Шантаж

      …Глава Лань аккуратно поставил чашку на стол, взмахнул рукой, укладывая рукав изящными складками — и вдруг замолчал. — О чём? — переспросил Цзян Чэн после паузы. Он поднял глаза от чашки, из которой собирался отпить, чтобы промочить горло. — О чём вы не думаете? Глава Лань не ответил. В сгустившихся сумерках Цзян Чэн всмотрелся в его лицо. К своему удивлению он обнаружил, что Сичэнь сидит совершенно неподвижно, с закрытыми глазами, и явно не собирается продолжать разговор. — Глава Лань, — позвал Цзян Чэн. — Лань Сичэнь? Тот не откликнулся и глаза тоже не открыл. Нахмурившись, Цзян Чэн отставил в сторону чашку и через весь стол протянул к нему руку. Как мог уважительно, он похлопал ладонью по плечу, затянутому в белый шёлк. Лань Сичэнь не обратил на это ровным счётом никакого внимания. Холодея от неясного, но тревожного предчувствия, Цзян Чэн отбросил всякий этикет, взялся рукой за плечо главы Лань и слегка его встряхнул. Он добился только одного — Сичэнь, с закрытыми глазами и не издав ни звука, начал заваливаться грудью на стол. Цзян Чэн еле успел вскочить и поддержать его за плечи уже двумя руками. «Ранен?! — пронеслась мысль. — Чем? Куда?!» Пока голова искала ответы на вопросы, тело действовало само. Цзян Чэн одним прыжком перемахнул столик и опустился на пол рядом с Сичэнем, прислонив его к своей груди и постаравшись как можно лучше загородить собой от возможной опасности. «Стреляли? Откуда? Почему я не заметил? А он?!» Цзян Чэн завертел головой, обводя пристальным взглядом хвойные заросли возле беседки, поляну и редкий лес за поляной. Глава Цзян отлично видел в темноте. Насколько он мог рассмотреть, трава и деревья мерно колыхались на свежем вечернем ветру, не потревоженные ни зверем, ни человеком. Слух Цзян Чэна, обострившийся от ощущения опасности, не уловил ни звона тетивы, ни свиста, с которым лезвие рассекает воздух, ни звука удаляющихся шагов. Посторонней ци в беседке и за её пределами не ощущалось. «Чай? — взгляд Цзян Чэна метнулся к столику и остановился на пустой чашке, из которой пил Сичэнь. — Отравили? Но я же тоже пил. Или не пил?» Глава Цзян с досадой осознал, что был слишком занят разговором и не обратил внимания, успел ли сделать хоть глоток из своей чашки. Впрочем, он тут же понял, что это не мог быть яд. Чашки, которые стояли на столе, были густо расписаны защитными иероглифами, предназначенными как раз для того, чтобы лишать силы разного рода отраву. Точно так же был изукрашен чайник и вообще вся посуда в Облачных глубинах. Глава Лань в его руках по-прежнему не подавал признаков жизни. Его голова покоилась на плече Цзян Чэна и казалась тяжёлой, как у покойника. Но грудь под белым ханьфу вздымалась ровно — может, лишь немного медленнее, чем обычно. На самом ханьфу Цзян Чэн, как ни пытался, не смог разглядеть ни пятнышка крови. С величайшей осторожностью, молясь о том, чтобы не усугубить рану, если таковая имеется, Цзян Чэн уложил Сичэня на спину, выпрямил его ноги, а под голову сунул одну из подушек для сидения. Затем прижал два пальца к шее над белым воротом и принялся считать пульс. Пульс был размеренный и отчётливый, разве что несколько неторопливый, как обычно бывает у… …спящего человека? Поражённый Цзян Чэн склонился над Сичэнем, внимательно вглядываясь в лицо. На лице главы Лань не было никаких следов губительного действия яда, равно как и признаков боли или кровопотери. Напротив, на щеках появился здоровый румянец, а общее выражение лица было чрезвычайно умиротворённым. «Он что, спит?!» — изумился Цзян Чэн, находя в позе и во всём облике главы Лань новые и новые подтверждения тому, что тот всего лишь забылся крепким сном. «Снотворное снадобье? — взгляд главы Цзян вновь метнулся к чашкам. — Но зачем?» Что бы это ни было, следовало как можно скорее позвать лекаря. В то же время, неразумно было оставлять беспомощного Сичэня одного в беседке. Ладно ещё, если глава Лань сам внезапно уснул — например, от истощения ци, хоть он и выглядел слишком здоровым для этого. Но что, если кто-то всё это подстроил, и этот кто-то сейчас выжидает неподалёку? Взвесив все за и против, Цзян Чэн стал понемногу склоняться к мысли, что лучше всего будет взвалить Лань Сичэня на спину и отнести его куда-нибудь, где он сможет спать дальше под присмотром адептов Гусу Лань. А там уж пускай его родственники сами ищут ему лекаря. Вот только куда его нести? Резиденция кишит гостями. Представив, как идёт со своей ношей сквозь толпу заклинателей, глава Цзян усомнился в мудрости подобного поступка. Если Сичэня увидят в таком состоянии, да ещё в разгар организованного им праздника, то пересудам и кривотолкам не будет конца. Репутация Первого нефрита и так пострадала из-за событий в храме Гуаньинь, женитьбы брата и долгого затвора. А после нынешней облавы, едва не сорванной неизвестным недругом, она просто висела на волоске. Любой ерунды хватит, чтобы этот волосок оборвать. Размышляя над всем этим, Цзян Чэн не мог избавиться от чувства, что упускает из виду что-то важное. Нет, ну надо же — сидел себе человек за столом, ел да пил, вёл беседу и вдруг заснул беспробудным сном. Где-то он уже слышал что-то подобное, и это касалось именно Ланей, только там речь шла не о Сичэне, а… кто же это рассказывал? Цзинь Лин?.. Одолеваемый смутной догадкой, Цзян Чэн потянулся к столу и схватил свою чашку, в которой остывал чай. Поднеся её к носу, он осторожно понюхал содержимое. Пахло, в целом, как будто бы чаем, но было что-то ещё, что-то очень знакомое, привычное… Не успев додумать мысль, Цзян Чэн сперва обмакнул в подозрительную жидкость губы, а потом, осмелев, сделал небольшой глоток. Ему не понадобилось много времени, чтобы распознать вкус. В чай, который они с главой Лань решили распить, было добавлено вино. Крепкое сливовое вино, если глава Цзян хоть что-нибудь понимал в этом вопросе. В памяти тут же сама собой всплыла история, которую он силился припомнить. Конечно, ведь это Цзинь Лин три года назад рассказывал ему небылицу о том, как Второй нефрит Лань напился пьян в гостинице и вытворял неслыханные вещи. Якобы за один вечер он попрал не только все правила приличия, но и святость собственной налобной ленты. Цзян Чэн тогда не очень вслушивался в то, что говорил племянник, и, кажется, зря… …Нет, дело не в Цзинь Лине. Почему он вообще о нём вспомнил, ведь Первый нефрит не совершает никаких безумств, он всего лишь крепко спит. Было что-то ещё… Потревоженная память услужливо разворачивала перед его взором всё новые и новые картины. Вот отец, сидя с дядей за вином, рассказывает ему басню из давно минувших дней. Про то, как какой-то Лань отбил у Вэня невесту — сто лет назад у Вэней ещё можно было что-то отбить — и через семь месяцев после свадьбы она родила сына, совсем не похожего на отца-Ланя. Заклинатель не посмел оскорбить жену расспросами и растил ребёнка как родного, однако долгие годы изводил себя сомнениями, от него ли тот был зачат. Пятнадцать лет спустя для юноши настал срок первой охоты, после которой отец тайком поднес ему чарку вина. Сделав глоток, парень сперва уснул как младенец, а потом встал и в неистовстве разнёс полдома. Слуги и мать не знали, куда деваться, а отец сидел посреди погрома и знай посмеивался, потому что теперь уж не сомневался, что мальчик — урождённый Лань. Цзян Фэнмянь любил эту историю: он полагал, что заклинатель заслужил своё счастье, воспитав в любви ребёнка, которого считал чужим… «Уснул как младенец, значит», — подумал Цзян Чэн, взглянув на спящего главу Лань. …А ведь Сичэнь совсем не пил вина. То, что все Лани отказывались на банкетах от выпивки — это одно. Но и в разгар войны, когда Сичэнь скитался по лесам вдали от своего клана, он не позволял себе ни глотка вина, хотя порой без этого невозможно было согреться холодной ночью. Цзян Чэн с Вэй Ином не смогли уговорить его выпить даже в честь победы над Вэнями, а ведь подначивали, как могли. Что ж, Цзян Чэн начинал понимать, откуда такая сдержанность. Может быть, сегодня произошла ужасная ошибка? Мог ли кто-то из гостей загодя подлить в чай вино, чтобы распить с друзьями в какой-то другой беседке? А потом слуги перепутали чайник и принесли этот чай сюда? Цзян Чэн не верил в подобные совпадения. «Это сделал кто-то из гостей, — размышлял он, усаживаясь рядом с Сичэнем и не переставая обводить взглядом окрестности. — Должно быть, он всё время вертелся неподалёку и проследил за главой Лань до этой беседки. Затаился и дождался, когда подадут чай. Потом Сичэнь отлучился, чтобы позвать меня, а этот мерзавец подлил вино в чайник, совершенно точно зная, кому оно достанется и какие будут последствия. Вино сливовое, сладкое, в этом чае не очень заметно, да и налили не так уж много. Сичэнь не знает, какой вкус у спиртного, вот и не распознал. Может, почувствовал, что что-то не так, но вежливость не дала выплюнуть. А я не пил, да если бы и выпил, за разговором не обратил бы внимания: в чаях я не особенно разбираюсь, а опьянеть от этой смеси я не мог. Он же…» Цзян Чэн перевёл взгляд на лицо Первого нефрита. С закрытыми глазами, без взрослого, порой печального взгляда, оно казалось очень юным. Розовый румянец на щеках, получивший теперь объяснение, причудливо сочетался с тенями, которые отбрасывали длинные ресницы. В сгустившихся сумерках Сичэнь выглядел как отрок, исхудавший из-за слишком бурного роста или переживший долгую болезнь. Надо же, самый сильный заклинатель из ныне живущих, которого валит с ног единственный глоток вина. Самый красивый заклинатель из… Цзян Чэн осознал, что, позабыв о всякой вежливости, в упор глазеет на спящего человека, и поспешно отвел взгляд. «Нужно уходить отсюда, — в раздражении подумал он. — Уложить его где-нибудь, чтобы проспался, а затем предупредить Цижэня и этого, мраморного Ланя. Пусть они сами со всем разбираются, я здесь вообще ни при чём. Если они найдут того мерзавца, мало ему не покажется. Готов поспорить, это тот же негодяй, который устроил шутку со змеем. Непонятно только, зачем было подливать Сичэню вино? Даже если он не проснётся к пляске небесных огней, Цижэнь придумает, как оправдать его отсутствие. Подумаешь, заснул человек! Из этого не раздуешь большой скандал. Никаких безумств он пока что…» В этот миг Лань Сичэнь глубоко вздохнул, открыл глаза и, сладко потягиваясь, сел на подушках. На Цзян Чэна нахлынуло такое облегчение, что сердце пропустило удар. Затем он ощутил некоторое замешательство, поскольку понял, что всё это время сидел намного ближе к главе Лань, чем рекомендовали приличия. Сейчас, когда Сичэнь тоже сел, и они оказались нос к носу, это было особенно заметно. Цзян Чэн стиснул зубы и приложил усилие, чтобы не отшатнуться — это было бы ещё более невежливо. — Как вы себя чувствуете? — хмуро бросил он, пытаясь скрыть смущение. Сичэнь улыбнулся сонной, рассеянной улыбкой. — Отлично, — заверил он, поводя плечами. — Кажется, я заснул? — Заснули, — проворчал Цзян Чэн. — Кто-то подлил вино в ваш чай, и, возможно, этот