Шантаж

Торжественные обеды в Облачных глубинах проходили не так, как в других кланах. Самым заметным отличием было отсутствие вина, которое было здесь под запретом. Из всех заклинателей, знакомых Цзян Чэну, девять из десяти не считали пир без вина настоящим пиром, поэтому нельзя сказать, что банкеты в Гусу Лань пользовались большой популярностью.   При отце нынешнего главы Лань гости высиживали официальную часть пиршества, произносили положенные здравицы, а потом, рассыпавшись в извинениях, отбывали по домам. О том, чтобы засиживаться допоздна, как это бывало в Башне золотого карпа, или даже спать вповалку на циновках, как случалось после особенно весёлых застолий в Пристани лотоса, не могло быть и речи.   Однако Лань Сичэнь, в отличие от отца и дяди, любил и умел принимать гостей. Он пошёл против множества неписанных правил, но сумел устроить так, что на пирах в Гусу Лань хотелось задержаться подольше. Начать с того, что при новом главе там стали подаваться блюда той местности, откуда прибыли гости. Для этого специально нанимались повара со стороны, и никто не мог бы упрекнуть их в том, что они жалели приправ.   Поставить на столы вино было не во власти Лань Сичэня, поэтому он никого не заставлял сидеть в пиршественном зале дольше необходимого. Но после официальной части, вместо того, чтобы отправиться домой, участникам банкета предлагалось прогуляться по Облачным глубинам. Причём им разрешалось не только бродить по тропинкам, вдыхая полезный для совершенствования горный воздух и любуясь видами. Напротив, гости могли посетить почти любой из общих залов, посмотреть, как идёт работа в кузницах и на конюшнях, помедитировать в местах сосредоточения ци, взмахнуть мечом на тренировочном поле, да хоть искупаться в Холодном источнике, если на то было их желание. Под присмотром хозяев чужаков допускали даже в святая святых — библиотеку, оружейную и храм предков.   Цзян Чэн не помнил ни одного случая, чтобы кто-то из гостей отказался от прогулки. Иным было любопытно взглянуть на порядки ордена Гусу Лань, которые всегда вызывали большой интерес среди заклинателей; другие когда-то здесь учились и теперь не упускали возможности увидеть памятные места.   Чтобы никто не страдал от голода и жажды, в многочисленных беседках, разбросанных по всей обширной территории, был сервирован чай с закусками и сладостями. За этими столиками могли с глазу на глаз поговорить друзья, которым недосуг было ездить друг к другу в гости, или заклинатели, искавшие встречи по делу. Цзян Чэн сам был свидетелем, как за таким столиком глава клана Лю сосватал сыну старшую дочь клана Ло, и тут же помчался в соседнюю беседку покупать у клана Ся защитные амулеты в подарок невесте.   Цзян Чэн много раз пытался представить, как он сам запускает ораву любопытствующих гостей в Пристань лотоса и разрешает им шататься, где вздумается. Представить не получалось. Будь жива госпожа Юй, она за одну мысль об этом сломала бы ему ноги, и, по мнению Цзян Чэна, была бы совершенно права. В остальных кланах, насколько он знал, тоже не любили выставлять напоказ внутреннюю жизнь дома, не говоря уж о секретах, которые хранились там и сям в резиденции каждого ордена.   В Гусу Лань судили иначе. Здесь полагали, что если хозяин стесняется своего домашнего обихода, значит, он у него плохо налажен. Что до секретов, то либо Лань Сичэнь хотел показать, что не имеет их вовсе, либо они были очень надёжно спрятаны и случайный гость вовек бы их не нашёл.   Когда Лань Сичэнь удалился в долгий затвор, Цзян Чэн ожидал, что его дядя мигом пресечёт эти вольности. Он ошибся — Железный Лань так строго соблюдал все обычаи, заведённые племянником, как если бы это были заветы самого преподобного Лань Аня. Говорили, на следующее утро после ухода глава Лань в медитацию старик проснулся совсем седым. Причина была ясна — вместе со всеми он задавался вопросом, не растянется ли уединение племянника на двадцать лет, как когда-то случилось с его отцом. Когда же всего через пятнадцать месяцев Первый нефрит явил себя миру, в ордене случилось чудо: Лань Цижэнь, любивший раньше перечить ему по любому поводу, вдруг стал кроток, как ягнёнок. Теперь на каждое слово Лань Сичэня он находил два слова поддакивания, а кроме того, перестал ежедневно донимать его жалобами на Вэй Усяня и даже о женитьбе старался заговаривать пореже, зная, что эта тема Сичэню не особенно приятна.   Пересказывая Цзян Чэну подробности этой истории, Цзинь Лин так значительно косился на собственного дядюшку, что тот не выдержал и в раздражении спросил, не приключилась ли с племянником глазная хворь. Новость его и обрадовала, и в то же время опечалила. Затвор Цзэу-цзюня сделал то, что не удалось всем Вэням, вместе взятым — сломал хребет Железному Ланю, и это было подобно падению целого императорского дома, со всем его народом и государством. С другой стороны, теперь старик перестал быть отдельной силой в межорденской политике, чем Цзян Чэн и воспользовался, сосредоточив всё внимание на Лань Сичэне.   ...В этот раз радушные хозяева, похоже, собирались задержать у себя гостей до самого утра. Во всяком случае, с наступлением темноты была обещана пляска небесных огней — развлечение новое и недешёвое, — и Цзян Чэн не знал ни одного человека, который пропустил бы её по своей воле. После этого, конечно, никто не собирался отпускать гостей на мечах в ночь — для них уже были приготовлены комнаты в Облачных глубинах.   Сидя на пиру, Цзян Чэн угрюмо пил чай за здоровье хозяев и разглядывал окружающих. Победителем охоты в личном зачёте стал Лань Сычжуй, который сейчас восседал по правую руку от главы Лань и краснел, слушая похвалы своим талантам. По левую руку от Лань Сичэня сидели Не Хуайсан и Не Юнци. Это было справедливо, поскольку орден Цинхэ Не показал самый лучший результат в командном соревновании. Хуайсан с племянником тоже услышали немало лестных слов в свой адрес, однако подлинным героем дня был всё-таки Сычжуй. История о том, как он со сломанной рукой одолел гигантского водяного змея, успела облететь все уши.   Последнее место на этой облаве досталось ордену Чандэ Бу. Поэтому теперь глава Бу сидел с мрачным лицом и не поднимал головы от тарелки. Цзян Чэн заметил, что его усадили рядом с представителями клана Лань — это место было намного лучше того, на которое Бу Кайцин мог рассчитывать по результатам охоты. Покопавшись в памяти, Цзян Чэн припомнил, что глава Бу женат на одной из Ланей, пировавшей сейчас, вероятно, на женской половине Глубин. Вот чем объяснялся такой почёт к старику. Однако не было заметно, чтобы во время обеда он любезно переговаривался с родственниками жены. Напротив, Бу Кайцин изо всех сил старался пропускать мимо ушей те вежливые пожелания, которые они время от времени высказывали в его сторону. Цзян Чэну это показалось очень любопытным.   «Нужно будет подойти к нему, — решил он. — Я ведь, кажется, так и не выразил лично соболезнований в связи с гибелью его сына».   От дальнейших размышлений на эту тему Цзян Чэна отвлек пристальный взгляд Цзинь Лина, сидевшего наискосок от него. После случая с водяным змеем племянник неизменно разворачивал голову в сторону дяди каждый раз, когда тот оказывался поблизости, и долго не сводил с него глаз. Цзян Чэн мог лишь догадываться о причинах этого тяжёлого внимания. Ему казалось, что в сражении на отмели он поступил самым правильным образом — именно так, как Цзинь Лин сто раз его просил: не стал вмешиваться и дал уважаемому главе Цзинь себя показать.   То, что орден Юньмэн Цзян обошёл Ланьлин Цзинь, могло, конечно, расстроить юную госпожу. Однако в личном зачёте Цзинь Лин оставил дядю далеко позади: Цзян Чэн полдня блуждал по той части леса, где почти не было нечисти, а тысячеглазых пауков не стал записывать на свой счёт, потому что нашёл их гнездо по подсказке. Глава Цзян в раздражении предвкушал, что при первом же случае племянник пристанет к нему с какими-то нареканиями, не относящимися к охоте. И он даже знать не хотел, что бы это могло быть.   Наконец перемены блюд подошли к концу. Гостям был предложен фруктовый чай, чем-то отдалённо напоминавший лёгкое сливовое вино. Все музыкальные номера, подготовленные для развлечения пирующих, уже были исполнены, добрые пожелания хозяевам — высказаны. Гости оживились и стали сниматься со своих мест, подсаживаясь за столики к друзьям и знакомым. В зале поднялся умеренный шум — не такой галдёж, как на других пирах, но всё же достаточный, чтобы можно было уйти, не привлекая особого внимания. Цзян Чэн поспешил этим воспользоваться. Отделавшись кивками от всех, кто желал с ним побеседовать, он вышел во двор.   Солнце клонилось к закату. Здесь, в горах, оно не обретало в конце дня такого яркого, почти кровавого оттенка, как в Юньмэне. Перед Цзян Чэном расстилались зелёные склоны, увитые кружевом прогулочных тропинок, с разбросанными там и сям постройками. Он рассеянно ступил на первую попавшуюся дорожку и пошёл по ней, углубившись в размышления. На закате у него были назначены встречи кое с кем из гостей, но до этого ему следовало хорошенько обдумать некоторые вещи.   Сегодня утром на его глазах кто-то предпринял дерзкую попытку испортить облаву, устроенную орденом Гусу Лань. Вернее, попытка была предпринята шестьдесят дней назад, когда этот человек подбросил в реку яйцо водяного змея. Выходит, это было сделано сразу после того, как Лани объявили место, выбранное для охоты. Знал ли этот кто-то, что организаторы облавы собираются подселить в реку змея? Если да, то у него есть поистине прекрасные шпионы в Облачных глубинах. С другой стороны, это могло быть совпадением. В самом деле, через Хей Сенлин протекает широкая река, где нет природных гулей. Её обязательно населили бы нечистью, и мысль положить в воду ледяное яйцо была бы одной из первых.   Как бы то ни было, подкинув яйцо, неизвестный злодей бдительно следил за выбранным участком реки до самой охоты. Он так замаскировал яйцо, что устроители облавы, дневавшие и ночевавшие в лесу, не заподозрили о его существовании. Затем злоумышленник нашёл и обезвредил другое яйцо, подброшенное Ланями в реку двадцать дней назад, чтобы двум змеям не пришлось делить территорию. Всё это он проделал, оставаясь незамеченным. Не приходилось сомневаться, что уровень совершенствования у мерзавца довольно высок.   