокий гость уговорил меня ограничиться языком, чтобы ты никому не мог рассказать об увиденном. Прежде чем я вырву тебе язык, не хочешь ли ты передать ему благодарность? - Спасибо, - покорно прорыдал слуга перед тем, как пальцы Не Минцзюэ сжали его челюсть, насильно открывая рот. Ухватив язык за кончик, глава Не вытащил его наружу и быстро чиркнул лезвием по корню... - Глава Цзян! Господин! “Чего они так орут?” - подумал Цзян Чэн, судорожно втягивая воздух. Вместе с воздухом в легкие попали невесть откуда взявшиеся капли воды, и он зашёлся кашлем. - Господин пришёл в себя! - крики как будто стали ещё громче. “Язык отрежу”, - подумал Цзян Чэн и вздрогнул. Нет, он больше никогда не велит отрезать живому человеку язык. - А ну, заткнулись… - прохрипел он, откашлявшись, и с трудом открыл глаза. Крики стихли. Цзян Чэн лежал на земле, на внутреннем дворе Пристани Лотоса, возле колодца. Судя по тому, что он насквозь промок, из этого колодца на него вылили не одно ведро холодной воды. Должно быть, отчаялись привести в чувство иными средствами. Вокруг него толпилась уйма народу - здесь был и Пан Ту, и управляющий Пристани, и давешний чернокнижник, и стражники из темниц, и набежавшая челядь. По знаку Цзян Чэна один из стражников подхватил его за локоть и помог сесть. Проклятый некромант тут же опустился рядом с ним на колени, бесцеремонно схватил за запястье и начал высчитывать пульс. Цзян Чэн мельком подивился его нахальству, но руку отнимать не стал. - Что случилось? - каркнул он. - Господин очень кричал и бился, - начал отчёт мрачный Пан Ту. - Колокольчик не помог привести его в чувство. Этот, - он презрительно кивнул в сторону некроманта, - сначала побил Вас по щекам, а потом велел отливать водой. За лекарем уже побежали. - Не надо лекаря, - сказал Цзян Чэн и сердито глянул на слуг. - Что, работы нет? А ну, все бегом отсюда! Толпа мигом поредела. Некромант, дослушав пульс, задрал подбородок Цзян Чэна вверх и стал пристально рассматривать на свету его зрачки. - Какой сейчас месяц? - вдруг спросил он. Цзян Чэн ответил. Затем назвал имя своего меча, из какого клана была мать, и ещё пару с детства известных вещей. - С господином всё в порядке, - вынес вердикт чернокнижник, поднимаясь с земли. Цзян Чэн тоже встал, опираясь на руки стражников. - Что пошло не так? - спросил он некроманта. - Это из-за того, что меня... его там пытали? - Не похоже, господин, - задумчиво протянул этот мерзавец. Уже один его спокойный, учёный вид давал понять, что с Цзян Чэном действительно всё хорошо - ублюдок явно не боялся за свою шкуру. - Со всем уважением, господин, Сопереживание - тёмная практика, - встрял Пан Ту. - А этот человек неизвестно… - Пограничная! - живо перебил Ши Байчжо. - Не тёмная, а пограничная! Была исключена из списка тёмных заклятий семьдесят четыре года назад решением Совета кланов. Но последователи Пути меча не гнушались ею и до этого. Например… Некромант углубился в излюбленную тему с таким жаром, что даже Пан Ту не сразу спохватился его оборвать. “Я стою у себя во дворе и слушаю, как мой карманный чернокнижник наставляет моих людей в своём ремесле, - подумал Цзян Чэн. - Воистину есть воды, в которые можно вступить дважды”. - ...а сто пятьдесят лет назад сам тогдашний глава ордена Лань не побоялся… - Хватит! - рявкнул Цзян Чэн, и “карманный чернокнижник” испуганно умолк. - Сейчас пойдёшь вниз, - сказал ему Цзян Чэн. - Займёшься покойником. Он нужен мне свежим, как весеннее утро, и тихим, как дыхание ребёнка. Увижу хоть намёк на тление - сломаю тебе ноги. Встанет лютым мертвецом - то же самое. В любой момент, когда бы ни понадобилось, он должен быть под рукой, чтобы снова провести Сопереживание. Это ясно? - Да, господин, - некромант поспешно поклонился. - Его душа, должно быть, уже ушла на новый круг рождения. Проверь это. Если не ушла, отправь её туда. Сделай так, чтобы её невозможно было ни призвать, ни расспросить. Сможешь? - Конечно, господин, - оживился чернокнижник. - Пан Ту. - Да, господин, - на лице палача отражались сомнения по поводу последних приказов главы, но Цзян Чэну было плевать. - Тело, которое в допросной, надо перенести в мертвецкую. Некроманта устроить там же, накормить, переодеть, выдать бумагу, чернила - всё, что попросит. Приставить стражу стеречь и его, и тело. Глаз не спускать. Отвечаешь головой. - Да, господин, - палач тоже повеселел, видимо, удовлетворенный этими мерами предосторожности. В сопровождении стражников Пан Ту и Ши Байчжо направились обратно в подземелья. Цзян Чэн, который уже мог стоять сам, хотел было попробовать доковылять до своих комнат, чтобы там спокойно помедитировать, но тут его взгляд наткнулся на лицо управляющего. Тот молча, в глубоком изумлении, наблюдал за всем происходящим. - А ты чего здесь стоишь? - взъелся на него Цзян Чэн. - Облава в лесу Хей Сенлин через месяц! У нас уже готов выезд? Ты уже знаешь, каких мы возьмём лошадей? Лежит ли у меня на столе список закупок в дорогу?! Управляющий давно сбежал, поклонившись, а Цзян Чэн всё ещё выкрикивал что-то ему вслед, покачиваясь на дрожащих ногах.