кто-то… — Ты, наверное, скучал? — перебил его Лань Сичэнь виноватым тоном. — Извини, я не нарочно. Должно быть, переел за обедом, вот меня и сморило. Цзян Чэн изумлённо замолк. Никогда прежде Цзэу-цзюнь не говорил ему «ты». Да что там, на памяти главы Цзян он ни к кому так не обращался, если это не были его младшие родственники. — Ничего страшного, — ответил он после паузы. — Я не успел сильно заскучать. — Вот и хорошо, — лицо лавы Лань просияло. — Давай теперь дальше устраивать заговор? — За… говор? — переспросил Цзян Чэн. Сказать, что он был удивлён — ничего не сказать. — Не ожидал, что вы расцениваете нашу беседу как… — Ну да, мы же играли в заговор, — нетерпеливо перебил Лань Сичэнь. — Ты был главой ордена Юньмэн Цзян, могучим и ужасным Саньду-шеншоу, — Сичэнь округлил глаза, чтобы показать, насколько ужасным. — А я был благочестивым Цзэу-цзюнем, главой Гусу Лань. Ты узнал мою страшную тайну и пришёл мне угрожать. Но у нас общая цель — свергнуть хитроумного главу Не. Сейчас нам надо ещё немножко поругаться, а потом помириться и начать готовить против него заговор. Цзян Чэн слушал его и не верил своим ушам. Тот, кто сидел сейчас перед ним — это был не Лань Сичэнь, Цзэу-цзюнь, глава ордена Гусу Лань. Потому что Лань Сичэнь не говорил посторонним «ты», не перебивал собеседника на каждом слове, и уж точно у него не могло быть такой проказливой улыбки и заговорщицкого шёпота. — Но если ты больше не хочешь играть в заговор, то давай играть во что-то другое, — продолжал тем временем Сичэнь. — В конце концов, я сам виноват, что проспал всё на свете, — он сокрушенно всплеснул руками, заехав мимоходом Цзян Чэну по ребрам. Лань Сичэнь никогда не размахивал руками. Лань Сичэнь никогда не дотрагивался до других людей, если это не было совершенно необходимо. Кажется, Цзян Чэн начал догадываться, чего ради какой-то сын собаки, рискуя шкурой, подлил главе Лань выпивку в чай. Перед Цзян Чэном сидел будто бы… маленький ребёнок во взрослом теле, иначе не скажешь. — Я думаю, нам нужно пойти найти вашего дядю или брата, — осторожно сказал он Сичэню. — Мы уже долго здесь сидим. Наверное, вас давно хватились. На лице главы Лань отразилось искреннее огорчение. — Но ведь мы не доиграли, — возразил он. — Дядя сразу отправит меня спать, а Ванцзи слишком мал, чтобы играть в заговорщиков. Давай поиграем ещё немного? Всего несколько минут! Когда снова выпадет такая возможность… Сердце главы Цзян поневоле сжалось от этой печальной мольбы. Хоть ситуация и выглядела нелепой до крайности, а Лань Сичэнь был явно не в себе, всё же… «Да уж, — подумал Цзян Чэн, — тебе, верно, не часто давали возможность вволю поиграть». Однако он не собирался поддаваться на уговоры. — Дело к ночи, и если ваш дядя отправит вас спать, то будет совершенно прав, — сказал Цзян Чэн, стараясь звучать убедительно. — Впрочем, мы можем и сами, без него, пройти в ваши покои, и тогда вы сможете почитать или порисовать перед сном. В конце концов, Цзян Чэн вырастил осиротевшего племянника, так неужели он не сможет убедить Сичэня, возомнившего себя ребёнком, что пора идти спать? Глава Цзян был твёрдо намерен добиться успеха, но тут… …но тут на поляне, которую от них отделяли лишь поручни беседки, послышался шум. Лань Сичэнь и Цзян Чэн, как по команде, повернули головы в том направлении. Цзян Чэн уже изготовился прикрыть собой главу Лань, который в нынешнем состоянии не смог бы себя защитить, но вовремя понял, что опасности нет. Это был всего лишь кролик — вероятно, один из тех, что разводил Лань Ванцзи. Он в несколько прыжков пересёк поляну, заставив траву прошелестеть вослед, и скрылся в подлеске. Всё, что успел разглядеть Цзян Чэн — как мелькнули два белых уха, да из-под задних лап вылетело несколько комьев земли. — Это всего лишь… — начал он, поворачиваясь обратно к главе Лань. Но Сичэнь его не слушал. Он горящими глазами смотрел туда, где только что скрылся из виду кролик. — Играем в охотников! — крикнул он Цзян Чэну громким шёпотом — перед тем, как вскочить с места, перемахнуть через ограждение и броситься за кроликом в лес. Цзян Чэн не успел ему помешать. Времени на размышления не оставалось, и глава Цзян сделал то единственное, что мог — тоже вскочил на ноги и что было духу помчался за главой Лань. Тот уже скрылся среди деревьев. Среди деревьев, где его могли поджидать враги, добавившие вино в чай. Где могли прогуливаться гости, которые никогда не забудут, как уважаемый глава Лань во хмелю играет в охотника… Цзян Чэн невольно прибавил шагу. Сичэнь гораздо лучше него знал лес, покрывавший здешние горы, поэтому бежал хоть ненамного, но быстрее. Цзян Чэн уже потерял бы его из виду, если б не белые одежды, которые мелькали там и сям в сизых сумерках. Удирающего кролика глава Цзян не видел, но, судя по тем петлям, которые закладывал глава Лань, он в точности повторял маршрут проклятого животного. А Цзян Чэн нёсся за ним. Временами они выскакивали на какую-нибудь тропку, утоптанную звериными лапами, но чаще бежали прямо по кустам, не разбирая дороги. Кролик, видимо, понял, что за ним идёт погоня, и всячески пытался сбить охотников со следа. На ходу Цзян Чэн лихорадочно пытался припомнить расположение лесов и построек на территории Облачных глубин. Вскоре он понял, что кролик ведёт их на северо-запад — подальше от залов и гостевых маршрутов, поближе к пустынным окраинам резиденции. По-видимому, зверёк собирался спрятаться в непролазных ущельях, которые служили естественной границей Облачных глубин на севере. Местность на глазах становилась всё более дикой. Здесь уже не было троп, зато было много ям, выступающих камней и поваленных стволов. Ещё немного, и Сичэню придётся замедлить бег, чтобы не переломать ноги. Тогда-то Цзян Чэн и рассчитывал его нагнать. Не успел глава Цзян обрадоваться, как кролик из каких-то своих соображений резко свернул влево и помчался на юг. Должно быть, ушастая тварь хорошо знала, где пролегают границы Облачных глубин, и опасалась за них выбегать. Сичэня этот трюк, похоже, только раззадорил, потому что он лихо свернул вслед за кроликом и прибавил скорости, хотя бежать быстрее, по мнению Цзян Чэна, было уже невозможно. «Оторвётся», — с тоской понял глава Цзян. На знакомой местности глава Лань неизбежно должен был вырваться вперёд и вскоре домчаться до более обжитой части Облачных глубин. Там его ждали цветочные поляны, мощёные дорожки, живописные мостики и толпа гуляющих гостей. При мысли об этом Цзян Чэн ощутил прилив сил и чудесным образом ускорился. Действительно, вскоре лес начал редеть. Где-то впереди показался огонёк — то ли отблеск фонаря в руках у прохожего, то ли свет в окне одиночной постройки. Кролик, нимало не испугавшись, продолжал бежать прямо на свет. Сичэнь не отставал. Цзян Чэну уже казалось, что он различает впереди смутный гул голосов и чей-то смех… Вдруг глава Цзян увидел впереди могучий кедр, к которому как раз приближался Сичэнь. Ствол у кедра был почти голый, лишь на высоте двух человеческих ростов от него отходил толстый, горизонтально расположенный сук. Сук нависал как раз над тропинкой, и глава Лань вот-вот должен был под ним пробежать. Размышлять было некогда. Цзян Чэн сконцентрировал ци в ступнях, оттолкнулся от земли и взвился ввысь в затяжном прыжке. На волне духовной силы он пролетел над головой у Сичэня и, исхлестанный ветвями деревьев, приземлился в точности на облюбованный сук. Глава Лань, пускай всего на мгновение, но остался позади. Цзян Чэну хватило этого мгновения. Когда увлечённый погоней Сичэнь добежал до кедра, глава Цзян без затей прыгнул на него сверху, сбив с ног и прижав к земле собственным телом. «Догнал», — стучало в висках. Сичэнь был, может, на полцуня выше Цзян Чэна ростом, но существенно тоньше в кости. Кроме того, гусуланьская кухня не способствовала тому, чтобы на этих костях образовалось слишком много мяса. Более массивный Цзян Чэн почти полностью погрёб беглеца под собой, упав ему грудью на спину. Было немного жаль прекрасного лица Первого нефрита — его щека ударилась о землю, устланную опавшими кедровыми иглами. Впрочем, Цзян Чэн не мог долго предаваться сожалениям — нужно было поскорее обездвижить руки главы Лань, чтобы он не смог освободиться. Его правую руку Цзян Чэн перехватил ещё в полёте и сейчас крепко прижимал к земле. Но где была левая, он не видел — вероятно, оказалась зажата где-то под их телами. Привстань Цзян Чэн хоть немного, и Сичэнь сможет её освободить. Чтобы не допустить этого, глава Цзян всё сильнее, до хруста в рёбрах, наваливался на свою добычу. Оглушённый падением Сичэнь ему не препятствовал. Оба хрипло дышали, остывая после долгого бега по лесу. Глаза Цзян Чэну заливал пот, который никак нельзя было утереть, не выпустив пленника. «Что же делать? — лихорадочно думал он. — Адова пасть, что же делать?» Сейчас самый сильный заклинатель их поколения немного отдышится и захочет освободиться, чтобы бежать дальше. Если Цзян Чэн всерьёз намерен ему помешать, дело дойдёт до мечей. Стычка неизбежно привлечёт внимание нежеланных свидетелей — тех самых, которые сейчас весело переговариваются где-то за деревьями… «В детстве, — подумал Цзян Чэн, — у меня был брат. Что я делал, когда он убегал, а я хотел его остановить?» В этот момент главе Лань надоело смирно лежать под придавившим его телом, и он что есть сил взбрыкнул ногами. Цзян Чэна подбросило вверх, но он не разжал хватку и через миг уже снова прижимал Сичэня к земле, уткнувшись носом в чёрные шелковистые волосы. «Что я делал?..» Ведомый смутным наитием, Цзян Чэн изогнул шею и дотянулся ртом до уха, которое белело под волосами. — Ты забыл, — сказал он в это ухо, — мы хотели играть вовсе не в охотников. С самого начала мы договорились играть в разведчиков. Как будто мы — шпионы из другого клана и тайно проникли в Облачные глубины. Мы пришли выведать, где живёт глава ордена, и нам нельзя никому попадаться на глаза. Цзян Чэн успел сосчитать про себя до пяти, прежде чем напряжённая спина под ним расслабилась, а рука перестала вырываться из захвата. — Пусти меня, — сказал Лань Сичэнь после паузы. В его голосе слышалась обида. Поколебавшись, Цзян Чэн разжал хватку и скатился со спины главы Лань. Сидя на земле, он утирал рукавом пот и наблюдал, как Лань Сичэнь встаёт на ноги и долго, подчёркнуто медленно отряхивает ханьфу от налипшего сора. На Цзян Чэна он старательно не смотрел. Наконец, Сичэню надоело возиться с ханьфу, и он поднял глаза. — Мог бы просто сказать, — заметил он уже не таким обиженным тоном. — Зачем же сразу сбивать с ног? — Ты бежал прямо в логово вражеского ордена, — ответил Цзян Чэн, стараясь, чтобы голос звучал авторитетно. — Я не мог предупредить тебя криком, это выдало бы нас обоих. Мы же разведчики, помнишь? Нас не должно быть ни видно, ни слышно. Сичэнь неуверенно кивнул, соглашаясь. Наконец, его лицо прояснилось окончательно, он примиряюще улыбнулся Цзян Чэну и протянул ему руку, помогая встать с земли. Жест, обычный среди мальчишек и