Сама по себе придумка со змеем была очень хороша. Будучи более пятидесяти дней от роду, этот хищник становился опасным противником. Почти все главы орденов и именитые заклинатели, которые могли легко с ним справиться, сидели сегодня на трибунах. Даже Вэй Усяню было велено заняться своими делами и не таскаться за охотниками. По лесу носилась одна молодёжь. Если б на змея наткнулся отряд простых молодых адептов, среди них были бы жертвы. Разразился бы скандал, и Лань Сичэнь вовек не отмылся бы от этого пятна. В самом деле, устроитель, который не может организовать для юнцов умеренно опасную облаву — на что вообще годится такой человек? К счастью, чудовищу попались не какие-нибудь адепты, а три самых сильных заклинателя молодого поколения. План негодяя пошёл прахом.   "Он должен быть сегодня здесь, — рассуждал Цзян Чэн. — Во-первых, здесь сегодня собрались все хоть сколько-нибудь значительные заклинатели. Во-вторых, не может быть, чтобы он устроил такую хитроумную ловушку и не явился посмотреть на скандал, а то и направить его при случае в нужную сторону".   Зачем проходимцу понадобилось так жестоко компрометировать Лань Сичэня? Цзян Чэну в голову приходил только один мотив — этот человек не хотел допустить его избрания Верховным заклинателем. Как и сам глава Цзян. Только Цзян Чэн действовал не так публично, а ещё в его планы не входила гибель желторотых адептов из чужих кланов.   "Тем не менее, мы с ним в некотором роде союзники", — кисло признал Цзян Чэн. Однако всё в нём тут же воспротивилось этой мысли. Может, потому, что на змея нарвался не кто-нибудь, а Цзинь Лин. Или потому, что всё случилось именно тогда, когда он сам наконец устроил главе Лань прекрасную западню, и теперь инстинкт охотника в нём кричал, что это его добыча, а не чья-то ещё.   "Но кто же это всё-таки может быть?" Мощёные дорожки Облачных глубин то и дело разветвлялись под ногами Цзян Чэна, и он бездумно сворачивал то влево, то вправо. Дорожки раскинулись по всей территории ордена Гусу Лань частой паутиной, и много, много пауков сейчас подметало их полами парадных одежд...   — Глава Цзян! — раздался позади него знакомый голос.   Цзян Чэн вздрогнул, вынырнув из размышлений. Обернувшись, он увидел у себя за спиной Не Хуайсана, главу ордена Цинхэ Не.   — Не знал, что ты тоже любишь это место, брат Цзян Чэн, — весело сказал Хуайсан.   Он взмахнул рукавом, обводя местность широким жестом. Цзян Чэн невольно оглянулся по сторонам. Оказывается, он сам не заметил, как забрёл в такие дебри, в какие вовсе не планировал попасть. Они с Хуайсаном стояли на скалистой площадке над крутым обрывом, с которой открывался прекрасный вид на горы, подёрнутые белёсой дымкой. Смягчённые светом закатного солнца, линии горных склонов выглядели плавными, гостеприимными. Деревья далеко внизу сливались в сплошной сизо-зелёный ковёр, волнистый и мягкий. Высота из-за дымки почти не ощущалась. Цзян Чэн криво ухмыльнулся. Он ещё с юности помнил, что многие из здешних спусков смертельно опасны — один неверный шаг, и дай боги вскочить на меч прежде, чем долетишь до дна какой-нибудь пропасти.   — Я забрёл сюда случайно, — с досадой ответил он главе Не. Встречи, назначенные им на этот вечер, должны были состояться в другой части Облачных глубин. Отсюда следовало поскорее выбираться.   — И очень удачно забрёл, по моему скромному мнению, — сказал Хуайсан. — Это лучший вид на горы во всей резиденции.   Глава Не не смотрел на Цзян Чэна. Его взгляд ласкал горные пики — так, как иной сластолюбец ласкает женскую грудь. Глава Цзян, который не был склонен любоваться природой, а лучшим видом на свете считал лотосовый пруд, только пожал плечами.   — Мне кажется, я понимаю, почему из Ланей получаются самые добродетельные заклинатели, — вполголоса продолжал Хуайсан. — Подобная красота, если жить среди неё всё время, облагораживает сердце.   Разговор о добродетелях Ланей занимал Цзян Чэна ещё меньше, чем беседы о природе. Он задумался, как ему успеть на запланированные встречи и не показаться Хуайсану слишком грубым.   — Как ты смог добраться сюда раньше меня? — спросил он. — Когда я уходил, ты ещё был занят разговорами. И я не заметил, чтобы потом ты обогнал меня по дороге.   — Я знаю прямой путь к этому обрыву, — подмигнул в ответ глава Не. — А ты, должно быть, шёл в обход по тропинкам. Знать прямой путь к самому лучшему — это очень удобно, и помогает в жизни, не правда ли, брат Цзян Чэн?   И голос, и лицо Хуайсана были совершенно безмятежными. Руки чинно сжимали веер поверх изукрашенных одежд. Несмотря на невысокий уровень совершенствования, он мало изменился внешне с поры их юности, когда, охая от ужаса, лазал по здешним склонам вслед за Цзян Чэном и Вэй Ином. А его привычка к роскоши и изысканным вещам, пожалуй, только укрепилась. "У некоторых пауков, — подумал Цзян Чэн, — очень красивый окрас. Так они привлекают жертву и усыпляют её бдительность".   — Действительно, удобно. Но только в том случае, если оно действительно самое лучшее, — проворчал он в ответ.   — Но это же очень легко понять, — лукаво улыбнулся Хуайсан. — Самое лучшее всегда то, что самое прекрасное, а я никогда не жаловался на плохой вкус. Подлинная красота не терпит одиночества — ей всегда сопутствуют иные добродетели. Например, если какой-то человек отмечен особой красотой, то в нём же следует искать средоточие добра, покоя, просветления и прочих совершенств.   Цзян Чэн вздохнул. Он терпеть не мог такие разговоры. Однако Не Хуайсан постоянно вёл беседы в подобной манере, и главе Цзян приходилось выслушивать эти выспренные рассуждения уже много лет.   — Меня печалит лишь одно, — продолжал тем временем Хуайсан с хитрым прищуром. — Что красота, сокрытая в этих горах, недостаточно хорошо видна остальному миру. О, если бы я только мог это исправить! Я уверен, что все люди Поднебесной, наблюдая подобное зрелище, исполнились бы тех же добродетелей, что и адепты Гусу Лань.   — Адепты Гусу Лань исполнены добродетелей не от красивых видов, — с усмешкой возразил Цзян Чэн. — А оттого, что в них с младенчества вдалбливают четыре тысячи правил, и они следуют им до конца своих дней.   "И пусть я буду человеком похуже, чем терпеть всю жизнь такое издевательство", — добавил он про себя.   Впервые за весь разговор Не Хуайсан перевёл взгляд с горных пиков на Цзян Чэна. Казалось, он не без интереса обдумывает его слова.   — Верно подмечено, брат Цзян Чэн, — кивнул он наконец. — Многие мыслители, просвещённее меня, считают так же, как ты. Они убеждены, что людей следует менять к лучшему, как бы это сказать, снизу вверх. Что нужно установить суровые правила и обязать всех, от ничтожных до великих, эти правила выполнять.   Ничего такого Цзян Чэн не считал, но поправлять Хуайсана не собирался.   — Но я, — продолжал глава Не с видом некоторой таинственности, — я придерживаюсь иного мнения. Мир изменится к лучшему гораздо скорее, если менять его сверху вниз.   Он мечтательно улыбнулся.   — Это как? — спросил Цзян Чэн.   — Очень просто, — пожал плечами глава Не. — Нужно лишь поставить на самом верху человека, наделённого всеми возможными достоинствами. Прекрасного, мудрого, доброго. Такого, на которого остальные будут смотреть в восторге, задрав головы вверх. Которого будут с радостью слушаться, которому захотят подражать. Тогда люди станут лучше и без суровых правил.   Если бы Цзян Чэн не знал точно, что разговаривает с первейшим хитрецом мира заклинателей, он подумал бы, что слышит рассуждения ребёнка.   — Где же такого взять? — спросил он, хотя прекрасно знал, каков будет ответ. — Ты описываешь какого-то небожителя, а не живого человека.   — Среди живых тоже встречаются истинные небожители, — расплылся в улыбке Хуайсан. — Живут себе спокойно в каких-нибудь горах вроде этих. Когда я отыщу такого, то приложу все усилия, чтобы возвести его в ранг, достойный его совершенства. А тем, кто вздумает мне помешать, придётся отказаться от своих намерений.   С этими словами глава Не распахнул свой веер, прикрыл им лицо и посмотрел на Цзян Чэна поверх замысловатого узора. Шелест шёлка показался главе Цзян очень похожим на звук, с которым меч покидает ножны.   — Вряд ли они так просто на это согласятся, — возразил Цзян Чэн с кривой ухмылкой. — У них может быть иное мнение и о совершенстве, и о тропах, которые к нему ведут. Слабое место твоего плана в том, что не у всех такой утончённый вкус, как у тебя, брат Хуайсан. А знаешь ли ты, что мы, простые люди без вкуса, считаем истинным совершенством?   — Что же?   — Себя, конечно, — осклабился Цзян Чэн. — И кратчайший путь ко всеобщему благу, по мнению почти любого человека — это поставить на вершину мира себя самого.   — Неужели и ты такого же мнения? — спросил глава Не, картинно округлив глаза.   — Почему бы и нет? — пожал плечами Цзян Чэн. Всерьёз обсуждать эту тему с Хуайсаном он не собирался.   Глава Не расхохотался.   — Ох, брат Цзян Чэн, — вымолвил он, отсмеявшись. — Увы, не с твоей репутацией лезть на вершину мира, прости уж меня за прямоту.   Цзян Чэн закусил щёку изнутри. Уже не в первый раз сегодня он выслушивал насмешки в адрес своей репутации, но так и не придумал, что можно на них ответить. В основном потому, что они были совершенно справедливыми.   — Но я, наверно, надоел тебе своим философствованием, — тон Хуайсана внезапно изменился. — Расскажи и ты мне что-нибудь. Я слышал, ты своими глазами видел, как был убит самый опасный хищник этой охоты. Говорят, это был гигантский водяной змей, с которым чудом удалось справиться.   Глаза Хуайсана стали узкими, как щели. Теперь он смотрел поверх своего веера так, будто хотел прожечь в Цзян Чэне дыру.   "Он знает про яйцо, — понял глава Цзян. — Наверное, Сичэнь сказал. Он знает, и подозревает меня".   От его ответа зависело очень многое. Не было сомнений, что Хуайсан будет расследовать случай с водяным змеем. В конце концов, хищник чуть не покалечил его племянника. И сейчас Цзян Чэну представилась отличная возможность пустить расследование по ложному следу. Конечно, опасно было бы оставлять главу Не в убеждении, что он сам причастен к происшествию. Но можно было намекнуть, что Цзян Чэн догадывается, кто преступник, и назвать любое имя или имена. В конце концов, Цзян Чэн был своим человеком среди врагов клана Лань, кому, как не ему, разбираться в таких вещах. Вряд ли злодей узнает об услуге, которую оказал ему глава Цзян. Но ведь враг твоего врага — это всегда друг, не правда ли?   