ни в коем случае не допустимый между главами великих орденов, вздохнул про себя Цзян Чэн. Тем не менее, он принял протянутую руку, а затем даже позволил главе Лань помочь привести в порядок свои одежды. — Я знаю, куда нам надо идти, — важно заявил Сичэнь, оттирая рукавом грязь со щеки. — Если мы хотим найти покои главы клана, нужно добраться до указательного столба. Там должна быть стрелка, которая указывает, в каком направлении находятся жилые комнаты. Сичэнь выглядел как человек, чрезвычайно довольный своей находчивостью. Цзян Чэн попытался быстро придумать, что возразить на его предложение, но в голову ничего не пришло. Идти к указательному столбу, чтобы выяснить дорогу к жилым покоям, было верхом глупости — учитывая, что даже Цзян Чэн примерно знал, как пройти к этим покоям, а уж Сичэнь мог дойти до своих комнат с закрытыми глазами. Вот только попробуй заставь его туда пойти… С другой стороны, указательный столб — это, возможно, был не такой уж плохой вариант. Цзян Чэн огляделся. Сумерки сгустились окончательно, ранний вечер постепенно уступал место позднему. Сейчас, должно быть, вооружённые фонарями слуги уже разыскивают по всей территории загулявших гостей, чтобы сопроводить их на Площадь Приятных встреч, где вскоре начнётся пляска небесных огней. «Указательный столб стоит в ста шагах от главного входа в Облачные глубины, — размышлял Цзян Чэн. — Мы порядочно отбежали на юг, так что он должен быть недалеко отсюда. И это довольно далеко от Площади. У столба сейчас, должно быть, совершенно безлюдно. Хорошо бы Сичэнь согласился пойти оттуда в свои покои. Если же нет… что ж, можно будет попробовать его заставить, не опасаясь свидетелей». Пока он раздумывал, в лесу ощутимо посветлело — это вышла из-за облака луна. Здесь, в горах, она была больше, чем привык видеть Цзян Чэн, и светила ярче. В её свете фигура Первого нефрита начала излучать слабое сияние, и Цзян Чэн невольно засмотрелся на это зрелище. Он не сразу заметил, что Сичэнь тоже внимательно рассматривает собственные одежды, поворачиваясь то так, то эдак. Внезапно глава Лань кивнул каким-то своим мыслям и принялся торопливо развязывать шёлковый пояс, обмотанный в несколько слоёв вокруг его талии. Глава Цзян застыл на месте. Сичэнь успел до конца размотать пояс, прежде чем он пришёл в себя. — Что вы делаете?! — шёпотом воскликнул Цзян Чэн, подскакивая к Первому нефриту. Он хотел было схватить его за руку, но вовремя себя одёрнул. — Снимаю верхнее ханьфу, — ответил тот, глядя на него как на неразумного ребёнка. — Зачем?! — Белые одежды слишком приметны и не годятся для шпионов, — важно пояснил Лань Сичэнь. — А эта ткань ещё и светится. Хороший разведчик никогда не пойдёт на задание в таком платье. Цзян Чэн не нашёлся, что сказать. В конце концов, сам он преследовал ту же цель — как можно тщательнее скрывать главу Лань, в его нынешнем состоянии, от посторонних глаз. Как ни крути, с этой точки зрения смена одеяния выглядела здраво. Поэтому всё, что оставалось Цзян Чэну — это в смущении наблюдать, как Первый нефрит срывает с себя верхнее ханьфу и бросает драгоценный белый шёлк под ноги. Нижнее ханьфу Лань Сичэня было светло-серого цвета, с серебристым отливом. Разоблачение не принесло особенной пользы — эта ткань тоже мерцала в лунном свете и была лишь немного менее заметной, чем белый шёлк. Зато урон приличиям был нанесён колоссальный. Вид главы Лань, расхаживающего по резиденции ордена чуть ли не в белье, заставил бы покраснеть любого, кто это увидит. Покончив с ханьфу, Лань Сичэнь принялся выпутывать из волос драгоценную заколку, покосившуюся во время падения и теперь, видимо, доставлявшую одни неудобства. Цзян Чэн молча смотрел, как заколка летит в кусты, а Первый нефрит снимает свою налобную ленту и собирает ею волосы в хвост, отчего его облик теряет последние остатки приличия. Пока Сичэнь переодевался, у Цзян Чэна впервые с начала их безумной гонки мелькнула мысль, что можно ведь просто отпустить главу Лань гулять в таком виде по Облачным глубинам. А поднявшийся скандал легко будет использовать к своей выгоде… Но всё внутри него тут же воспротивилось этому. Разум возразил, что он не знает ни мотивов, ни целей таинственного злоумышленника, и глупо было бы лить воду на его мельницу с завязанными глазами. Сердце напомнило, как отчаянно кричал Цзинь Лин, сражаясь со змеем. Гордость спросила, действительно ли Цзян Чэн решил подыграть человеку, который подливает отраву в чаши своих врагов. И было что-то ещё, сидевшее глубоко внутри — глубже разума, сердца и гордости — и это что-то нашептывало, что негоже отпускать в чужие руки жертву, с которой ты сам только начал забавляться… Цзян Чэн тряхнул головой, приходя в себя. Воистину, место было не очень подходящим, чтобы копаться в себе и доискиваться причин уже принятых решений. Покончив с переодеванием, Лань Сичэнь развернулся к нему и сообщил довольным голосом: — Я готов. Его вид говорил скорее о готовности отойти ко сну в своей постели, чем идти в ночную разведку. «Будем надеяться, что нас никто не увидит», — мрачно подумал Цзян Чэн. Стиснув зубы, он кивнул — выбора всё равно не было, — и оба заклинателя продолжили путь на юг. То, как разведчик-Сичэнь с преувеличенной осторожностью крался по лесу, приседая на корточки от каждого шороха, наверное выглядело уморительно. Вот только Цзян Чэну было не до смеха. Он не мешал Сичэню наслаждаться игрой, следя лишь за тем, чтобы идти достаточно быстро и держаться подальше от пешеходных дорожек. Несколько раз они, скрывшись в подлеске, наблюдали, как весёлые гости идут мимо них в направлении Площади Приятных встреч. И каждый раз Цзян Чэн старался незаметно схватить главу Лань за рукав — он не был уверен, что тот не решит поиграть, скажем, в разбойника, нападающего из кустов на заклинателей. К счастью, обошлось. Постепенно оживлённая часть Глубин осталась позади, и они вышли на пустынную тропинку, которая вела прямиком к указательному столбу. Через какое-то время впереди показался и сам столб, вбитый в землю посреди круглой мощёной площадки. От площадки во все стороны разбегались многочисленные дорожки. Столб был так же стар, как сами Облачные глубины, и сделан из того же камня, что и знаменитая Стена правил. И тот же мастер, который высекал на стене самые первые правила, прикрепил к столбу несколько каменных стрелок. Указатели смотрели в разные стороны, а надписи на них гласили «Кухни», «Трапезная», «Ритуальный зал», «Конюшни» и прочее в том же духе. В те времена, когда были заложены Облачные глубины, ещё не было моды давать постройкам пышные названия. Цзян Чэн огляделся. Как он и надеялся, на площадке не было ни души. Сичэнь подошёл к столбу и прочитал вслух надпись на одном из указателей: — Покои клана Лань, — голос его звучал не слишком радостно. — Теперь мы знаем, где это, — откликнулся Цзян Чэн, озираясь по сторонам. — Пойдём скорее, пока нас здесь не обнаружили. Он уже развернулся было, чтобы идти в нужном направлении, как вдруг понял, что Сичэнь не двигается с места. Глава Лань всё так же стоял посередине площадки и разглядывал указательный столб. Предчувствуя недоброе, Цзян Чэн медленно подошёл к нему, положил руку на плечо и повторил: — Нам пора. Сичэнь обернулся к нему. Его глаза мерцали тем же блеском, который появился в них при виде бегущего кролика. Цзян Чэн похолодел. Он уже знал, что ничего хорошего этот взгляд не предвещает. — Столб, — выдохнул Сичэнь. — Вот что нам было нужно! Столб! — Зачем разведчикам столб? — спросил Цзян Чэн без особой надежды на успех. — Мы больше не разведчики! — триумфально сообщил Сичэнь. — Теперь я — Лань Иншоу, Серебряная Рука, а ты — доблестный странствующий заклинатель Нонг Ву, Крадущийся-в-тумане! И мы играем в… — …“Битву у межевого столба», — закончил за него Цзян Чэн. Что ж, глупо было надеяться, что глава Лань, не желавший прекращать веселье, вот так запросто даст увести себя спать, пусть и под видом игры. Цзян Чэн не мог с уверенностью сказать, что Сичэнь специально обманывал его всё это время, притворяясь, будто согласен с его планом. Возможно, он всего лишь искренне поддавался своим ребяческим порывам. Однако факт оставался фактом: заставить Лань Сичэня делать то, чего он не хочет, было решительно невозможно. «Как всегда, — подумал Цзян Чэн. — Цзэу-цзюнь никогда не лжёт и не хитрит, его намерения просты и добродетельны. Но уже двадцать лет эта простота приносит его ордену те же результаты, как если бы он был первейшим хитрецом и мастером всяческих интриг. Даже от действий Цзинь Гуанъяо пострадали решительно все, кроме ордена Гусу Лань. А всё потому, что Лань Сичэнь поддерживал с этим изолгавшимся ублюдком самую простодушную дружбу…» Между тем Сичэнь нетерпеливо смотрел на Цзян Чэна, ожидая от него знака начать игру. Глава Цзян понял, что дальнейшие разговоры будут напрасной тратой времени. Сичэня нужно было схватить, обездвижить и насильно доставить в его покои. Иного выхода Цзян Чэн не находил. Хорошо хоть поблизости не было никого, кто мог бы это увидеть. Они стояли совсем рядом, глава Лань не ожидал атаки, на стороне Цзян Чэна было преимущество внезапности. Ни в коем случае нельзя доводить дело до мечей… Цзян Чэн мысленно примерился, как поудобнее скрутить Сичэня, чтобы тот не успел дать отпор, и уже протянул было руку, как вдруг глава Лань проворно отпрыгнул от него на расстояние, равное длине трёх клинков, и… выхватил из ножен Шуоюэ. — Ты нанёс тяжкое оскорбление моему клану, Крадущийся-в-тумане, — торжественно проговорил он. — Защищайся или прими свою смерть! И Сичэнь с сияющим лицом рубанул воздух прямо там, где секунду назад стоял Цзян Чэн. «Демоново семя, — подумал тот, уходя от удара. — Да что сегодня за день такой, что ни одна моя затея не удаётся?!» В его теперешнем положении было сразу несколько сложностей. Первая заключалась в том, что ни в коем случае нельзя было доставать Саньду. Если скрестить духовные клинки такого уровня, как у них с главой Лань, то волна ци прокатится по всем Облачным глубинам, и уже через два биения сердца возле указательного столба будет не протолкнуться от заклинателей. Поэтому всё, что оставалось Цзян Чэну — это уворачиваться от града атак, которые обрушил на него Первый нефрит. Уходить от этих атак было не так-то просто. Мало того, что глава Лань позволил себе напасть до того, как противник обнажил меч (чего никогда бы не сделал в трезвом уме), так ещё и фехтовал он теперь весьма странным образом. Вернее, он вообще не фехтовал — Цзян Чэн не узнавал в его атаках ни одного известного ему приёма. Первый нефрит просто наотмашь лупил по противнику мечом, как если бы это был не настоящий меч, а палка. В руках мальчишки, решившего поиграть в заклинателя… Вот только сила и скорость, вложенные в эти удары, были такие, каких и следовало ожидать от Первого нефрита Гусу Лань. Временами Сичэнь двигался так быстро, что в воздухе была видна лишь серебристая тень. И, поскольку никакие фехтовальные техники не использовались, Цзян Чэн решительно не мог предугадать, с какой стороны прилетит следующая атака. «Забавно, — подумал он, уворачиваясь от страшного в своей безыскусности удара в лоб, — если бы приёмы не были такими дурацкими, я бы подумал, что он действительно хочет меня убить». — Я окроплю твоей кровью эти древние камни, — подтвердил свои убийственные намерения Лань Сичэнь. — И хищные птицы три дня будут пировать на твоих чёрных костях! Сичэнь явно получал от игры всё больше удовольствия, а значит, следовало срочно придумать способ его остановить. Пока что он довольствовался тем, что гонял Цзян Чэна по площадке, не наполняя меч духовной энергией. Но, судя по его растущему азарту, очень скоро глава Лань начнёт вкладывать в удары ци. Шуоюэ запоёт в его руках, и тогда придётся драться всерьёз… Лань Сичэню, по-видимому, очень нравились прыжки и развороты, с помощью которых Цзян Чэн уходил от атак. Он провожал эти трюки восхищённым взглядом и каждый новый удар старался сделать всё более быстрым и неожиданным — чтобы противник проявил как можно больше ловкости, уворачиваясь. — Между нами может быть только кровь и смерть! — запальчиво крикнул он, вновь занося меч. Между нами может быть только кровь и смерть… Впоследствии Цзян Чэн, как ни старался, не мог понять, что с ним случилось в тот момент. То ли луна светила уж очень похоже, то ли замах Сичэня выглядел знакомым… Но шёлк времени вдруг треснул, и Цзян Чэн, как наяву, увидел совсем другую схватку. Одетые по-походному и заляпанные кровью с ног до головы, они стояли на поле, усеянном трупами. Сичэнь как раз занес меч, чтобы покончить с последним противником, подкравшимся к Цзян Чэну со спины. И между ними действительно были лишь кровь и смерть, но, к счастью, это были кровь и смерть их общих врагов. И в сиянии луны, светившей много лет назад, прекрасный как божество Сичэнь улыбнулся ему шальной, потусторонней улыбкой… Между нами может быть только кровь и смерть… …Так или иначе, ясно было одно — услышав эти слова, глава Цзян на миг дрогнул, потерял концентрацию и следующий трюк исполнил не так ловко, как предыдущие. Уйдя прыжком от клинка, он со всего маху врезался плечом в проклятый столб, внезапно будто выросший за спиной. Плечо хрустнуло и вспыхнуло острой болью. Самого Цзян Чэна крутануло вокруг столба и швырнуло на землю. Он дважды перекатился через себя, прежде чем распластался на каменной плитке. «Какой позор, — подумал он, пытаясь понять, где верх, а где низ. — Ведь я, в сущности, дерусь с ребёнком…» — Нет! — раздался испуганный крик. Бросив Шуоюэ наземь, Сичэнь подбежал к Цзян Чэну и опустился рядом с ним на колени. — Прости! Ты как? Тебе помочь встать? — зачастил глава Лань. На его лице были написаны вина и раскаяние. Сичэнь явно хотел помочь Цзян Чэну, и в то же время боялся дотронуться до него, чтобы не причинить вреда. В результате он лишь бестолково махал руками в воздухе, весь белый от испуга. Главу Цзян удивила такая реакция. В детстве, когда они с Вэй Ином теряли чувство меры в играх, ему, бывало, доставалось куда сильнее. Но у Лань Сичэня, похоже, было совсем другое детство. — Я в порядке, — как можно мягче ответил Цзян Чэн. Стиснув зубы от боли, он ощупал плечо и убедился, что кости целы. Затем, кряхтя, привёл себя в сидячее положение. — Глупая была затея, — покаянно прошептал Сичэнь, опустив голову. — Не надо было играть в «Битву у межевого столба». — Я сам виноват, — возразил Цзян Чэн. — Не вытащил меч, слишком понадеялся на свою способность превращаться в туман. Вот и получил по заслугам. Отличный удар, Серебряная Рука. «Видно, я ударился ещё и головой, — подумал Цзян Чэн. — Что я несу?» Но его старания принесли плоды — Сичэнь поднял голову и несмело улыбнулся. Затем он замер и свёл брови над переносицей, словно его посетила какая-то важная мысль. — Это всё из-за столба, — возмущённо сказал он вдруг. — Зачем они только воткнули его прямо посередине — не хочешь, а наткнёшься! С этими словами Лань Сичэнь вскочил, оставив Цзян Чэна сидеть на камнях, и кинулся к указательному столбу. Он с разбегу обхватил его двумя руками, прижал к груди и с воинственным воплем попытался повалить. Столб не поддался. Но Сичэнь не оставил попыток — он снова и снова с криками хватался за столб, пытаясь голыми руками выкорчевать его из земли. Цзян Чэн наблюдал за его усилиями, потирая ушибленное плечо. Ему было смешно — и в то же время в груди потеплело, как если бы он был немного растроган. Он уже хотел крикнуть Сичэню, чтобы тот перестал валять дурака… …но тут вековой каменный столб, врытый в землю как минимум на два бу, поддался напору изящных рук главы Лань. Заметив, что он слегка покосился, Лань Сичэнь удвоил усилия, и вскоре под ударами его ладоней столб зашатался уже всерьёз. Тогда Первый нефрит присел на корточки, обхватил столб у самого основания и рывком поднялся на ноги, издав яростный крик. Указательный столб, ровесник Стены правил, оказался вырван из земли. Теперь Сичэнь держал его практически на весу, слегка пошатываясь под непомерной тяжестью. Цзян Чэн не верил своим глазам. За свою жизнь он слышал множество шуток о том, какие сильные у Ланей руки, но эта история оставила их все далеко позади. Чтобы поставить здесь этот столб когда-то понадобились, наверное, усилия не одной и не двух тягловых лошадей, и как минимум пяти молодых, сильных заклинателей. С тех пор каменный гигант выдержал множество ураганов, бурь, землетрясений… «А теперь глава ордена вынул его из земли голыми руками, — подумал Цзян Чэн. — И этого человека я намерен шантажировать постыдными тайнами…» Какое-то время Сичэнь постоял, прижимая столб к груди и с трудом сохраняя равновесие, но вскоре, видимо, почувствовал, что упадёт вместе с ним, если продолжит в том же духе. Тогда он изо всех сил отбросил столб от себя. Тот полетел на каменную площадку. «Это конец, — понял Цзян Чэн. — На такой шум сбегутся не то что со всех Глубин, а даже из соседних орденов прилетят». Столб упал на камни, которыми была вымощена площадка, и раскололся на части от удара. Грохот поднялся оглушительный, по земле прошла волна сотрясения. И в этот же миг над Облачными глубинами раздался громкий треск и свист, а в небо взмыли десятки огненных цветов разных форм и размеров. Это на Площади Приятных встреч началась пляска небесных огней. «Удивительное везение», — подумал Цзян Чэн, глядя на главу Лань. Тот стоял над обломками столба и, запрокинув голову, смотрел на фейерверки. Поднявшись наконец с земли, Цзян Чэн подошёл к Первому нефриту и встал рядом. На лице Сичэня отражался такой чистый восторг, какой можно испытать только в детстве и только при виде небесных огней. Цзян Чэн внезапно перестал проклинать судьбу за нелепое приключение, которое она им послала. Подумаешь, решил какой-то мерзавец испортить праздник клану Лань. Этого ублюдка в любом случае не ждёт ничего хорошего, зато они оба получили возможность на несколько часов вернуться в детство. Это, конечно, было опасно и безрассудно, но в то же время и очень захватывающе. Не говоря уж о том, что теперь Цзян Чэн знал столько тайн клана Лань, что впору было начинать торговать ими на ярмарке. Минуты шли за минутами, огненные цветы вспыхивали и опадали в ночном небе. Глава Цзян чувствовал себя как на иголках: оставалась вероятность, что какой-нибудь наблюдательный заклинатель не обманулся треском фейерверков и различил за ним грохот упавшего столба. Отсюда следовало уходить. — Нужно идти, — не без сожаления сказал он главе Лань, тряхнув его за плечо для привлечения внимания. — А можно мне досмотреть пляску небесных огней? — умоляюще спросил Сичэнь. — По дороге досмотришь, — строго сказал Цзян Чэн. — А куда мы пойдём? — насупился Сичэнь. — Я не хочу спать. И домой не хочу. Он уже забыл и про столб, и про небесные огни, и теперь угрюмо и беспокойно смотрел на Цзян Чэна. На лице взрослого Лань Сичэня, наверное, никто и никогда не видел такого выражения. Да и ребёнком он выказывал в адрес Цзян Чэна одну лишь весёлость и добронравие, но теперь заупрямился всерьёз. Глава Цзян вздохнул. «Что я делал, когда надо было заставить Вэй Ина делать то, чего хочу я, но не хочет он?» Ответ лежал на поверхности. «Подкуп. Лучше всего всегда работал подкуп». — Не хочешь домой — так и не ходи, — равнодушно пожал плечами Цзян Чэн. — Просто я подумал, что если ты всё-таки решишь вернуться в свои комнаты, то по пути я мог бы отдать тебе твой подарок. Должно быть, в детстве Сичэнь не был таким корыстолюбивым чудовищем, как Вэй Усянь, потому что поначалу известие о подарке не произвело на него особого впечатления. Вместе с тем, он был очень воспитанным мальчиком и не мог его проигнорировать. — Большое спасибо, братец, что приготовил мне подарок, — сказал он с вежливым поклоном. — А что именно ты хочешь мне подарить? — Чтобы это узнать, тебе придётся отправиться домой. — Подарок ждёт меня в моих комнатах? — уточнил Сичэнь. — Нет, мы зайдём за ним по пути. Сичэнь задумался и умолк. — Это нечестно, — сказал он погодя. — Ты не говоришь, что это, но просишь, чтобы я ради него отправился спать. А если подарок того не стоит — могу ли я тогда продолжить играть? «Он торгуется, — с весёлым изумлением подумал Цзян Чэн. — Бескорыстный и благородный Цзэу-цзюнь со мной торгуется». — Справедливое требование, — сказал он, внимательно глядя на Лань Сичэня. — Что ж, если он тебе не понравится, то да, можешь играть дальше. Но если подарок стоящий, ты должен честно это признать и без промедления отправиться в свои покои. Могу я рассчитывать на твою честность, Лань Сичэнь? Цзян Чэн задал этот вопрос очень медленно, и сам не заметил, как затаил дыхание в ожидании ответа. Сичэнь, казалось, был удивлен. — Конечно, — ответил он с недоумением, — если подарок хорош, зачем же я стану лгать, что он плох? Если бы было наоборот, тогда я ещё мог бы соврать. Из вежливости. За Первым нефритом действительно закрепилась слава человека, который если и может солгать, то только из вежливости и нежелания обидеть собеседника. Правда, Цзян Чэн никогда прежде не слышал, чтобы он так равнодушно в этом признавался. Вновь окинув Сичэня внимательным взглядом, глава Цзян бросил: — Тогда пошли, — и направился прочь. Конюшни в Облачных глубинах были построены на сухой, просторной возвышенности, которую окрестные горы защищали от сквозняков. Лучшего места для содержания лошадей нельзя было и придумать. Единственным его недостатком была некоторая удалённость от всех остальных построек. Конюшни можно было расположить и повыше в горах, поближе к другим службам, но тогда лошадям пришлось бы ломать ноги на узких спусках. А прямо отсюда к подножию гор вела широкая и безопасная для животных дорога. Прямо сейчас уединённое расположение конюшен казалось Цзян Чэну большим преимуществом. Всё время, пока они шли, Лань Сичэнь рассеянно глядел по сторонам и вертел в руках чем-то заинтересовавшую его ветку, подобранную по дороге. Однако стоило приблизиться к конюшням, как он выбросил ветку, заулыбался и ускорил шаг. Цзян Чэн знал, что глава Лань любит лошадей. Главная конюшня представляла собой длинное здание, сложенное из брёвен, и разделённое на две части широким проходом. По одну сторону от прохода тянулись многочисленные стойла — сюда обычно ставили лошадей, на которых приезжали гости. По другую сторону размещались просторные денники, где содержались собственные лошади Гусу Лань. Амуниция, корма, и прочие принадлежности хранились в многочисленных пристройках. Цзян Чэн не помнил, в какой из пристроек конюхи держали амуницию, но искать не стал. В сенной ему попалось на глаза несколько простых верёвочных уздечек, висевших на колышках у двери. Одну такую уздечку он сдёрнул и взял с собой, а седло для его замысла было без надобности. В конюшне было тихо — слышалось лишь сонное дыхание, да временами беспокойное пофыркивание. Конюхи, устроив лошадей на ночь, давно разошлись спать, а может, побежали посмотреть на фейерверки. Войдя, глава Цзян медленно пошёл по проходу, внимательно рассматривая в темноте гостевых лошадей, дремавших в стойлах. Их было немного. Те кланы, которые жили не очень далеко от Гусу, отправили лошадей домой прямо из леса Хей Сенлин. Так поступил и Юньмэн Цзян. Остальных же лошадей гостеприимный орден Гусу Лань пока что разместил у себя для отдыха. Завтра-послезавтра им предстояло начать путь домой под присмотром слуг. Взгляд Цзян Чэна отыскал рыжих коней клана Цао, пятнистых лошадей ордена Кедзу Ма и, наконец, чёрных красавцев клана Шоу. С главой Шоу и его сыновьями, фанатичными лошадниками, Цзян Чэн часто ругался на конных ярмарках, где кланы Шоу и Цзян, как правило, нацеливались на одних и тех же животных. Сичэнь сначала шёл за ним, но потом какой-то рыжий жеребец, разбуженный их вторжением, высунул морду из стойла и полностью завладел вниманием главы Лань. Пока Первый нефрит нашёптывал что-то жеребцу и разбирал пальцами его гриву, Цзян Чэн успел дважды осмотреть все стойла — там не было ни одной белой лошади. «Куда они её дели?» — в раздражении думал он. Пока он размышлял, куда конюхи могли спрятать его кобылу, когда прямо здесь полно свободных стойл, с другой стороны коридора раздался шум. Кажется, одной из хозяйских лошадей стало скучно в деннике, и она решила испробовать на прочность перегородку, отделявшую её от коридора. Сначала Цзян Чэн не обратил на звуки внимания. Но вскоре он смутно удивился, что какая-то из лошадей Гусу Лань, известных смирным нравом, посреди ночи колотит копытами по перегородке. Такое поведение подходило скорее не им, а… Стук копыт стих, но Цзян Чэн успел запомнить, из какого денника он раздавался. Бросившись туда, глава Цзян открыл задвижку и распахнул калитку. В деннике обнаружилась его кобыла, которая успела найти другое занятие и теперь с наслаждением обкусывала деревянные ясли — вероятно, пытаясь добраться до застрявшего в них зёрнышка. «Конечно, — вскипел Цзян Чэн, — Я заплатил за тебя целое состояние для того, чтобы при каждом удобном случае ты портила себе зубы!» Подскочив к кобыле, он схватил её за морду. Даже в темноте было видно, какой сытый и самодовольный у неё взгляд. Ругаясь про себя, Цзян Чэн в мгновение ока взнуздал мерзавку и потащил прочь из денника. Кобыла упиралась, и главе Цзян пришлось буквально выволакивать её в коридор. Сичэнь успел расстаться с рыжим жеребцом и теперь в недоумении оглядывался, пытаясь понять, куда исчез Цзян Чэн. Увидев его выходящим из денника, он хотел что-то сказать, но тут его взгляд упал на лошадь, и глава Лань перестал существовать для бренного мира. Не сводя с неё восхищённых глаз, он медленно подошёл к Цзян Чэну. Глава Цзян с лёгкостью отследил момент, когда кобыла поняла, кто именно к ней идёт. Что-то неуловимо изменилось во всей её фигуре, и вместо бедовой, вредной твари, которая даже из денника не могла выйти послушно, Цзян Чэн вновь увидел ту благородную, смирную, прекрасно воспитанную лошадь, что привлекла его внимание на рынке месяц назад. Цзян Чэн смотрел то на главу Лань, то на кобылу, и лишь надеялся, что в темноте не видно кривую, горькую улыбку, которую он не в силах был сдержать. С таким лицом не вручают подарки. Особенно такие подарки, и особенно — главе одного из великих орденов. — Вот твой подарок, — выдавил он из себя, с поклоном отдав Сичэню поводья. Тот, будто очнувшись от наваждения, принял узду и поспешил поклониться в ответ. — Как её зовут? — шёпотом спросил он, благоговейно протягивая руку к лошади. — Шень Шуан, — ответил Цзян Чэн. — Лучше не придумать, — откликнулся Лань Сичэнь, запуская пальцы в белоснежную гриву. Лошадь с тихим, ласковым фырканьем потянулась мордой к его плечу. К главе Цзян она обычно так тянулась с намерением укусить. Но Сичэню кобыла лишь положила морду на плечо — очень деликатно, чтобы ему не было тяжело. Глава Лань засмеялся. Цзян Чэн скрипнул зубами и отвёл взгляд. — Можно я на ней покатаюсь? — спросил Лань Сичэнь, когда на шее кобылы не осталось ни одного места, которое он не обласкал. — Нет, — буркнул Цзян Чэн и пояснил, уже мягче: — Поздно уже. Впотьмах мы её только седлать полночи будем. Завтра вернёшься сюда и покатаешься. «Если завтра тебе всё ещё будет этого хотеться…» — Я могу без седла! — горячо запротестовал Сичэнь. Тон у него был такой, будто решался вопрос жизни и смерти. — Я умею! Уже не в первый раз за этот злосчастный вечер Цзян Чэн почувствовал, как теряет решимость под умоляющим взглядом главы Лань. С одной стороны, его задачей было как можно скорее доставить Сичэня в покои и уложить спать. Тратить время на конные прогулки было бы неразумно. К тому же, мало ли что взбредёт в голову этому взбаламошному ребёнку, когда он сядет верхом на кобылу. Цзян Чэн знал резвость своей лошади — стоит стукнуть её пятками по бокам, и она вмиг домчит Сичэня до Площади Приятных встреч. Остановить их он попросту не успеет. С другой стороны, с момента отравления Сичэнь постепенно вёл себя всё взрослее. Его речи уже не казались лепетом пятилетнего малыша, как это было в чайной беседке. Сейчас в них слышались интонации десяти- или даже двенадцатилетнего отрока. Должно быть, вино постепенно выветривалось из его крови. Может быть, он и не станет делать каких-то особенных глупостей. «В конце концов, почему бы не дать ему покататься, раз он так хочет? — подумал Цзян Чэн, сдаваясь. — Если сравнивать со всеми сумасбродствами, которые мы сегодня творили, то в этом нет ничего особенного». — Хорошо, залезай, — сказал он Сичэню. — Но я сам её поведу. По-другому никак. Просияв, Сичэнь без раздумий сунул ему в руки поводья. Затем обхватил лошадь руками за шею и одним плавным движением скользнул ей на спину. Так они и вышли из конюшни. Впереди выступал Цзян Чэн, который вёл в поводу белую кобылу. Верхом на ней сидел глава Лань, сжимавший в руках длинные пряди гривы. Он поминутно склонялся к уху кобылы и шептал ей что-то восторженное. Таким порядком они дошли до площадки, предназначенной для выездки лошадей. Сначала Цзян Чэну ничего не казалось странным в их маленькой процессии. Но чем дольше они шли, тем отчётливее звучали у него в ушах отголоски фраз, брошенных сегодня кое-кем из его собеседников. «Я уж подумал, дар свадебный — слишком роскошно для дружеского подарка…» «Подарили её кому-то из Ланей? Подходящий подарок для молодой заклинательницы…» Глава Цзян вдруг почувствовал себя неуютно. Действительно, если так посмотреть, то не будь Лань Сичэнь мужчиной, они сейчас являли бы собою старую как мир картину: жених ведёт в поводу коня, только что подаренного невесте, а сама невеста восседает верхом… Цзян Чэну стало нехорошо. Он чуть не выпустил из рук повод — ему показалось, что тот раскалился докрасна. В голове помутилось, и глава Цзян едва не упал, споткнувшись на ровном месте. — Я передумал, — сказал он непослушным голосом, повернувшись к Сичэню. — Можешь сам взять поводья и сделать круг по площадке. Сичэнь издал ликующий крик. «Сейчас ускачет, — безразлично подумал Цзян Чэн, перебрасывая поводья через голову лошади, чтобы вручить их главе Лань. — Пускай скачет. Хоть к гостям, хоть на край света. Хватит с меня. С меня хватит». Сичэнь с энтузиазмом схватил поводья и тут же коленями послал лошадь вперёд. Подобие свадебной процессии оказалось разбито, и Цзян Чэн почувствовал себя немного лучше. По крайней мере, теперь он твёрдо стоял на ногах, наблюдая, как Сичэнь делает круг по площадке. Глава Лань, вопреки ожиданиям, не попытался ускакать в ночь от своего строгого надзирателя. Да что там, он даже вокруг площадки не рискнул пустить лошадь быстрее, чем неторопливой рысью — должно быть, боялся, что в темноте она может оступиться и что-нибудь себе повредить. Это были напрасные опасения — луна светила очень ярко. В её свете Цзян Чэн до мельчайших деталей видел и прекрасную белую лошадь, выступавшую с таким достоинством, будто несёт на себе самого императора, и всадника, который в своём нижнем ханьфу выглядел так, словно был облит текучим серебром. Лента, державшая его волосы, куда-то подевалась, и теперь они струились по спине и плечам. От этого зрелища — луны, лошади, всадника и того, как они подходили друг другу — Цзян Чэн постепенно терял ощущение реальности. «Я много лет не видел его ни в каких одеждах, кроме белых, — пришла в голову рассеянная мысль. — Тем более, простоволосым…» Память немедленно подсказала, что совсем недавно, в Сопереживании, он видел главу Лань именно что простоволосым, причём вовсе без одежд. Весь день Цзян Чэн чувствовал смущение и досаду от подобных мыслей, теперь же ощутил лишь тоскливое бессилие. «Милосердная богиня, — воззвал он мысленно, — пошли просветление моему уму и освобождение сердцу… Вложи в мои уста слова праведные, а в руки — дела насущные… Отведи от меня мирскую суету и направь на истинный путь…» Он остановился, когда понял, что дальнейшие слова молитвы давно стёрлись из его памяти. Это воззвание не входило в канон, обязательный к прочтению во время праздников, а просто так, по велению сердца, Цзян Чэн не молился уже очень давно. Должно быть, со времён первой осады горы Луаньцзан. «Да что это я, в самом деле?» — раздосадованно одёрнул он себя. — «Как будто больше заняться нечем!» Тем временем Лань Сичэнь неторопливо подъехал к нему и соскользнул с лошади наземь. — Ей пора спать, — сказал он с нежностью, похлопывая кобылу по шее. — Тебе тоже, — поспешил воспользоваться случаем Цзян Чэн. И добавил, помолчав: — Что, хорош ли подарок? — Лучше не бывает, — с сияющим лицом признался Сичэнь. Назад в денник кобыла зашла до того смирно и послушно, что Цзян Чэн не выдержал. — Говорят, в Гусу Лань лошадей держат впроголодь, чтобы не играли под всадником, — злорадно шепнул он ей в ухо на прощание. Это была старая безобразная сплетня, не имевшая под собой ровным счётом никаких оснований, в чём глава Цзян сам убедился, когда учился в Гусу. Кобыла посмотрела на него так, словно он только что прилюдно помочился. Затем отвернулась и чинно улеглась на посыпанный опилками пол — спать. До покоев главы Лань они добрались без приключений. Цзян Чэн понимал, что Сичэня уже хватились и начали искать, но так, чтобы не привлекать к поискам внимание. Личные покои, надо полагать, проверили в первую очередь. Глава Цзян не удивился бы, если б здесь их дожидался какой-нибудь адепт, которого оставили караулить на случай возвращения главы Лань. Но нет — ни в окрестностях, ни в самих комнатах никого не было. «Гостей, наверное, уже разместили на ночь, — думал Цзян Чэн, проходя в комнаты и зажигая маленькую масляную лампаду. — Сейчас его примутся искать всерьёз и снова заявятся сюда. Будет лучше, если к тому времени он уже уснёт. Не нужно главе ордена позориться перед своими людьми». Пока он возился со светильником, Сичэнь добрёл до кровати и уселся на неё, не расстилая. Вид у него был усталый — по пути от конюшен он несколько раз душераздирающе зевал и тёр глаза. «Наконец-то умаялся», — не мог нарадоваться Цзян Чэн. Сейчас на лице главы Лань было то сонное и одновременно расстроенное выражение, которое часто бывает у подвижных детей перед отходом ко сну. Цзян Чэн не раз и не два видел его на лице Цзин Лина. — Снимай сапоги и забирайся в кровать, — мягко сказал он. Сичэнь неуклюже кивнул головой. Посидев ещё немного, он вдруг спросил, еле ворочая языком: — Почему ты подарил мне Шень Шуан? Цзян Чэн вздохнул. Только этого ему сейчас и не хватало. — Чтобы ты пошёл домой и лёг спать, — терпеливо ответил он. — Так что снимай сапоги и… — Я спросил не «зачем», а «почему», — перебил его Сичэнь. — Такие подарки не делают чужим людям. «В самый раз для свадебного дара…» Цзян Чэн встряхнул головой, отгоняя навязчивый голос. — Ты подарил её мне потому, что хочешь со мной дружить, да? — спросил Сичэнь, пытливо заглядывая ему в лицо. Стиснув зубы, Цзян Чэн решил, что этот разговор надо побыстрее заканчивать, а как именно — неважно. — Да, — выдавил он из себя. — Я хочу с тобой дружить. — А почему ты хочешь со мной дружить? — продолжал допрос глава Лань. «Адова пасть!» — мысленно взвыл Цзян Чэн. — Я тебе нравлюсь, да? — допытывался Сичэнь. — Я тебе нравлюсь, и ты хочешь приезжать к нам, чтобы со мной играть? «Если бы он выучился на палача, — в бешенстве подумал Цзян Чэн, — ему бы не было цены». — Снимай проклятые сапоги и ложись уже спать! — прорычал он в ответ. Сичэнь, по-видимому, сделал из его поведения какие-то свои выводы, потому что его лицо расплылось в довольной улыбке. Затем он взглянул на свои сапоги и улыбка угасла. Должно быть, снять их сейчас представлялось ему непосильным трудом. Посидев ещё немного, он вдруг начал отчаянно трясти правой ногой — вероятно, в расчёте, что сапог как-нибудь сам с неё свалится. Это, конечно же, не помогло. Немного передохнув, Сичэнь затряс ногой снова. Лицо его стало приобретать упрямое выражение. В течение вечера терпение Цзян Чэна было испытано множеством способов, но так ни разу и не оборвалось. Однако эта выходка стала последней каплей. Его тело в который раз опередило разум — он бросился к Сичэню, опустился перед ним на колени и в секунду сорвал с ног запылённые белые сапоги. Затем вскочил на ноги и рванул с кровати одеяла. Глава Лань, испуганный внезапностью этого порыва, молча наблюдал за его действиями. Схватив одно из одеял, Цзян Чэн накинул его на Сичэня и в мгновение ока замотал его в тяжёлый шёлк до самых глаз. Затем повалил спелёнутого главу Лань на постель и буквально вдавил в подушки, прижав весом своего тела. Он наваливался всё сильнее и сильнее — как будто ожидал, что Сичэнь попробует встать. Но тот лишь смотрел на него круглыми глазами поверх одеяла и не шевелился. Выдохнув, Цзян Чэн присел на край кровати, продолжая прижимать к ней своего пленника, и низко-низко над ним склонился — так, что между их лицами осталось не более цуня. — Раз уж ты устроил мне настоящий допрос, — зло и вкрадчиво сказал он, — то и я, пожалуй, кое-что спрошу. Вряд ли Сичэнь мог изъявить согласие — его рот был накрыт одеялом. Цзян Чэн внимательно всмотрелся в немигающие серые глаза, тщетно силясь разгадать их выражение. — Скажи мне, — уже спокойнее продолжил он, — тогда, пятнадцать лет назад, в борделе Мэн Яо… Тот капитан Вэней с красным мечом — что он на самом деле с тобой сделал? Цзян Чэн умолк, продолжая гипнотизировать Сичэня взглядом. В серых глазах ничего не изменилось, не дрогнуло — непонятно было, понимает ли глава Лань в его нынешнем состоянии, о чём вообще речь. Но иного случая могло никогда уже не представиться. — Ты сказал Не Минцзюэ, что отделался одними объятьями, — вновь заговорил Цзян Чэн. — И я могу тебя понять. Ты не собирался посвящать его в эту историю, но он подловил тебя на слове, и ты увлёкся рассказом. Ты всегда был несколько более болтлив, чем нужно для твоего собственного блага. А потом ты спохватился, что зашёл слишком далеко, и начал сочинять на ходу… Цзян Чэн усмехнулся и устроился поудобнее на своей добыче. Он обратил внимание, что нос Сичэня, как и рот, был накрыт тканью одеяла. «Наверное, ему тяжело дышать», — отстранённо подумал Цзян Чэн, но ничего не сделал, чтобы облегчить его положение. — Конечно, Не Минцзюэ купился на твою сказку про вино, стихи и игру на флейте. Его тоже можно понять. Он лежал между твоих голых ног и готовился взять тебя второй раз. Он бы поверил всему, что ты говоришь, даже если бы ты сказал, что море желтое, а горы плоские. Но я — не он, драгоценный мой господин Лань. За всё время, что Цзян Чэн говорил, Лань Сичэнь не издал ни звука, не шелохнулся, даже не моргнул. Хотя, если б он и захотел пошевелиться, то не смог бы — мешал вес взрослого мужчины, почти лежащего на нём сверху. Одним локтем Цзян Чэн давил ему на живот, другим упирался в грудь. — Так что он с тобой сделал — тот мерзавец с красным мечом? — хрипло допытывался Цзян Чэн, нависая над ним. — Может, заставил сыграть на флейте, но совсем не на той, из которой раздаётся музыка? Серые глаза были совсем близко — они сливались в сплошное озеро, и Цзян Чэну казалось, что он вот-вот туда упадёт. Говорить становилось всё труднее, но он упрямо продолжал проталкивать слова сквозь зубы. — А может, он вложил свой меч в твои ножны? Верно, они пришлись тесноваты, в первый-то раз? Должно быть, пришлось повторить? Цзян Чэн сам не знал, как далеко готов зайти в этом странном дознании. Его мысли путались, а дышать было так тяжело, как будто это ему самому замотали тканью нос. Он смутно понимал, что действует недопустимо, но всячески гнал от себя это понимание. Неизвестно, как развивались бы события… Но тут Лань Сичэнь сделал то единственное движение, которое ещё мог сделать — закрыл глаза. — Адова пасть! — зарычал Цзян Чэн. — Не смей! Открой глаза, слышишь?! Наверное, было довольно забавно, что он требовал это от человека, которого весь вечер пытался уложить спать. Но главе Цзян было недосуг веселиться. Потому что Лань Сичэнь спал. Он уснул так же мгновенно, как сделал это два часа назад в чайной беседке. Его дыхание, пульс и цвет лица — всё было в точности таким же, как тогда. Глава Лань не притворялся. — Слепой змей, за что мне это?! — простонал Цзян Чэн, скатываясь с него и усаживаясь на пол у кровати. Он жадно хватал ртом воздух, словно только что пробежал с десяток ли. К его лицу и шее прилила кровь, как обычно бывало после особенно сильных вспышек ярости. В ушах шумело. «Что на меня нашло? — думал Цзян Чэн, пытаясь прийти в себя. — Нашёл время выяснять правду. Он весь вечер не в своём уме. Он и не понял, поди, о чём я ему толкую». С некоторым трудом, глава Цзян поднялся на ноги. Его пошатывало и мутило, но это была ерунда. Сейчас он выйдет во двор, и свежий воздух мигом приведёт его в чувство. Стараясь не глядеть на спящего Сичэня, он одёрнул сбившееся ханьфу и задул лампаду. Предстояло много работы. Солнце давно взошло и уже приближалось к зениту, когда посланник отыскал Цзян Чэна у Пруда Почтения. Это был не слуга, как вчера, а один из младших адептов. Вчерашнего слугу, должно быть, до сих пор допрашивали в каких-нибудь тайных комнатах Глубин. Адепт почтительно передал ему записку, написанную рукой главы Лань, в которой тот просил главу Цзян навестить его в личных покоях. Цзян Чэн мельком отметил, что тон записки был намного менее вычурным, чем вчера. Он подходил скорее для дружеского послания, чем официального приглашения. Цзян Чэн вздохнул. Что ж, вот и пришёл конец его уединению. Он добрёл до Пруда Почтения на рассвете, когда совсем обессилел и хотел лишь одного — не видеть человеческого лица до Нового года. Ночь он потратил на то, чтобы рассказать историю их с главой Лань злоключений сперва Цижэню, потом Лань Ванцзи, потом Вэй Ину. Потом он препирался с Вэй Ином, опознавал того самого слугу, который вчера принес записку, опознавал посуду, из которой они с главой Лань пили, водил наспех сколоченную группу следопытов по местам, которые они посетили в течение ночи, выслушивал и строил сам бесконечные предположения о том, откуда пришёл злоумышленник, где он прятался, когда именно подлил вино в чай, выслушивал брюзжание Цижэня о недопустимости разведения кроликов на территории Глубин… Он так и не улучил минутку, чтобы вздремнуть. Под конец ему хотелось только одного — найти какое-нибудь место, где его не побеспокоят ради очередных уточнений, вопросов и изъявлений благодарности. Тогда-то он и вспомнил про Пруд. Если это место было достаточно глухим, чтобы устраивать там тайные собрания, то уж конечно оно подходило и для пары часов уединенной медитации. Впрочем, помедитировать Цзян Чэн так и не собрался — просто ходил всё утро кругами вокруг пруда, наблюдая, как солнце начинает свой дневной путь. Сопроводив его до покоев главы Лань, адепт откланялся. Цзян Чэн замер у дверей. Ему не слишком хотелось входить в комнату, которую он покинул вчера в таком смущении. Мысленно одернув себя, глава Цзян решительно раздвинул створки и ступил внутрь. Лань Сичэня он увидел сразу — тот сидел у окна, в потоке тусклого осеннего света. На нём было простое домашнее ханьфу, в волосах вместо заколки виднелась синяя лента. На столике перед главой Лань исходил паром чайный прибор. В воздухе отчётливо слышался запах целебных трав. Заслышав шелест открытых дверей, Сичэнь поднял глаза и посмотрел на вошедшего. Цзян Чэн посмотрел в ответ — да так и застыл. Никогда ещё он не видел у Сичэня такого лица: бледного, с глубокими тенями под глазами и взглядом, в котором были одновременно смятение и чувство вины. Этот человек ничем не напоминал богоподобного Цзэу-цзюня. Этот человек, если такое возможно, был ещё красивее богоподобного Цзэу-цзюня, и эта болезненная красота, минуя глаза и разум, била в самое сердце. Цзян Чэн заставил себя отвести взгляд. Медленно, словно опасаясь спугнуть редкую птицу, он приблизился к столику и уселся напротив хозяина дома. Ни один из них не обратил внимания, что главе Цзян, в общем-то, не предложили сесть. Ни один из них не поспешил поздороваться, сказать установленные обычаем вежливые слова, предложить гостю чай. Какое-то время они с Сичэнем просто сидели и смотрели друг на друга. — Дядя передал мне Шуоюэ, — прервал молчание Сичэнь. Его голос был ниже, чем обычно, и несколько хрипловат. — Благодарю, что нашли его. Цзян Чэн коротко кивнул, принимая благодарность. Вернуть меч ничего не стоило — он просто сходил за ним к обломкам указательного столба. Но воин, в подпитии потерявший оружие, не может не чувствовать себя опозоренным. Должно быть, это чувство очень мучило главу Лань и было одной из причин его нездорового вида. — У вас, наверно, много вопросов, — нерешительно продолжил Сичэнь. — Я готов ответить на все. — Хорошо, — кивнул Цзян Чэн, но больше ничего не сказал. Они опять помолчали, глядя в стол. — Как вы, возможно, слышали, преподобный Лань Ань до пятнадцати лет воспитывался в монастыре, — заговорил наконец Лань Сичэнь. — А потом отправился в странствия. У него было мало житейского опыта, это был простодушный и доверчивый юноша. «Как ты когда-то, — подумал Цзян Чэн, — а порой и сейчас…» — Через несколько дней он познакомился с одним заклинателем. Они вместе защитили от гулей маленькую деревню в предгорьях. После охоты заклинатель предложил выпить вина. Он всё подшучивал над церемонными манерами Лань Аня, и решил из озорства его напоить. Но Лань Ань пил чашу за чашей и ничуть не терял самообладания. Заклинатель был раздосадован, и на последнюю чашу наложил заклятие. Вино, которое было в ней, должно было подтолкнуть Лань Аня… к большему веселью. Сичэнь помолчал. Цзян Чэн слушал очень внимательно — он никогда не слышал эту историю, и был уверен, что за пределами клана Лань её мало кому рассказывают. — Тот заклинатель не имел в виду ничего дурного. Но то ли он спьяну неверно начертал талисман, то ли Лань Ань после выпитого был слишком восприимчив к воздействию, однако, пригубив ту чашу, он упал замертво. Заклинатель перепугался, позвал лекаря. Но не успел лекарь прийти, как Лань Ань открыл глаза. Остаток ночи он вёл себя как безумец — кричал петухом, нападал с мечом на стены, заставлял людей петь и сквернословить. Не узнавал ни заклинателя, ни старосту деревни, ни крестьян, которых защищал несколько часов назад. Его новый приятель приложил немало усилий, чтобы его утихомирить. Сичэнь остановился. Казалось, он колеблется, что сказать дальше. — Когда Лань Ань проснулся следующим утром, он ничего не помнил. Заклинатель рассказал ему всё и попросил прощения. Они продолжили странствовать вместе, и всё было хорошо, пока через год или около того Лань Ань не решил снова выпить чарку вина. На этот раз никто не накладывал никаких заклятий, но история повторилась точь в точь. А много лет спустя, когда у главы Лань появились дети, оказалось, что и на них вино действует сходным образом. Кто-то впадает в буйство, кто-то — в детство. Кто-то мнит себя небожителем или диким зверем. Некоторые помнят наутро, что с ними было, некоторые нет. Он опять замолчал. — Вы, как я вижу, помните, — обронил Цзян Чэн. — Да, — Сичэнь поднял на него глаза. — Хотя мне очень хотелось сказать вам, что нет. От этого признания и этого взгляда что-то кольнуло Цзян Чэна под левую лопатку. Ему пришлось повести плечами, чтобы ощущение ушло. — Тот заклинатель, — спросил он. — Что с ним стало? — Он долго странствовал с Лань Анем, а затем помог ему основать орден, — откликнулся Сичэнь. — До самой смерти он корил себя за то заклятие и следил, чтобы на территории Гусу Лань не появлялось вино. Да вы, наверное, помните его имя, мы читали о нём на уроках. Это был Хоу Хуэй, тот самый мастер, который высек первые правила на стене и установил указательный столб… Упомянув указательный столб, Сичэнь замолчал и опустил голову. Цзян Чэн невольно хмыкнул. Ему подумалось, что эта история, как змея, укусила себя за хвост. Указательный столб, вековое наследие Хоу Хуэя, был уничтожен под влиянием его собственного проклятия. Это показалось главе Цзян чрезвычайно забавным. Но достаточно было взглянуть на лицо Сичэня, чтобы понять, что он ничего забавного здесь не находил. Более того — явно собирался винить себя в произошедшем всю оставшуюся жизнь. — Ваш дядя уже начал расследовать этот случай, — сказал Цзян Чэн мягко, словно до сих пор разговаривал с ребёнком. — Наверняка это дело рук того же мерзавца, который пытался сорвать вам облаву. Когда вы его изловите, сможете поквитаться сполна. Самому Цзян Чэну мысль о скорой мести принесла бы большое утешение. Но в лице Сичэня ничего не изменилось. Он лишь коротко кивнул в ответ. Цзян Чэн почувствовал глухое раздражение. Он не мог больше смотреть на этого угнетённого, подавленного человека — бледную тень безмятежного главы Лань. В некотором смысле, с Сичэнем-ребёнком легче было иметь дело — по крайней мере, Цзян Чэн точно знал, как его развлечь. — Кобылу можете оставить себе… — зачем-то начал он. — Словами не выразить мою признательность за всё, что вы сделали этой ночью… — заговорил одновременно с ним Сичэнь. Оба тут же умолкли. — Вот и не надо её выражать, — сквозь зубы процедил Цзян Чэн. Действительно, только изъявления благодарности от этого человека ему недоставало. Хватит того, что Железный Лань, с рукой, прижатой к сердцу, и чуть ли не в слезах, полночи расписывал, как благодарен Цзян Чэну весь их орден. Сичэнь, очевидно, всё понял правильно, потому что не стал настаивать. — Эта лошадь очень дорогая, — сказал он после паузы. — Я не могу принять такой щедрый, и к тому же вынужденный подарок. — Жаль, — отозвался Цзян Чэн. — Вы оказали бы большую услугу и мне, и ей. Мы терпеть друг друга не можем. — А что скажут на это ваши друзья? — медленно спросил Сичэнь. Как и вчера, он явно вкладывал в слово «друзья» особый смысл. — Как вы объясните им такое панибратство с Ланями? — Скажу, что заставил вас заплатить за лошадь втрое против начальной цены, — невозмутимо сказал Цзян Чэн, — и они похвалят меня за деловитость. Сичэнь слабо улыбнулся. — А меня все будут считать мотом и транжирой. — Нет, вас наконец-то будут считать живым человеком, — хмыкнул Цзян Чэн. Сичэнь коротко, невесело рассмеялся. Цзян Чэн поймал себя на желании улыбнуться в ответ, но вовремя спохватился. Собравшись с духом, он сунул руку за пазуху, вытащил оттуда маленький белый свёрток и положил на стол. Глаза Сичэня, увидевшего свёрток, распахнулись во всю ширь. На столе, аккуратно скатанная в рулон, лежала его налобная лента. — Вы обронили на конюшне, — как мог небрежно сказал Цзян Чэн. Не рассказывать же главе Лань, как в предрассветные часы он чуть не карачках ползал по тропинке между конюшнями и указательным столбом, пытаясь отыскать злополучную ленту. — Спасибо, — тихо сказал Сичэнь, но руку к ленте так и не протянул. Цзян Чэн помолчал, глядя на ленту и набираясь наглости, чтобы задать вопрос. — Почему вы не отдали её Не Минцзюэ? — выпалил он прежде, чем успел передумать. В конце концов, Сичэнь сам предложил задавать вопросы. Глава Лань долго молчал. — Я отдал, — тихо вымолвил он, когда Цзян Чэн уже перестал ждать ответа. — Вернее, я предлагал, но он не взял. — Глава Лань явно говорил через силу, но всё же продолжал. — Старший брат был сильнейшим заклинателем ордена Цинхэ Не за много поколений. У него очень рано появились признаки искажения ци. Он понимал, что проживёт гораздо меньше, чем я, и поэтому не хотел, чтобы мы были связаны лентой. Пока он говорил, на его лице появилось то самое отсутствующее выражение, которое Цзян Чэн уже видел в Сопереживании. Оно означало, что глава Лань сейчас не здесь, а где-то в далёком прошлом. — Наверное, не надо было его слушать, — задумчиво пробормотал он. — Надо было повязать ленту ему на запястье и сказать, что если ему не нравится, то пускай выбросит. Тогда у меня было бы полное право… Он замолк, окончательно уйдя в свои мысли. — Право на что? — хрипло вымолвил Цзян Чэн. — Право завершить свой земной путь вслед за ним, — рассеянно отозвался Сичэнь. Цзян Чэн почувствовал, как к его голове прихлынула кровь. — Так что ж вы не завершили, — зло спросил он, борясь с накатившим бешенством. Перед глазами мелькнуло воспоминание: Сичэнь падает грудью на чайный столик, и он, Цзян Чэн, на какой-то миг думает, что тот убит… Цзян Чэн заморгал, отгоняя морок. Зачем, в конце концов, заботиться о жизни этого человека, если сам он ею очевидно не дорожит. — Старший брат заставил меня поклясться, что я этого не сделаю, — ответил Сичэнь. — И ещё, что я позабочусь о Хуайсане. Поэтому я даже в затвор не решился уйти. — А Мэн Яо? Цзян Чэн сам не вполне понимал, что хотел сказать этим вопросом. Не просил ли глава Не также позаботиться о Мэн Яо? Ведь и он, и Хуайсан такие слабые и беззащитные! Что сказал Мэн Яо на ваше желание удалиться от мира? Должно быть, стёр язык до мяса, изворачиваясь и лукавя, лишь бы вы оставили эту идею! Сичэнь понял вопрос по-своему. — А-Яо меня спас, — просто сказал он. — Он был рядом со мной каждый день, и каждый день напоминал о данной клятве. Ходил за мной, как мать за больным ребёнком. Вкладывал в мои руки меч, когда мне не хотелось сражаться, и кисть, когда не хотелось рисовать… — И делал это, разумеется, из самой бескорыстной дружбы? — ехидно спросил Цзян Чэн, подстёгиваемый безнаказанностью. Он уже понял, что какой бы вопрос он сегодня не задал, Сичэнь ответит. — Нет, — грустно проронил глава Лань. — Он ждал, когда моя тоска отступит, чтобы я мог разделить с ним ложе, да так и не дождался. Это откровение прозвучало бы бесстыдно в устах любого другого человека. Но безгрешный Цзэу-цзюнь заставил его звучать просто, почти возвышенно. Цзян Чэн даже не сразу понял, что именно услышал, а когда понял, остолбенел. «Выходит, Мен Яо и впрямь убил Не Минцзюэ, чтобы получить тебя? — лихорадочно подумал он. — Выходит, я был прав, усматривая нечто подозрительное в вашей безупречной дружбе? Выходит, ты знал об этом, и там, на озере, просто меня провёл?» Ещё вчера он почувствовал бы небывалый азарт от этого открытия. Но сегодня его острота и важность сильно поубавилась. По большому счету, услышав признание Сичэня, Цзян Чэн не ощутил ничего, кроме бессилия и досады. — Как вышло, что Цзинь Гуанъяо, при всех его дарованиях, не получил желаемого? — он хотел спросить это едко, а вышло горько. Лань Сичэнь поднял на него глаза. Выражение лица у него было такое, словно он сам не раз задавал себе этот вопрос. — Мне жаль, что он этого не получил, — сказал он. — Может быть, если бы он добился своего, то перестал бы совершать свои чудовищные деяния. Иногда мне казалось, что он жаждет власти только потому, что хочет таким образом приблизиться ко мне. — Как печально, что у вас не вышло принести себя в жертву укрощаемому чудовищу, — процедил сквозь зубы Цзян Чэн. — Ведь именно в этом, я полагаю, вы видите смысл своей жизни. Жду не дождусь, когда какой-нибудь из ваших ручных монстров растерзает вас наконец к демоновой матери. Пока он брызгал слюной от злости, Сичэнь смотрел на него, подняв брови. — Неправда, — сказал он вдруг и улыбнулся. — Что неправда? — ощерился Цзян Чэн. — Ничего подобного вы не ждёте, — пояснил Сичэнь с уверенностью. — Вы вечно грозитесь меня истребить, но этой ночью без колебаний пришли мне на помощь. Вы вовсе не так жестоки, как хотите показать, а ещё очень терпеливы и внимательны к людям. Я рад, что мне представился случай в этом убедиться, хоть это и доставило вам много хлопот. Цзян Чэн слушал этот неслыханный поклёп, не в силах вымолвить ни слова. Не потому, что ему нечего было сказать — наоборот, потому, что он мог сказать в ответ очень многое. «Я спас тебя потому, что ты — моя добыча. Я задался целью свергнуть тебя с пьедестала — и я это сделаю. Своими методами и на своих условиях. Ты будешь есть у меня из рук и прислушиваться к каждому шороху за спиной, даю слово. Я не дам какому-то ненормальному погубить тебя и украсть у меня из-под носа победу. Я…» В конце концов, именно это глава Цзян бормотал себе под нос сегодня утром, расхаживая туда-сюда по набережной Пруда Почтения и объясняя проплывающим мимо карпам, почему он так отчаянно бросился спасать репутацию главы Лань, если мог разрушить её, просто сделав шаг в сторону. Но говорить это Сичэню было бы недальновидно, хоть это и была, разумеется, чистая правда. — Испытуемые в Пристани лотоса могли бы многое рассказать о моей внимательности, — сказал он вместо этого со смешком. — А также о моём терпении. Сичэнь посмотрел на него с укоризной. — Не вздумайте считать, что мы теперь приятели, — продолжал Цзян Чэн. — Я помог вам из своих соображений, и если бы вы знали, из каких, то не несли бы сейчас чушь. Его слова были чудовищно грубы, но Сичэнь, вместо того чтобы оскорбиться, лишь покачал головой. — Я не знаю, что там у вас за соображения, — сказал он. — Знаю только, что вы всегда меня защищали. — Если вы о том случае на озере, — нахмурился Цзян Чэн, — то это не считается. Это был бой. — Я не про битвы, — запротестовал Сичэнь. — Я про то, что вы всегда вытаскивали меня из неловких ситуаций, и никогда ничего не просили взамен. Он улыбнулся озорной, немного мальчишеской улыбкой, которая так красила его лицо в прошлом, и которую Цзян Чэн не видел со времён смерти Не Минцзюэ. Не видел до этой ночи… — Что вы имеете в виду? — хмуро спросил он. Сичэнь помолчал, как будто собираясь с мыслями. — Вы, должно быть помните, как восстанавливали Юньмэн Цзян, — заговорил он погодя. — Вам нужны были новые адепты, ведь от ордена почти ничего не осталось. Поэтому вы принимали… самых разных людей. Не всем из них посчастливилось иметь сытое детство или получить хорошее образование. «Всякий сброд я принимал, скажи уж прямо», — мысленно поправил его Цзян Чэн. Это была правда. На заре существования нового Юньмэн Цзян он брал в орден кого попало. У многих не было золотого ядра, а у кого-то — даже шансов его сформировать. Всё, что надо было Цзян Чэну — чтобы эти люди были злыми в драке и готовыми вцепиться в горло врагу. Кто-то хорошо управлялся с кинжалом, кто-то проявлял чудеса ловкости с дубинкой, кто-то просто имел пудовые кулаки — он брал всех. Какое уж там «сытое детство и хорошее образование» — это была сущая разбойничья шайка, одни не умели написать своё имя, других пришлось отучать от привычки есть руками… — Сейчас все они ведут себя как почтенные господа и представляют ваш орден с самой лучшей стороны, — поспешил заверить его Сичэнь. — Но во время войны, когда я присоединился к вашему отряду, это были другие люди. Должно быть, мои манеры казались им слишком вычурными, а одежды — неуместно нарядными. Они постоянно шептались и фыркали, глядя на меня, а я даже не мог толком понять, над чем они смеются, потому что они говорили на местном диалекте. Цзян Чэн невольно хмыкнул, услышав, как сам Цзэу-цзюнь называет этих свинопасов «почтенными господами». Действительно, за пятнадцать лет те из них, кто выжил в кровавом месиве Низвержения солнца, обзавелись кое-какими манерами, выучились складно говорить и теперь даже высокомерные Цзини не считали зазорным раскланяться с ними при встрече. Некоторые дослужились до хороших должностей в Юньмэн Цзян, взять хотя бы главного палача… — Впрочем, это было к лучшему, что я не понимал их разговоров, — признался Сичэнь. — Иначе пришлось бы призвать их к ответу, и это могло обернуться ненужным раздором в отряде. Вы иногда осаживали их, но тоже не хотели устраивать большого скандала. Пока однажды на привале один из них не перешёл всякие границы и не начал насмехаться надо мной в открытую. По-моему, его смешило, как чинно я ем, — говоря об этом Сичэнь улыбнулся так, словно его это тоже временами смешило. — Почти та же ситуация, что у Лань Аня и Хоу Хуэя… Цзян Чэн смотрел на этого человека и задавался вопросом, действительно ли ему тридцать пять лет, и понимает ли он, что говорит. «Только ты мог так подумать, — пронеслось в голове. — Эти подлецы шесть месяцев дрались с Вэнями по лесам и болотам, не видя женского лица. Только ты мог подумать, что они смеялись над тем, как ты ешь, а не фантазировали, что сделали бы, если бы ты был девкой…» — Мы как раз все вместе ужинали у костра, — продолжал Сичэнь. — И этот человек, перемигнуашись с товарищами, вдруг обратился прямо ко мне. Он сказал что-то вроде «Не желает ли дочь императорского дома ещё риса», — Сичэнь вздохнул и покачал головой. — Сказал так отчётливо, что даже я понял. Цзян Чэн застыл. Он вдруг понял, о каком именно вечере говорит Сичэнь. — Я даже не успел ничего ему ответить, — развёл руками глава Лань. — Внезапно в костёр словно ударила молния — это вы призвали Цзыдянь и хлестнули наотмашь по пламени. Искры и горящие поленья полетели во все стороны, люди закричали. Когда всё стихло, вы сказали им что-то на их диалекте. Я так понял, посоветовали заниматься собой и своими манерами, если не хотят неприятностей. С того вечера они никогда больше не насмешничали и вообще стали обходиться со мной очень уважительно. …Они действительно начали обходиться с Сичэнем уважительно, но совсем не поэтому. А потому, что на следующий день отряд вышел к Серым холмам, и там произошла битва, во время которой глава Лань в буквальном смысле расколол гору духовной энергией и похоронил больше пятидесяти Вэней под оползнем. Это не считая всего остального, что он там делал. Конечно, когда после этого он два дня лежал в постели, восстанавливая силы, эти мерзавцы ходили вокруг него на цыпочках и боролись за честь принести «уважаемому наставнику Лань» чашку чая… — Но один из адептов, должно быть, озлобился после того, как вы использовали Цзыдянь, — продолжал Сичэнь. — Он решил ещё раз надо мной подшутить. В тот же вечер, после ужина, я пошёл к речной заводи неподалеку от лагеря, чтобы искупаться. Я оставил одежду на берегу и зашёл в воду. Через какое-то время я услышал шум в прибрежных кустах — мне показалось, там дрались. Я вышел из воды, оделся и поспешил к месту драки. Там были вы. Вы молотили кулаками того самого адепта, который предложил мне риса. Мне кажется, до этого я не видел вас в такой ярости — вы его чуть не убили, я еле-еле вас оттащил. Не помню уже, что он делал в тех кустах — кажется, вы сказали, что он хотел спрятать мою одежду, или что-то в этом духе… Вы не помните? Сичэнь посмотрел прямо на него. — Не припоминаю эту историю, — с каменным лицом ответил Цзян Чэн. — Я тоже ее забыл, — кивнул Сичэнь. — Но вчера вы напомнили мне о сражении в лесу Хэй Сенлин, и я весь день пытался восстановить в памяти подробности. И вдруг в голове всплыло столько всяких случаев из тех времён — и как только я мог их все забыть… На лице главы Лань отразилось искреннее удивление. Цзян Чэн прикрыл глаза. «Не надо было затевать всю эту историю с шантажом», — подумал он. Не надо было ворошить прошлое, доставать покойников из могил, а давно утраченные воспоминания — со дна озера памяти. Честное слово, в следующий раз он просто подсыпет своим врагам отравы в чай. — Мне пора, — сказал Цзян Чэн ровным голосом. — Мои люди наверняка удивляются, почему мы так задержались с вылетом. Лучше поторопиться, пока они не начали строить догадки и собирать сплетни. Сичэнь кивнул. Он помолчал, по привычке теребя рукав и укладывая его элегантными складками. — Вы задали все вопросы, на которые хотели знать ответ? — спросил он после паузы, глядя прямо перед собой. Цзян Чэну показалось, что лицо главы Лань несколько посуровело. Его щеки при этом приняли розоватый оттенок. Он догадался, что было тому причиной. «Что сделал с вами тот капитан с красным мечом?..» Цзян Чэн почувствовал, как по его лицу расползается удушливый румянец. Не было никаких сомнений, что Сичэнь помнил, как он выпытывал у него подробности той ночи в борделе, навалившись сверху всем телом и яростно выдыхая непристойности прямо в лицо. Цзян Чэн многое бы отдал, чтобы этого никогда не происходило. Он задал сегодня множество неприличных вопросов, но ни один не мог сравниться с тем, вчерашним. И одно дело выспрашивать тайны главы другого ордена, чинно сидя напротив него за столом, а другое… — Вы и дальше будете позволять гостям гулять по Глубинам, где им вздумается? — сказал он первое, что пришло в голову. Глава Лань поднял глаза и с удивлением взглянул на него. Судя по всему, он ждал совсем другого вопроса. Того самого вопроса. Цзян Чэн постарался, как мог, чтобы его ответный взгляд был равнодушным и скучающим. Внезапно Сичэнь рассмеялся, на этот раз совершенно искренне. — Так не честно, — с укоризной сказал он сквозь смех. — Вы уже задавали похожий вопрос: почему я любуюсь озером, где меня чуть не утопили. Нельзя постоянно использовать один и тот же прием, — его тон стал серьезнее. — Мой ответ не изменился. Я не собираюсь лишать своих гостей радости от прогулки только потому, что среди них затесался один сумасшедший, решивший подлить вино мне в чай. Цзян Чэн вздохнул. В самом деле, глупо было ожидать другого ответа. Некоторые люди не меняются, сколько раз ни разбей им голову. — Все, — сказал он. — Я задал все вопросы, которые хотел. Сичэнь кивнул. Не глядя на него, Цзян Чэн поднялся, сдержанно поклонился, пожелав главе Лань доброго здоровья, и пошёл к выходу. Уже раздвинув двери, он обернулся. — Оставьте в покое Цзинь Лина, — сказал он через плечо. — Всё равно его двадцатилетия ждать ещё три года. Вэй Усянь был частью клана Юньмэнь Цзян и приёмным сыном моего отца. Я сам его сосватаю. На лицо Лань Сичэня он не смотрел, но услышал глубокое изумление и даже растерянность в его голосе: — Вы готовы вновь признать своё родство с Вэй Ином? Это очень ударит по… — глава Лань оборвал себя на полуслове. «Это очень ударит по репутации Юньмэн Цзян», — мысленно закончил за него Цзян Чэн. Он почувствовал, как румянец стыда на его лице сменяется румянцем гнева. «Я не такой трус, как ты думаешь», — мелькнула ожесточенная мысль. — Ещё неизвестно, чья слава мрачнее — Старейшины Илин или Палача Цзян, — высокомерно хмыкнул он в ответ. — Репутацию моего ордена сложно чем-либо подорвать. Волнуйтесь лучше о репутации вашего. Не дожидаясь ответа, он вышел во двор.