Цзян Чэн вспомнил мгновение, когда услышал в лесу крик Цзин Лина.   "Нет, не правда".   — Я действительно видел всё своими глазами, — хмуро сказал он Хуайсану. — И должен тебе сказать, что зрелище меня не порадовало. Змей и впрямь был огромный, но это полбеды. Беда в том, что с этим чудищем сражались наши дети. Конечно, никто не пострадал, а сам я был неподалёку и мог в случае чего прийти на помощь. Но мне всё равно очень любопытно, откуда там взялся такой крупный хищник. Я не знаю, кто за этим стоит, но самое большое моё желание — поскорее это выяснить. Если ты будешь столь любезен, что покажешь мне кратчайшую дорогу отсюда, то я пойду и займусь этим немедля.   Хуайсан с тихим хлопком сложил веер.   — Конечно, брат Цзян Чэн, — ответил он. — Пойдём, я выведу тебя на тропу.   "Не с твоей репутацией".   Шагая по дороге, указанной Хуайсаном, Цзян Чэн невольно размышлял об этих ядовитых словах. Надо сказать, он слышал их далеко не впервые. Обиднее всего было то, что эти упрёки посыпались на него не так уж давно. Каких-нибудь три года назад никого не волновало, скольких чернокнижников он замучил в застенках Пристани — больше или меньше, чем в других орденах. Слыть завзятым палачом было даже в некотором роде выгодно. По крайней мере, тёмные заклинатели десять раз думали, прежде чем бедокурить в Юньмэне.   Однако случай в храме Гуаньинь сильно повлиял на нравы мира заклинателей. Уже три года все дружно ужасались злодействам Цзинь Гуанъяо и наперебой кричали, что не стоит ему уподобляться. Многие вещи, которые до этого считались вполне обыденными, теперь сурово порицались. Отдельные ревнители даже провозглашали наступление новой эры, где не будет места зверству и коварству. Шум всё не стихал, и постепенно всякие одиозные личности, которые раньше презирали людскую молву и делали что хотели, задумались о своей репутации.   К примеру, некоторые главы, которые заняли своё место, погубив отца или дядю, вдруг перестали заявлять, что покойник был дрянь и они правильно сделали, расправившись с ним. Напротив, теперь они вздыхали и говорили, что были тогда очень молоды, а теперь, конечно, постарались бы договориться со стариком. Горные кланы, сотни лет промышляющие контрабандой, вдруг начали вписывать некоторую часть товара в официальные реестры и тыкали этими бумажками в лицо всем, кто с презрением смотрел на их занятие. А если нет, то, по крайней мере, не уставали доказывать, что делают благое дело, добывая товары, которые законным путём никак не достать. Похожим образом вели себя приморские кланы. Они исстари собирали на своих территориях подушную подать за защиту от нечисти. Её платили все жители Приморья, независимо от того, пришлось ли им когда-либо этой защитой воспользоваться. В последнее время многие кланы освободили от платы детей и стариков. И даже то, что подать с трудоспособного населения возросла вдвое, не мешало им восхвалять свою доброту и человечность при каждом удобном случае.   Цзян Чэн хорошо знал цену этим переменам, и они вызывали у него лишь презрение. Сам он даже не пытался что-то сделать со своей репутацией палача и губителя. Пока недавно, в разгар подготовки к облаве, в его кабинет не явился пригретый им некромант.   Выглядел он несравнимо лучше, чем в тот день, когда отправил главу Цзян в Сопереживание. Отъевшийся, вымытый и одетый в ханьфу из хорошего полотна, Ши Байчжо производил впечатление человека вполне приличного, не лишенного манер и чувства собственного достоинства. До этого Цзян Чэн видел его лишь мельком, когда спускался в мертвецкую поглядеть на труп слуги из Цинхэ Не. Облепленный со всех сторон талисманами, труп лежал в круге, начертанном кровью, и не подавал признаков жизни, равно как и разложения. Душа покойника на попытки призыва не откликалась. В помещении царила чистота, присутствие тёмной энергии было умеренным, а в воздухе вместо трупного смрада стоял запах трав. В целом, глава Цзян неизменно оставался доволен мастерством чернокнижника. Сам заклинатель неотлучно находился при мертвеце, спал рядом с ним на соломенной подстилке и в других покоях Пристани почти не показывался.   В кабинет к Цзян Чэну некромант пришёл впервые, и на лице его, когда он раздвинул двери, была написана вполне понятная робость.   — Чего надо? — спросил Цзян Чэн, поднимая голову от сметы, куда вписывал расходы на предстоящую облаву. — Что-то с трупом?   — Нет, господин, — кланяясь, ответил Ши Байчжо. — Тело точно в таком же состоянии, в каком вы видели его вчера. Я пришёл по другому поводу.   — Говори, — кивнул Цзян Чэн.   Чернокнижник помолчал, явно пытаясь побороть волнение. Цзян Чэн уже хотел его поторопить, когда заклинатель наконец заговорил.   — Сегодня утром в темницу заключили одну женщину, — начал он. — Как я понял из разговоров, заклинательницу. Её поместили во втором этаже. Я слышал стук молота, когда на неё надевали кандалы. Потом начались приготовления в пыточной, — на этом слове некромант запнулся. — Я спросил у палачей, зачем раздувают меха, и мне сказали, что это для неё.   Он замолк, вопросительно глядя на главу ордена.   — Ну да, для неё, — подтвердил Цзян Чэн, разминая затекшие от долгого сидения плечи. — А тебе что за дело? Боишься, что её крики помешают тебе спать? Так обвяжи на ночь голову полотенцем.   Мертвецкая, где жил некромант, находилась совсем рядом с пыточной, так что совет был дельный — глава Цзян знал это по собственному опыту. Однако, услышав его, чернокнижник почему-то побледнел и посмотрел на Цзян Чэна так, будто тот предложил ему искупаться в кипящем масле.   — Я пришёл не для того, чтобы защитить свой покой, — произнёс некромант, справившись с собой. — Я хотел спросить, в чём преступление этой узницы, и так ли необходимо её пытать.   Первым побуждением Цзян Чэна было сказать дураку, чтобы не лез не в своё дело — может, даже отругать — и отправить обратно караулить труп. Но то ли он после обеда был в хорошем расположении духа, то ли решил отвлечься, устав изучать цифры в смете… Как бы то ни было, глава Цзян снизошёл до разъяснений.   — Она применила тёмное заклятье к женщине, у которой принимала роды. В результате младенец погиб, да и сама роженица едва осталась жива. Но преступница не признаёт свою вину. В таких случаях, как тебе хорошо известно, полагается пытать до установления истины, — Цзян Чэн насмешливо посмотрел на заклинателя, который ещё несколько дней назад сам пользовался гостеприимством его палачей.   У некроманта сделался несколько загнанный вид, однако он продолжил расспросы.   — Есть ли какие-то доказательства, что она применила заклятье?   — Конечно, — кивнул Цзян Чэн. — В комнате, где проходили роды, до сих пор чувствуется тёмная энергия. Младенца сразу пришлось упокоить и сжечь, чтобы он не переродился во что-нибудь опасное. Самой роженице тоже досталось — наши адепты сейчас проводят над ней очищающий ритуал.   — Понятно, — упавшим голосом отозвался некромант. — А что говорит об этом сама заклинательница?   — Выгораживает себя, как может, — пожал плечами Цзян Чэн. — Клянётся, что ребёнок был обречён с самого начала, и она своим заклятьем пыталась спасти хотя бы мать. Крайне неумная ложь. Тёмная энергия противоречит самой сути целительства.   Услышав эти слова, некромант встрепенулся.   — Не обязательно, — быстро заговорил он. — Среди тёмных заклятий есть и такие, которые исце… ммм… заставляют повреждённую плоть вновь стать цельной. Вы, наверное, сами часто видели, как быстро зарастают раны на лютых мертвецах.   — Но это же мёртвая плоть, — удивился Цзян Чэн. — А мы говорим о живой.   — По большому счёту, нет никакой разницы, — покачал головой Ши Байчжо. — Если незначительно изменить заклятье, оно будет работать и на живом человеке.   — Так почему же целители всей Поднебесной ещё не овладели этим искусством? — проворчал Цзян Чэн и тут же мысленно отругал себя за дурацкий вопрос. К счастью, чернокнижник не стал на него отвечать, пожав вместо этого плечами.   В самом деле, даже если бы где-то и нашёлся целитель, не побрезговавший применить в своём ремесле тёмную энергию, то пациенты, узнав о его методах, стали бы избегать такого лекаря пуще самой заразы.   Цзян Чэн задумался. Делом новой узницы занимался Третий десяток ордена Юньмэн Цзян, и не далее, как сегодня утром, десятник приходил к нему с докладом. С его слов выходило, что заклинательница не принадлежала ни к какому клану и вела бродячую жизнь. В деревню, где всё случилось, она пришла в начале лета. Заняла заброшенный дом, вскопала огород и стала промышлять знахарством, но не успела пока вылечить ничего серьёзнее, чем зубная боль или порча вымени у коровы. О том, что она следует Тёмному пути, в деревне никто не знал. Ни странных происшествий, ни разорённых могил, ни падежа скотины, ни даже скисшего раньше времени молока — ничего такого в течении лета не наблюдалось. Знахарка и роды-то не должна была принимать — её позвали потому, что местная повитуха была занята в соседнем селе. Только когда она впопыхах начертила кровью талисман и прилепила его на живот роженице, помогавшие при родах женщины поняли, кто она такая.   Ши Байчжо словно подслушал мысли главы Цзян.   — Что это было за заклятье? — спросил он. — Кто-то запомнил, что именно делала эта женщина? Может быть, остался талисман?   — Талисман наши адепты сразу сожгли, посчитав опасным, — нехотя ответил Цзян Чэн. — Запомнили только, что рисунок был незнакомый.   "Свиноголовые неучи", — добавил он про себя. Отборный третий десяток, чтоб их утопили гули. Надо было, конечно, самому возглавить отряд, но Цзян Чэн был занят подготовкой к облаве и плетением интриг. С каких пор подобные дела стали для него важнее охоты на чернокнижников? "Четыре года назад, — кисло подумал он, — я бы сорвался в эту деревню впереди всякого отряда. И при пытках этой ведьмы тоже присутствовал бы лично. И даже после того, как она признается, я бы…", — глава Цзян оборвал мысль.   — Как бы то ни было, — сказал он некроманту, — в руках палачей она скажет правду.   — В руках палачей она лишь повторит то, что скажут они сами! — голос Ши Байчжо взвился вверх и сразу оборвался. Тут же пожалев о своей вспышке, он испуганно посмотрел на Цзян Чэна.   Глава Цзян почувствовал, что его хорошее настроение испорчено безвозвратно. Раздражение волной поднялось в груди, Цзыдянь на пальце стал горячим.   — Можно, конечно, и не отдавать её палачам, — вкрадчиво сказал он, глядя некроманту прямо в глаза. — Действительно, зачем мучить несчастную. Можно вынести приговор на основании имеющихся свидетельств, и сразу же казнить. Так будет гораздо лучше, не правда ли?   Воздух в комнате сгустился, в нём мелькнула лиловая искра. Цзян Чэн смотрел на некроманта не мигая. Тот, может, и хотел бы отвести взгляд, но не мог — разница в их духовных силах была колоссальной. Поэтому Ши Байчжо оставалось только смотреть в ответ — примерно так, как хорёк смотрит на питона, готового его заглотить.   Злость на этого блаженного погасла так же стремительно, как и вспыхнула.   "Что я делаю, — с досадой подумал Цзян Чэн, — у него ведь даже ядра нет".   Эта мысль отчего-то показалась ему очень неприятной, и он отвёл глаза, одновременно гася свою ци. Ши Байчжо охнул и практически рухнул на подушки, хотя никто не приглашал его сесть. Глава Цзян не стал выгонять заклинателя из кабинета, но сам вернулся к смете, показывая тем самым, что считает разговор оконченным. Казнить знахарку без суда и следствия он, конечно, не собирался, но был уверен, что под пытками она признает вину, и исход у дела будет в любом случае один. Чернокнижник это тоже прекрасно понимал.   Некоторое время некромант приходил в себя. Затем, когда Цзян Чэн успел погрузиться в цифры и забыть о его присутствии, он вдруг сказал:   — Я мог бы провести Сопереживание. Чтобы выяснить, что за заклятье она использовала.   — Не возражаю, — отозвался Цзян Чэн, делая пометку в смете. — После казни заберёшь её в мертвецкую и вытрясешь из трупа всё, что можно. Докладывать будешь старшему Третьего десятка, а ко мне с этим...   — До казни, господин, — перебил Ши Байчжо. — Я хотел бы провести Сопереживание до казни. Вместо пыток, если вы позволите.   Кисть застыла в руке у Цзян Чэна. С её кончика сорвалась клякса и шлёпнулась прямо на перечень провианта, заготовленного в дорогу.   — Что-то я не припомню, чтобы Сопереживание когда-либо применялось к живым людям, — сказал он, помолчав. — Более того, любезный твоему сердцу Старейшина Илина лично уверял меня, что это невозможно. Или ты снова сейчас начнёшь говорить мне, что живая плоть и мёртвая суть одно?   — Нет, господин, — заторопился некромант, — не одно. Сопереживать можно только мертвой плоти, это правда. Но это не обязательно должен быть целый покойник. Достаточно какой-нибудь части его тела.   Это Цзян Чэн знал отлично. Это, раз уж на то пошло, знал весь мир заклинателей — ещё бы не знать, после истории с головой Не Минцзюэ.   — Но дело в том, — продолжал некромант, — что если от живого человека отрезать часть плоти, то это будет уже в некотором роде мёртвая плоть. Вернее даже так: если её заключить в круг из крови настоящего мертвеца, отрезав от мира живых, то эта плоть поверит, что и сама она мертва. Тогда ей можно будет Сопереживать, как всякому трупу.   Объяснение показалось Цзян Чэну забавным.   — То есть, ты хочешь оттяпать этой знахарке руку или ногу? — уточнил он с усмешкой. — Экое милосердие! Я думаю, мои палачи обойдутся с ней мягче, чем ты.   — В этом нет нужды, — замотал головой Ши Байчжо. — Я много лет изучал Сопереживание. Ставил множество опытов, совершенствовал начертания талисманов. Я уверен: чтобы увидеть свежие воспоминания, мне хватит пряди волос с её головы и нескольких капель крови. Если не выйдет, можно будет срезать небольшой кусок плоти, — добавил он, поколебавшись. — Как бы то ни было, это будет весьма небольшой ущерб по сравнению с пытками. Палач в лучшем случае оставит её калекой, а то и замучит до смерти.   Чернокнижник до обморока боялся Цзян Чэна, о чём тот прекрасно знал. Но всякий раз, когда речь заходила о тонкостях его ремесла, этот страх куда-то девался, и некромант невыносимо наглел. В пылу спора он порой доходил до того, что решался открыто перечить главе ордена. Так вышло и сегодня. Кроме того, этот дурак, похоже, не на шутку загорелся желанием спасти знахарку — настолько, что даже всполохи тяжёлой лиловой ци не заставили его поджать хвост.   "Почему все некроманты, живущие в Пристани лотоса, рано или поздно начинают кого-нибудь спасать? — вздохнул про себя Цзян Чэн. — Должно быть, юньмэнское солнце чрезмерно припекает им головы".   Он до сих пор не мог точно сказать, почему разрешил Ши Байчжо провести опыт, который поначалу казался смехотворным. Возможно, ему было любопытно, действительно ли можно посредством Сопереживания проникнуть в память живого человека. Или же он сразу оценил потенциал этого метода — в будущем его можно было применить в гораздо более изощрённых целях, чем спасение какой-то нищенки. Или дело было в том, что в последние годы из подземелий Пристани реже, чем раньше, раздавались крики испытуемых, и глава Цзян был совсем не против, чтобы так было и дальше — несмотря на недовольство палачей, которые со вздохом вспоминали "старые времена". Так они называли первые несколько лет после осады горы Луаньцзан, когда Цзан Чэн заработал себе прозвище "Палач" кровавыми расправами с адептами Тёмного пути. О, в те годы крики в комнате Телесных увещеваний не смолкали ни на мгновение...   "Не с твоей репутацией", — такого мнения придерживались Вэй Усянь, Не Хуайсан и другие на счёт его участия в большой политике. Действительно, политическое влияние главы Цзян было несколько ограниченным из-за его мрачной славы. Конечно, это касалось лишь открытого и гласного влияния, потому что путём интриг, взяток и всяческих посулов Цзян Чэн влиял на всё, на что хотел. Думал ли он об этом, вставая из-за стола, чтобы вместе с некромантом спуститься в темницы и раздать палачам новые указания? Возможно, думал. "Репутацию ведь можно и подчистить, не правда ли, господа? Уж кому об этом знать, как не вам".   Как оказалось, знахарка и вправду не желала зла роженице, а талисман, который она на неё нацепила, должен был всего лишь остановить кровь и залечить разрывы. Если бы не это, женщина не смогла бы пережить роды. Выйдя из Сопереживания, Ши Байчжо первым делом нарисовал этот талисман, и третий десятник подтвердил, что именно такой они и сожгли на месте преступления. Пан Ту, который с величайшим неодобрением смотрел на всё происходящее, выразил уверенность, что ничего такого некромант в Сопереживании не видел, а просто покрывает свою подружку, такую же проклятую чернокнижницу, как он сам. Ши Байчжо в ответ высокомерно заявил, что может отправить в Сопереживание любого желающего — например, самого главного палача, чтобы тот всё увидел своими глазами. Кончилось тем, что Цзян Чэн наорал на обоих, отменил приготовления к пытке и послал своего личного врача осмотреть роженицу — дабы понять, отчего при родах возникли трудности и способна ли она вообще к благополучному разрешению.   Следующую ночь заклинательница провела в темнице, но уже не в кандалах, а утром в Пристань вернулся лекарь. Он сообщил, что у мнимой жертвы знахарки слишком узкая кость и нездоровая кровь, чтобы производить на свет потомство, и что она выжила только чудом — вероятно, благодаря тому самому талисману. Цзян Чэн пожал плечами, велел отпустить узницу и влепил на всякий случай затрещину чернокнижнику — слишком уж того распирало от гордости.   Через неделю ему вновь представился случай опробовать новый метод дознания. Городская стража зачем-то притащила в Пристань обычного вора, не заклинателя. По-хорошему, его следовало отправить в тюрьму магистрата, а не в Юньмэн Цзян. Сопровождавший стражников чиновник оправдывался тем, что вор попался на краже предметов, которые имели прямое отношение к заклинательству — нескольких талисманов и свитка с описанием духовных практик. Также при нём нашёлся маленький серебряный кинжал, расписанный иероглифами заклятий, — вероятно, украденный ранее у какого-нибудь заклинателя. Кинжал выглядел дорого, и магистрат решил, что его могут опознать в Пристани лотоса.   Пока стражники угощались свининой на кухне, Цзян Чэн наблюдал, как Ши Байчжо, со множеством извинений и нравоучительных цитат, отрезает у вора мочку уха, а затем уходит в Сопереживание. Солнце не успело пройти и четверти круга, когда некромант вернулся в мир живых. Он до вечера перечислял изумлённым стражникам, что и у кого украл на своём веку неудачливый вор, а также подробно описал внешность владельца кинжала. Цзян Чэн тотчас понял, кто это мог быть, и вызвался вернуть находку. Посланники магистрата ушли, непрерывно кланяясь и унося с собой стопку бумаги, исписанной показаниями.   Когда-то по вине Цзян Чэна за Пристанью лотоса закрепилась слава обители скорби и чуть ли не Преисподней на земле. Теперь же она на глазах превращалась в храм истины и сад справедливости. Главу Цзян немало позабавила бы эта перемена, если бы мысли его в последний месяц не были заняты совсем другими вещами… Солнце неумолимо клонилась к закату, но Цзян Чэн выгодно срезал путь, и уже не торопился так сильно. Он делал вид, что наслаждается прогулкой, а не спешит на тайную встречу, и даже любезно раскланивался кое с кем из гостей, встречавшихся на пути. Пока что вечер, по его мнению, складывался удачно. Поэтому, увидев Цзинь Лина, решительно направлявшегося к нему, Цзян Чэн даже щёлкнул языком от досады. У него не было времени на пререкания с племянником, но и избежать разговора было нельзя. Не объяснять же уважаемому главе Цзинь, что его дядюшка использует пир для подготовки заговора, целью которого является устроение его, Цзинь Лина, блестящего будущего.   Цзинь Лин поравнялся с ним, и они неторопливо пошли по мощеной дорожке в ногу, плечом к плечу. Поза Главы Цзинь была исполнена спокойствия и достоинства — одну руку он заложил за спину, другой придерживал ножны, чтобы не бились о бедро. Но Цзян Чен нутром чуял, что под этой чинностью бурлит вулкан.   "Когда-то ему приходилось бежать, чтобы поспевать за мной, — невольно вспомнил Цзян Чэн. — А теперь он вырос, и скоро во всём меня обгонит".   — Не смей ссорить меня с Ланями, — процедил сквозь зубы Цзинь Лин, не сбавляя шаг. В его голосе звенел гнев. — Они мои друзья.   "А может, и не скоро", — решил Цзян Чен.   — С чего ты взял, что я кого-то с кем-то ссорю? — спросил он.   Они поравнялись с группой гуляющих заклинателей и остановились, чтобы раскланяться со знакомыми. К счастью, знакомство было неблизким, и никто не втянул их в светскую беседу.   — Я не знаю, о чём вы с главой Лань говорили в лесу, — продолжил Цзинь Лин, когда они снова остались одни на тропинке. — Но на нём до конца охоты лица не было.   — Его племянник повредил руку, — пожал плечами Цзян Чэн. — Я бы на его месте тоже разволновался.   — Не держи меня за дурака, — зло шепнул Цзинь Лин, тут же вежливо улыбнувшись старичку из клана Ляо, который шёл мимо. — С Сычжуем всё в порядке. Тем не менее Цзэу Цзюнь выглядит так, будто готов уйти в новый затвор. И смотрит на кого угодно, даже на слуг, лишь бы не на тебя. Что ты ему наговорил?   Цзян Чэн не знал, смеяться ему или плакать. С одной стороны, он сам учил будущего главу Цзинь наблюдать за людьми и подмечать перемены в их настроении. Племянник действовал очень похвально, не выпуская из виду главу другого Великого ордена. С другой стороны, он решил блеснуть своими способностями как раз тогда, когда его дядя начал с этим главой тяжёлое противостояние. То есть весьма некстати.   — С чего ты взял, что мы о чём-то беседовали? — как можно небрежнее спросил Цзян Чэн. — Мы шли каждый своей дорогой, услышали ваши крики, поспешили на помощь и встретились уже у реки.   Цзинь Лин лишь закатил глаза в ответ на эту грубую ложь.   — Я видел твой список добычи, — снисходительно пояснил он. — Всё, что ты туда вписал, было поймано тобой уже к концу охоты и в другой части леса. С утра ты явно занимался чем-то иным. Чем-то таким, что мешало тебе охотиться. Например, гулял по лесу с Главным распорядителем, который не имеет права присутствовать при ловле. Я хочу знать, о чём у вас был разговор.   Пока он произносил эту обличительную речь, они свернули куда-то не туда, и мощёная дорожка под их ногами подошла к концу. Дальше шла неровная каменистая тропа, круто уходящая вверх. Это означало, что они достигли пределов прогулочной территории и сейчас начнут подниматься в горы. Цзян Чэн с неудовольствием подумал, что опять забрёл в какое-то захолустье, и теперь ему придётся бежать обратно, чтобы успеть на встречу.   Цзинь Лин сперва замедлил шаг, а потом и вовсе остановился — должно быть, не был уверен, хочется ли ему лезть в гору. Цзян Чэн остановился вместе с ним. Глава Цзинь стоял, глядя себе под ноги, и ждал ответа.   Поразмыслив, Цзян Чэн решил говорить правду.   — Ты, может быть, не знаешь, — начал он, — но давным-давно в лесу Хей Сенлин состоялось сражение. Это была малочисленная, но кровавая схватка. Мы с Главой Лань принимали в ней участие. Оказавшись сегодня в лесу, я решил взглянуть на то место, где всё произошло. И обнаружил там Цзэу-цзюня. Мы вспомнили день битвы и вместе восстановили в памяти подробности, которые уже начали забывать. Такие разговоры не бывают лёгкими, Цзинь Лин. Нет ничего удивительного, что до конца охоты Лань Сичэнь избегал на меня смотреть.   По мере того, как Цзян Чэн говорил, лицо Цзинь Лина менялось: хмурое выражение ушло, сменившись любопытством. Глава Цзинь до самозабвения любил истории о прошлых битвах, и эта тема могла отвлечь его от любого другого предмета. На это и рассчитывал Цзян Чэн.   — Это было во время войны с Вэнями? — спросил Цзинь Лин   — Да, — кивнул Цзян Чэн.   По Цзинь Лину было видно, что он колеблется. Цзян Чэн был уверен: племянник разрывается между желанием выспросить мельчайшие подробности той битвы и твёрдым намерением довести до конца разговор о Ланях. Глава Цзян не мог не забавляться, глядя на эти метания.   Наконец, Цзинь Лин решительно задрал подбородок и пошёл в наступление.   — И сколько там было Вэней? — спросил он.   — Человек двадцать, — ответил Цзян Чэн.   — А вас?   — Двое.   — Ты и глава Лань?   — Я и глава Лань. И ещё несколько раненых пряталось в овраге.   — Я понял, — кивнул Цзинь Лин. — Вы отвлекали от них внимание.   — Да, — подтвердил Цзян Чэн.   Глава Цзинь продолжал наседать с вопросами.   — И вы вдвоём победили два десятка заклинателей?   — Скорее, обратили в бегство.   — Пусть так. Вы, вдвоём с главой Лань, сражаясь бок о бок, заставили бежать отряд из двадцати человек?   — Мы намного лучше знали местность, — степенно ответил Цзян Чэн, понимая, что расспросы принимают нежелательный оборот. — Была ночь, и это сыграло нам на руку.   — Да какая разница, — отмахнулся от его пояснений Цзинь Лин. — Это подвиг, достойный того, чтобы о нём сложили поэму. Ты знаешь, что происходит в поэме после того, как два воина вместе выстояли против двадцати противников? Они непременно смешают кровь, назовут друг друга братьями и до конца своих дней ни разу не поспорят о вещах более значительных, чем сорт чая или право уступить друг другу дорогу. А что делаешь ты? Что ты делаешь?   Цзинь Лин смотрел на него в упор — с обвинением, с горечью. Цзян Чэн разглядывал его в ответ и чувствовал одновременно и гордость за племянника, устроившего ему такую хорошую ловушку, и злое бессилие перед его житейской наивностью, которую он, дядя, никак не мог из него выкорчевать. Оба молчали.   "Если он продолжит так судить о жизни, его рано или поздно убьют, — подумал Цзян Чэн. — Опозорят, переиграют, затравят. А я буду лежать в земле, погибший на ночной охоте или убитый врагами, и ничем не смогу ему помочь".   — Когда мне было столько же лет, сколько тебе, — заговорил он, — я тоже думал, что моя жизнь будет подобна поэме. Или даже древнему сказанию. Что я совершу множество славных подвигов, как Шень Соломенная шляпа, и сяду пировать со всей семьёй в тени деревьев, возле своего дома, и мой клан будет наперебой кричать мне здравицы. Но…   Цзян Чэн почувствовал, как хрипнет голос, но не стал останавливаться.   — ...но потом я в один день потерял и семью, и клан. Дом был разрушен, деревья сожжены. В тот день я решил, что моя жизнь — это совсем другое сказание. Страшная сказка про кровавую месть, как у Хэ Ди из клана Сунь. И я начал мстить. Но месть не принесла мне успокоения. Хэ Ди пил кровь врагов и находил её сладкой на вкус, а меня в конце концов стало тошнить от одного её запаха. К нему во сне приходила покойная мать и говорила слова утешения, а мне снились только трупы, сваленные в кучи. И я понял, что не гожусь в герои такой сказки.   Уже не в первый раз за этот день Цзян Чэн почувствовал, что с ним творится что-то неладное. Сначала он сболтнул лишнего Лань Сичэню у озера, теперь вот зачем-то разоткровенничался с Цзинь Лином. Будто все слова и чувства, что он копил в себе последний месяц, разом хлынули наружу. Общество пауков — сперва стоглазых, затем тех, которые ползали сейчас по Облачным Глубинам и улыбались друг другу — не помогло ему успокоиться, а выпивку в этом проклятом ордене не подавали. Цзинь Лин смотрел на дядю во все глаза. Лицо у досточтимого Главы было испуганное и совершенно детское.   — А потом ко мне вернулся мой брат, которого я считал погибшим, — продолжал Цзян Чэн. — И убедил меня, что наша с ним жизнь — это поэма про двух великих героев. Вроде той, о которой ты говоришь. Я собрался с духом и решил ему поверить. И мы долго слагали эту поэму, пока сюжет не привёл нас сперва на тропу Цюнци, потом в Безночный город, а затем и на гору Луаньцзан. После этого я уж больше не верил, что в жизни хоть что-то случается так, как в поэмах или сказаниях. Особенно в тех, где речь идёт про вечную дружбу.   Глава Цзян замолчал — нужно было перевести дух. Он заметил, что Цзинь Лин комкает в пальцах полы своих одежд, да так сильно, что ткань вот-вот затрещит.   — Я говорю это к тому, что тебе пора бы уж перестать путать жизнь и поэмы, — вновь заговорил Цзян Чэн. — Если, конечно, это не поэма о том, как отстаивать интересы своего ордена, находить союзников и стравливать между собой противников. Главы и наследники крупных орденов — это не твои друзья. Это твои соперники, запомни это. Их нужно опасаться, за ними нужно наблюдать, на них нужно давить и не давать им давить на тебя. Пока что вместо тебя всем этим занимаюсь я, а ты ходишь с ними на ночную охоту и ведёшь задушевные разговоры у костра. Ты молод, и я решил закрывать на это глаза, покуда тебе не исполнится двадцать. Но я не желаю больше слышать о том, что Лани — это наши друзья, и что юная госпожа не переживёт размолвки с ними. Возьмите себя в руки, достопочтенный глава Цзинь. А теперь давай вернёмся на прогулочную территорию, если ты не намерен лезть в горы.   Цзян Чэн редко называл Цзинь Лина юной госпожой, поскольку хорошо знал, как племянник ненавидит это прозвище. А если всё же называл, это говорило о том, что глава Цзинь довёл его до крайней степени неудовольствия. После этого Цзинь Лин если уж не соглашался с дядюшкой во всём, то, по крайней мере, больше не смел перечить в открытую. Поэтому Цзян Чэн, не дожидаясь его ответа, развернулся и пошёл обратно — в уверенности, что племянник последует за ним.   Он сделал шаг, другой, третий, а за спиной было тихо. Пятый шаг, шестой — и всё ещё ни шелеста одежд, ни стука каблуков. Седьмой, восьмой…   — Не хочу! — раздался сзади отчаянный крик.   Цзян Чэн вздохнул. Точно так Цзинь Лин кричал в детстве, когда не желал есть морковь, ложиться в кровать или надевать жесткое от вышивки парадное одеяние. Переубедить его если и получалось, то с большим трудом. Гораздо проще было пожать плечами и подождать, когда он сам оставит упрямство.   Поэтому Цзян Чэн шёл дальше, не сбавляя шага, а в спину ему продолжали нестись крики.   — Не хочу, слышишь! Я не хочу всю жизнь, как паук, плести интриги! Не хочу быть бездушным камнем вроде тебя! Не хочу быть Верховным заклинателем! И ссориться с Ланями не хочу! Они — наша семья! Не хочу…   Цзян Чэну вдруг показалось, что земля уходит у него из-под ног. Пришлось всё же остановиться — он не был уверен, что не споткнётся на следующем шаге. “И ты тоже”, — пронеслось в голове.   Стараясь сохранять бесстрастное лицо, он повернулся к племяннику. Цзинь Лин, весь красный, пытался отдышаться после крика. Вид у него было растерянный — кажется, он сам понял, что сказал то, чего не следовало говорить. Он вообще не умел вовремя завязать язык в узел — точь в точь, как его дядя по матери. Оба дяди по матери, раз уж на то пошло.   — Что-то я не пойму, — ровно сказал Цзян Чэн, — когда это ты успел породниться с Ланями? Может, ты уже отбил три поклона с какой-то из их девиц, а мне не сказал?   На лице племянника, сменяя друг друга, пронеслись испуг, смятение, колебание. И всё же, когда он ответил, голос его был достаточно твёрд.   — Поклоны бил не я, — сказал он. — Это сделали Вэй Усянь, приёмный сын моего деда, и Лань Ванцзи, брат главы клана Лань. С тех пор эти двое — супруги, а все Лани — наши родственники, и тебе это известно не хуже моего.   — Неужели? — вкрадчиво переспросил Цзян Чэн. — А ты уверен, что эти поклоны были отбиты? В каком же храме? Кто был тому свидетелем? Какие дары были поднесены по этому случаю? С полной достоверность можно утверждать лишь то, что эти двое спят в одной постели. Но одно это ещё не делает людей супругами.   Глаза у Цзинь Лина, услышавшего столь грубое оскорбление, стали круглыми, как плошки.   — Как ты смеешь?! — завопил он.   — Другое дело, если бы клан Лань принял Вэй Усяня в свои ряды, — продолжал Цзян Чэн, не обращая внимания на крики племянника. — Тогда ни у кого не осталось бы сомнений, что эти двое женаты. Но что-то я не видел на достопочтенном Старейшине Илина белых одежд. Видно, Лани придерживаются об этом союзе того же мнения, что и я.   Он развёл руками в наигранном огорчении.   — Они примут! — заорал Цзинь Лин в ответ. — Глава Лань всего лишь ждёт, пока мне исполнится двадцать! Тогда я смогу требовать публичного заключения брака и вступления Вэй Усяня в клан Лань! Мы с главой Лань уже…   Тут он осёкся и побледнел, сообразив, вероятно, что сболтнул лишнее.   Цзян Чэн замер. Ему почудилось, что уши у него сами собой прижимаются к голове — как у собаки, унюхавшей добычу.   — Значит, “вы с главой Лань”, — медленно протянул он. — Как занятно. Только вот позволь спросить, кто ты такой, чтобы сватать Вэй Усяня? Насколько я помню, он состоял в ордене Юньмэн Цзян — до того, конечно, как я его оттуда вышвырнул. И уж точно никакого отношения не имел к ордену Цзинь.   Цзинь Лин помолчал — видно, сообразил наконец, что слова следует выбирать тщательнее.   — Вэй Усянь, может, и не имел, — буркнул он погодя. — Зато имел Мо Сюаньюй. Он всё же был заклинателем из ордена Цзинь, пусть и не очень умелым. К тому же он мой родной дядя по отцу. Когда я стану совершеннолетним, то, как глава клана, смогу требовать, чтобы он перестал жить в позоре и заключил честный брак.   — Это смешно, — бросил в ответ Цзян Чэн. — Этот человек — больше не Мо Сюаньюй, а значит, не имеет к клану Цзинь никакого отношения.   — Душой — может быть и нет, — запальчиво возразил Цзинь Лин. — Но мудрые говорят, что тело столь же священно, как и душа, и они должны быть равно почитаемы. В этом человеке навсегда останется часть Сюаньюя. Лань Сичэнь уже говорил с законниками, и они все как один признали, что я имею право защищать его интересы от лица клана Цзинь.   “Лань Сичэнь уже говорил…” На виске у Цзян Чэна, возле самого глаза, что-то набухло и часто забилось.   — В таком случае, — сдавленным от гнева голосом сказал он, — уважаемый Цзэу Цзюнь просто решил разгрести жар твоими руками. Даже если Вэй Усяня можно считать членом клана Цзинь, принимать-то его будет клан Лань. Это Лань Сичэнь должен добиваться заключения публичного брака. Уж ему-то давно есть двадцать лет, не правда ли? Если бы он этого хотел, то уже б сделал. Я уверен, что всё это — пустые отговорки, чтобы…   — Нет, — перебил Цзинь Лин. — Всё не так. Лань Сичэнь давно хотел принять Вэй Усяня в клан — сразу, как вышел из затвора. Но этому противятся старейшины. Он, конечно, может настоять на своём, но тогда все Лани до самой смерти Вэй Усяня будут помнить, что его взяли в семью только по прихоти главы клана. Он будет как бы Лань, а как бы и нет. Случись что, старейшины никогда его не поддержат. А если на браке будет настаивать другой Великий орден — это другое дело. Старейшины не захотят портить отношения с кланом Цзинь. Если хорошо всё разыграть, то это будет даже вроде как почётный для обеих сторон союз.   Вот так-то.   Цзян Чэн прикрыл глаза. Он почувствовал, как вся его злость куда-то испарилась, сменившись страшной усталостью. Его семнадцатилетний племянник только что сознался, что за спиной у дяди сговорился с дядюшкиным главным противником. Со своим главным противником. И они вместе сплели продуманную, искусную интригу, которую племянник потом долго и тщательно скрывал от дяди. Тот самый племянник, у которого всё всегда написано на лице.     “Вот и обогнал”, — стучало в висках.   — Уйди, — сказал он Цзинь Лину. — Иди, погуляй где-нибудь, не то я прямо сейчас переломаю тебе ноги.   Никогда ещё это обещание не звучало так безжизненно и неправдоподобно.   — Ты сам виноват! — заговорил Цзинь Лин с отчаянием в голосе. — Если бы ты потребовал этого брака, как глава клана Цзян, всё давно бы уладилось!   Ему, Цзян Чэну, ходатайствовать о заключении греховного союза двух обрезанных рукавов? Наверно, за всю свою жизнь глава Цзян не слышал более оскорбительного предложения.   — Уйди! — зарычал он.   Он не видел себя со стороны, но, должно быть, зрелище было весьма неприглядное, потому что Цзинь Лин замолчал и посмотрел на него со смесью негодования и вины. Однако потом он расправил плечи, вздёрнул подбородок, развернулся и припустил вверх по крутой горной тропинке. Сам Цзян Чэн постоял ещё немного, глядя перед собой, а потом медленно пошёл обратно по мощёной дорожке — туда, где гуляли и веселились гости со всей Поднебесной.   Медленно шагая по дорожке, Цзян Чэн пытался успокоить свой разум. Он глубоко вдыхал целебный горный воздух, полезный для совершенствования, и мягкими волнами качал ци через золотое ядро. Духовная энергия послушно растекалась по телу, облегчая судороги ярости, которыми были схвачены мышцы. Глава Цзян даже подумал, что можно бы сойти с дороги и помедитировать где-нибудь на обочине, но было бы очень неудобно, если бы кто-нибудь застал его за успокаивающей медитацией прямо в разгар праздника, где он, предположительно, должен был от души веселиться. Ещё лучше ему помогла бы немедленная схватка с какой-нибудь нечистью, но во-первых, в Облачных Глубинах это средство было недоступно, а во-вторых, он уже сегодня к нему прибегал и оно оказалось не особенно действенным.   Под воздействием ци его яростные, скачущие мысли выровнялись и приобрели более сдержанное течение. В конце концов, не было ничего непоправимого в том, что Цзинь Лин увяз в неясной игре, затеянной Лань Сичэнем, думал он. Главное, что он, Цзян Чэн, вовремя об этом узнал. Ему в любом случае предстоит сегодня серьёзный разговор с главой Лань — глава Цзян рассчитывал либо дождаться от него приглашения после заката, либо самостоятельно разыскать хозяина дома, когда гости разойдутся по отведённым им покоям. И теперь у него есть ещё одно обвинение, которое можно бросить в лицо непогрешимому Первому нефриту. Цзинь Лин в некотором роде оказал дядюшке услугу, проболтавшись об их планах именно сейчас. Это доказывало, что племянник, как бы ни пыжился, пока что не созрел для участия в столь серьезных интригах. С другой стороны, уважаемый глава Цзинь хранил эти планы в секрете достаточно долго. Думать о том, что он наконец научился какой-никакой скрытности, было приятно, даже если его научил этому Лань Сичэнь. Цзян Чэн обязательно скажет Цзэу-Цзюню за это спасибо — после того, как выскажет всё остальное.   Погрузившись в размышления, глава Цзян едва не прошёл мимо какого-то человека, сидевшего на большом камне посреди поляны, в стороне от дороги. Лишь в последний момент он заметил фигуру в тёмном ханьфу, спохватился и развернулся к ней, чтобы раскланяться, если это кто-то из знакомых.   На камне, сгорбившись и задумчиво потирая колено, сидел Бу Кайцин.   “Что ж, тебя-то мне и надо”, — подумал Цзян Чэн, направляясь к нему через поляну.   — Глава Бу, — поздоровался он, склонив голову.   Старик попытался было встать, чтобы приветствовать главу одного из Великих орденов как полагается. Но Цзян Чэн заметил, что эта попытка далась Бу Кайцину с трудом, и сделал ему знак оставаться на месте. В конце концов, старый сыч ровесник его деда, к тому же родственник хозяев дома. Они не особенно нарушат этикет, если он продолжит сидеть, тем более там, где их всё равно никто не видит.   — Глава Цзян, — кивнул Бу Кайцин, снова устраиваясь на камне. Старик продолжал потирать колено круговыми движениями, и Цзян Чэн понял, что он направляет туда ци.   — Старая травма, — пояснил Кайцин, проследив за его взглядом. — Сильно поранился в юности на охоте, и в рану попала тёмная энергия. Вылечить-то вылечили, но она до сих пор даёт о себе знать. Обычно после того, как приходится весь день бегать по лесу и руководить облавой.   Цзян Чэн улыбнулся в ответ на шутку.   — Желаю скорейшего выздоровления, — любезно сказал он.   — Видел, как вы с главой Цзинь шли в том направлении, — продолжал Бу Кайцин. — Не успел крикнуть вам, что там тупик, дорожка обрывается и начинаются горы.   — Глава Бу, должно быть, хорошо знает здешние тропы, — кивнул Цзян Чэн. — Жаль, что мы не задержались спросить вашего совета.   — Моя жена — урождённая Лань, — пожал плечами старик. — Я часто бываю здесь в гостях.  В его тоне совсем не чувствовалось гордости, с которой глава небольшого клана должен был бы заявлять о своем родстве с Ланями. Чего-то такого Цзян Чэн и ожидал.   — Куда, кстати, подевался глава Цзинь? — Бу Кайцин, похоже, не желал развивать дальше тему родственных связей.   — Полез дальше в горы, — хмуро ответил Цзян Чэн.   Глава Бу расхохотался.   — Вот это я понимаю, охотник, — сказал он, отсмеявшись. — Всё утро провёл на облаве, попал в тройку лучших, потом отсидел пир, а теперь ещё находит в себе силы лазать по горам. Воистину, семнадцать лет — возраст великих свершений. Вам очень повезло с наследником, глава Цзян. Всякий бы гордился таким потомством.   Хоть Бу Кайцин и улыбался своему собеседнику, да и в целом был сама вежливость, на последних словах его голос всё-таки дрогнул, а взгляд затуманился.   “Вспомнил сына”, — понял Цзян Чэн.   — Я и впрямь горжусь племянником, — как мог деликатно начал он, — и почитаю потомство важнейшей вещью для всякого мужчины. И потому особенно скорблю, когда кто-нибудь оказывается его лишён. Позвольте мне, пользуясь случаем, выразить соболезнования вашей утрате. Не имел чести хорошо знать вашего сына, но слышал, это был блестящий заклинатель. Воистину большая потеря.   Цзян Чэн церемонно поклонился. Бу Кайцин смотрел на него снизу вверх и уже не считал нужным скрывать выражение глубокой скорби, проступившее на лице.    — Глава Цзян очень добр, — сказал старик, помолчав. — Но вы ведь уже выразили мне соболезнования — в письме, сразу после... — он не закончил фразы. — Должен сказать, многие тогда были очень добры ко мне и крайне любезны, особенно главы Великих орденов. Что вы, что глава Не... Особенно глава Не. Я высоко оценил ваше участие.   Цзян Чэн совершенно не помнил, чтобы он писал подобное письмо. Впрочем, в этом не было ничего особенного. Заклинатели гибли часто, и он, как глава одного из Великих орденов, постоянно отсылал кому-нибудь письма с соболезнованиями. Большую их часть составляли его писари, а он только ставил подпись под изящными, безликими выражениями.   — Пользуюсь случаем лично повторить то, что написал в письме, — снова поклонился он.   — Я знаю, что из всех соболезнующих вы, может быть, лучше всех понимаете боль моей утраты, — склонил в ответ голову Бу Кайцин. — Трагедия вашей семьи не могла не научить вас состраданию, уж простите, что я об этом вам напоминаю.   Цзян Чэн помолчал, раздумывая, что бы на это ответить. Не начинать же, в конце концов, объяснять старику, чему его на самом деле научила “трагедия его семьи” и на каком незавидном месте в списке этих умений находится “сострадание”.   — Я слышал, вы были приятелем моего деда, — сказал он, помолчав. — Хоть в детстве я никогда не видел вас в Пристани Лотоса, отец иногда об этом упоминал.   Видно было, что эти слова польстили Бу Кайцину. Старый сыч сел ровнее и пригладил бороду.   — Не то чтобы приятелем, — скромно ответил он. — Ваш дед был наследником Великого ордена, а мой клан в то время был в три раза малочисленнее, чем сейчас, и в пять раз менее влиятельным. Но да, мы были неплохо знакомы со старшим братом Цзян. Мы вместе учились здесь, в Облачных глубинах, и на нашем счету было немало совместных проказ.   Вспомнив молодость, старик немного оттаял и отчасти вернулся из царства скорби в мир живых. “Отлично”, — подумал Цзян Чэн.   — У меня сохранилось немало вещей, оставшихся после деда, — сказал он, изобразив задумчивость. — Наверное, какие-то принадлежали ему, а другие — его друзьям или просто адептам одного с ним поколения. Я, конечно, с почтением их храню, но до сих пор не знаю ни настоящих владельцев, ни почему именно эти вещи решено было сохранить.   Это была чистая правда. Во время пожара в Пристани лотоса уцелела дальняя кладовая, забитая старыми ханьфу, книгами, почерневшим от времени оружием и всяческими памятными подарками. Глава Цзян знал, что это пыльное собрание было наследием деда и его друзей. Цзян Фэнмянь, недолюбливавший отца, так и не успел рассказать сыну, какая история стоит за каждой вещью. Это не мешало Цзян Чэну хранить их по сей день в надежде, что однажды у него дойдут руки во всём разобраться.    — Я был бы весьма вам обязан, — продолжал он, — если бы вы нашли время взглянуть на эти безделицы. Может быть, что-то покажется вам знакомым, или вы вспомните какой-нибудь случай, с ними связанный.   Договорив, Цзян Чэн принялся ждать ответа. Бу Кайцин сперва слушал его с удивлением, а потом смерил внимательным, проницательным взглядом. Видно, хотел понять, что кроется за этим внезапным проявлением расположения.   — Что ж, я с удовольствием посмотрю на эти предметы, — взвешенно сказал он, — в любой день, когда главе Цзян будет удобно.   — Скоро будет мой день рождения, — как мог простодушно заметил Цзян Чэн. — Я не буду закатывать большой банкет — так, пирушка в кругу приятелей. Почему бы вам не присоединиться? А после можно будет перетряхнуть старые кладовые.   — Почему бы и нет, — улыбнулся Кайцин. — Благодарю главу Цзян за приглашение.   Наверное, он пришёл к каким-то своим выводам о том, чему обязан такой честью, потому что больше не пытался проделать в Цзян Чэне дыру взглядом и снова выглядел вполне добродушно.   Глава Цзян поклонился на прощание и уже собрался было идти своей дорогой, когда солнечный луч, которые он всё это время чувствовал на своей щеке, пропал. Солнце почти село, понял он. Это означало, что он катастрофически опаздывает на встречу, назначенную на закате.   — Меня ждут у Пруда Почтения, — сказал он главе Бу. — Может, вы знаете, как побыстрее до него добраться? Сам я собирался идти через главную площадь.   — Это очень долго, — покачал головой Бу Кайцин. — Лучше идите, как шли, а через сто шагов сверните влево. Дорожка выведет вас к развилке, а оттуда до пруда уже рукой подать.   — Благодарю за помощь, — Цзян Чэн раскланялся и пошёл своей дорогой.   Настроение его значительно улучшилось. В свой день рождения он был намерен собрать в Пристани лотоса вполне определённую компанию. Все, кто имел какие-то счёты с кланом Лань, или не мог смириться с их белоснежностью и высокомерием, или недолюбливал их по иным причинам, или просто держал в этом противостоянии сторону Цзян Чэна — все были приглашены. Теперь вот их ряды пополнил Бу Кайцин. “Надо будет разговориться с ним о старых временах, о кланах, о семьях, — думал Цзян Чэн. — Выяснить, чем ему не угодили Лани и почему его брак оказался несчастливым. И, по возможности, завербовать его в нашу партию. Его клан сейчас и впрямь в пять раз влиятельнее, чем был при моём деде. Но положение Кайцина не так устойчиво, как было раньше — ведь у него теперь нет наследника, а сам он уже не молод и вряд ли родит другого. Наверняка стрейшины клана Бу подняли головы, как это обычно бывает в таких случаях. Что ж, тогда я могу оказаться ему полезен. А он впоследствии не откажется быть полезным мне”.   Но главная причина, по которой Цзян Чэн в нетерпении ждал своего дня рождения, заключалась в другом.   “Он ведь тоже там будет, — думал глава Цзян. — Мерзавец, устроивший подлянку с водяным змеем. О, уж я позабочусь о том, чтобы он там был. Приглашу решительно всех, кто хоть раз с неодобрением высказывался о клане Лань. Сомневающихся, колеблющихся — тоже приглашу. Надо понять, кто это такой, поговорить с ним и, если получится, использовать его в своих целях. Враг моего врага — мой друг, не правда ли?”   Он вспомнил, с какой горячностью Цзинь Лин доказывал, что Лани, видите ли, его семья.   “Истинная правда”. Подходя к Пруду Почтения, Цзян Чэн увидел, что его уже ждут. Два заклинателя, один в сером, а другой в бледно-зелёном ханьфу, стояли возле пруда, всем своим видом показывая, что ведут светскую беседу и любуются разноцветными карпами, плавающими в прозрачной воде. Пруд находился в некотором отдалении от популярных гостевых маршрутов, но всё же не так далеко, чтобы их встреча выглядела подозрительно. Заклинателя в зелёном звали Пан Гонци. Он возглавлял небольшой клан, живущий в предгорьях. Этот невысокий, краснолицый мужчина был известен своей любовью к выпивке, поэтому пиры у Ланей давались ему нелегко. Цзян Чэн видел, как кривился он сегодня, запивая обед фруктовым чаем, и как ушёл из пиршественного зала сразу же после десерта. Глава Цзян готов был поспорить, что за пазухой у Пан Гонци была припрятана фляга с чем-то гораздо более крепким, чем чай, и что именно на свидание с этой флягой он так торопился.    Пан Гонци увидел его первым.   — Глава Цзян! — воскликнул он, кланяясь. — Вот неожиданность!   По его беспечному тону никто не заподозрил бы, что он ждал этой встречи много дней, постоянно обмениваясь с Цзян Чэном тайными посланиями. Имея внешность и манеры добродушного весельчака, Пан Гонци однако же был прекрасным актёром, а за его пьяным словоблудием часто скрывался дальновидный расчёт. Цзян Чэну понадобилось много лет, чтобы понять, каков этот человек на самом деле.   — А я только что из конюшен, — продолжал Пан Гонци. — Видел, видел там вашу красавицу! Другие лошади рядом с ней кажутся мулами. Глава Цзян, должно быть, заплатил за неё целое состояние!   Цзян Чэн не сразу понял, о чем он говорит. На конюшне не могло быть лошадей Юньмэн Цзян — все они отправились в Пристань лотоса сразу по окончании охоты, прямо из леса Хэй Сенлин. Сам глава Цзян собирался лететь домой на мече, как и все прибывшие с ним заклинатели. Только когда Пан Гонци упомянул “удивительно белую масть”, Цзян Чэн начал догадываться, о чем речь.   — Вы видели в конюшне Гусу Лань ту лошадь, на которой я совершал выезд? — переспросил он на всякий случай.   — Ну да, — весело кивнул Пан Гонци. — Вы, стало быть, подарили её кому-то из Ланей?   Надо было хорошо знать этого человека, чтобы угадать в его простодушном вопросе настороженность и недоумение.   — Хороший подарок для молодой заклинательницы, — вступил в разговор заклинатель в сером, испытующе глядя на Цзян Чэна.   Этого человека звали Мен Байше. Он приходился братом главе многочисленного, хоть и небогатого клана Сачжу Мен. Глава клана не блистал умом, поэтому во всём полагался на совет и подсказку  младшего брата. Мен Байше имел острый ум и повадки готовой к броску гадюки, и, в отличие от Пан Гонци, никогда даже не думал этого скрывать. Худой и бледный, он был почти так же высок, как Цзян Чэн, и сейчас его серо-зелёные глаза рассматривали главу Цзян в упор.   — Я никому ничего не дарил, — медленно произнёс Цзян Чэн, выделяя голосом каждое слово. — Понятия не имею, что эта лошадь делает в конюшне Ланей. Должно быть, захромала, или подхватила понос, и мой конюх решил, что ей нужен отдых перед дорогой в Юньмэн.   Это прозвучало не очень вежливо, зато искренне. У Мен Байше разгладилось лицо, а Пан Гонци расхохотался.   — А мы уж успели женить вас на ком-то из Ланей! — воскликнул он. — Вспомнили всех здешних заклинательниц старше пятнадцати.   Цзян Чэн скрипнул зубами. От этой проклятой лошади с самого начала были одни проблемы. Мало того, что она едва не опозорила его на арене, так теперь вот ещё...   Мен Байше и Пан Гонци были очень разными людьми. Однако было то, что их объединяло — оба терпеть не могли Ланей. Собственно, это и было причиной, по которой Цзян Чэн завязал с ними дружбу. Легко представить, что они почувствовали, увидев его лошадь в конюшне Гусу Лань. Должно быть, решили, что он переметнулся на другую сторону, заключив с Ланями брачный союз, а на тайную встречу пришёл как раз затем, чтобы объявить о выходе из их партии.   “Что-то все сегодня пытаются навязать мне Ланей в родственники…”   Цзян Чэн чуть не прокусил губу от досады. И ведь он даже не мог назвать настоящую причину, по которой лошадь оказалась в Гусу. Хромота и понос, конечно, были выдумкой. На самом деле он был уверен, что старший конюх Юньмэн Цзян просто спрятал лошадь от его, Цзян Чэна, гнева, чтобы он не смог наказать её за выходку на арене, попадись она ему вдруг под горячую руку. Формально к конюху нельзя было придраться: в конце концов, Цзян Чэн сам велел увести кобылу подальше, и не уточнил, куда…   И вот он уже оправдывается перед важными членами маленькой анти-ланевской коалиции, которую с таким трудом сколотил за три года.   — Уверяю почтенных господ, что возможность породниться с Ланями не входит в круг моих стремлений, — с иронией сказал он. — Я не настолько люблю этот клан. Скорее уж я подарил бы эту лошадь, да и всех своих лошадей в придачу, тому хитрецу, который чуть не сорвал им сегодня облаву…   — Какому хитрецу?   — То есть как "сорвал облаву"?   Цзян Чэн поочередно посмотрел в глаза одному, затем второму. До этого мгновения он полагал, что кто-то из них мог быть причастен к происшествию на реке. У кругленького, вечно пьяного Пан Гонци было достаточно духовной силы, чтобы потягаться с любым главой ордена по эту сторону гор, а Мен Байше как никто умел находить подходящих исполнителей и заметать следы.   Но сейчас оба выглядели искренне озадаченными.   Цзян Чэн вкратце рассказал им, что на самом деле стояло за героическим сражением Лань Сычжуя с водяным змеем. Изначально он планировал обсудить на этой встрече совсем другие вещи, но после его рассказа оба заклинателя были не в состоянии говорить ни о чем ином.   — Я теряюсь в догадках, кто бы это мог быть, — задумчиво протянул Мен Байше. На пару с Пан Гонци они начали перебирать всех сколько-нибудь значительных заклинателей, враждебно настроенных к Ланям, высказывая соображения, почему тот или иной заклинатель мог или не мог устроить эту ловушку. Цзян Чэн не вслушивался в разговор — они оба лишь повторяли мысли, которые крутились у него в голове весь день. Никаких настоящих зацепок у них не было. Как и у него.   — Но какова смелость, — заметил тем временем Пан Гонци. — Провернуть такое именно сейчас, когда наши ряды редеют, и всё больше заклинателей переходит на сторону Ланей. Видно, не всех можно купить за золото главы Не.   — С разрешения главы Цзян, я распространил бы эту новость так широко, как только возможно, — задумчиво сказал Мен Байше. — Из этой истории можно сделать знамя, которое даст надежду тем, кто отчаялся повергнуть Ланей.   — Не повредило бы это нашему тайному храбрецу, — заволновался Пан Гонци.   — Не повредит, — покачал головой Мен Байше. — Это очень предусмотрительный человек. И потом, он явно рассчитывал на широкую огласку, хоть и не смог этого добиться. Что ж, мы можем ему помочь.   По губам Мен Байше зазмеилась неприятная улыбка.   — Тогда я могу написать главе клана Ге, и намекнуть ему, что…   — У меня назначена встреча с настоятелем Дун, где я могу шепнуть ему…   Цзян Чэн угрюмо молчал. Ни один из этих двоих не задался вопросом, что было бы, если бы со змеем встретились не три блестящих заклинателя, а отряд обычных юнцов. Ни коварного Мен Байше, ни добродушного Пан Гонци не волновали жизни каких-то там младших адептов. Скорее, они даже были бы не против пожертвовать этими адептами, лишь бы Лани оказались в центре скандала. С Мен Байше нечего было спрашивать, он был холост, но ведь у Пан Гонци подрастал десятилетний сын…   Цзян Чэн вздохнул. У него и раньше не было иллюзий насчёт того, что из себя представляют его уважаемые соратники. Глупо было бы теперь читать им нравоучения. “Назвался лисом — обрастай мехом”, — мрачно подумал Цзян Чэн, наблюдая за лицами двух заклинателей, увлечённых беседой. Ещё неизвестно, был бы он сам так же щепетилен, если бы под удар змея не попал Цзинь Лин.    Назвался лисом…   — Не стоит пока распространяться об этом деле, — вдруг сказал он.   Заклинатели умолкли и вопросительно уставились на него.    — Я хочу сперва выяснить, кто это был, и поговорить с этим человеком. Он смел, спору нет, но действует слишком уж открыто и напоказ. Он может не столько помочь нам, сколько навредить.   Оба паука молчали, не зная, что на это сказать. “Сейчас опять заподозрят меня в близости с Ланями”, — с досадой подумал Цзян Чэн. Следовало отвлечь их от этих мыслей раз и навсегда.   — Может, где-то наши ряды и редеют, — небрежно бросил он, — но где-то и пополняются. Мне сегодня довелось поговорить с человеком, который не очень-то жалует Ланей. Я пригласил его в Юньмэн на чарку вина. Возможно, он мог бы быть нам полезен…   И Цзян Чэн коротко пересказал свою беседу с Бу Кайцином.   — Но ведь он родственник Ланей, — с сомнением протянул Мен Байше.   — Это его жена — родственник Ланей, — поправил Пан Гонци. — Когда почтенный заклинатель Мен свяжет себя узами брака, он поймёт, что родственники жены не всегда радуют сердце мужа, — добавил он со вздохом.   — Дело не только в жене, его сын был наполовину Лань. И, если я правильно помню, — Мен Байше прищурился, припоминая, — этот сын был вылитый Лань и лицом, и статью.   — Да, но теперь сына нет, — развёл руками Пан Гонци. — Почему бы, в самом деле, не воспользоваться этим и не выяснить, как настроен его отец.   — В горе человек уязвим, — медленно, словно размышляя вслух, сказал Мен Байше. — А Бу Кайцин к тому же одинок. Доверительная беседа, чарка вина — и вот он уже среди новых друзей, разделяет их чаяния и стремления… Глава Цзян хорошо сделал, что решил попытаться.   Слушая, как эти двое расписывают его замысел, Цзян Чэн ощутил кислый вкус во рту. В его собственной голове планы относительно старого сыча выглядели не так отвратительно. Ему даже казалось, что он в известной степени сочувствует старику и хочет его поддержать. Что ж, вот вам и объяснили простыми словами, глава Цзян, чем вы собираетесь заняться. Не нужно кривить лицо, любезный, тем более что вы всё равно не собираетесь отступать. Закат уже отгорел, когда Цзян Чэн, простившись с двумя пауками, направился на центральную площадь. Сумерки становились всё гуще, но для пляски небесных огней пока было слишком светло. Он был уверен, что Лань Сичэнь найдётся где-нибудь возле гостевых залов. Глава Цзян рассчитывал подать ему какой-нибудь знак, что хочет поговорить наедине. “Не в его интересах уклоняться от разговора”, — рассуждал Цзян Чэн. — “Наоборот, ему, должно быть, не терпится покончить с этим делом. Тем более теперь, когда у него было время всё обдумать и подготовиться. И как только я упустил такой удачный момент…” Он ещё не добрался до многолюдной части Облачных глубин, где было не протолкнуться от гостей. Та местность, по которой он шёл сейчас, не была как следует расчищена от леса, однако на пути уже стали попадаться прогалины. Там стояли беседки с закусками, у которых предавались веселью компании заклинателей. Цзян Чэн как раз приветствовал кое-кого из знакомых, когда к нему приблизился слуга ордена Гусу Лань. Поклонившись, слуга почтительно вручил ему записку. Она была написана почерком Лань Сичэня, который Цзян Чэн хорошо знал. Глава Лань выражал заинтересованность в немедленной встрече и, в случае согласия, просил следовать за слугой. Чтобы его уход не выглядел слишком поспешным, Цзян Чэн поговорил ещё несколько минут с гостями, а потом пошёл за посланником.   Слуга почти сразу увлек его на узкую боковую дорожку, не мощеную камнем и едва заметную глазу. Она вела в самую гущу леса. Попетляв немного по зарослям, Цзян Чэн с досадой понял, что опять не понимает, где находится. Он уже хотел было прикрикнуть на слугу и потребовать у него отчёта, как вдруг тропинка вывела их на большую поляну. В дальнем конце поляны виднелась беседка, а в глубине беседки белел стройный силуэт в длинных одеждах.   Слуга поклонился и исчез — как сквозь землю провалился. Цзян Чэн замер, почему-то не решаясь выйти не поляну и не в силах отвести глаз от далёкой фигуры в белом. Прошла минута, другая, пока, наконец, белый силуэт выплыл из беседки и сквозь сумрак направился к Цзян Чэну.   — Глава Цзян, — поклонился Лань Сичэнь, подойдя к нему. — Сожалею, что отвлёк вас от общения с друзьями. Но мне захотелось угостить вас чашкой чая в этом уединенном месте.  То ли Цзян Чэну показалось, то ли слова “с друзьями” были сказаны особенным тоном. Как бы то ни было, он ответил на поклон.   — Благодарю главу Лань и с удовольствием выпью с вами чаю.   Беседка не выглядела ветхой, но всё же носила следы некоторого запустения. Цзян Чэн понял, что здесь редко кто-то бывает. Ему не понравилось, что сразу за беседкой начинались заросли — кто угодно мог подкрасться к ним, оставаясь незамеченным до самого конца. Усаживаясь, он сдвинул подушки так, чтобы сидеть лицом к деревьям. Лань Сичэнь то ли не заметил его маневра, то ли не придал ему значения. Сам он без промедления уселся к лесу спиной. Что ж, было бы странно, если бы глава ордена опасался чего-нибудь в собственной резиденции.    На низком столике их уже ждал горячий чайник и две чашки. Лань Сичэнь принялся разливать чай. Наблюдая за плавными, неторопливыми движениями его рук, Цзян Чэн думал, с чего начать беседу. Однако глава Лань его опередил.   — Это хорошо, что вы нашли доказательства той старой истории, — сказал он, сев на подушки.   Цзян Чэн, который взял было чашку с чаем, едва её не выронил. “Хорошо?”   Сичэнь смотрел в свою чашку, аккуратно помешивая в ней чай.   — Я действительно не собираюсь становиться Верховным заклинателем, — сказал он со вздохом, — но вы никак не можете поверить мне на слово. Что ж, теперь у вас есть нечто, что должно вселить в вас уверенность. Если я посмею претендовать на этот пост, вы немедленно обнародуете компрометирующие меня доказательства. Значит, я не посмею.   Он поднял глаза на Цзян Чэна и улыбнулся.   Цзян Чэн смотрел на эту спокойную улыбку и чувствовал подступающее к горлу раздражение. Сичэнь молчал.   — Вот значит как, — вымолвил Цзян Чэн, взяв себя в руки. — Значит, глава ордена Гусу Лань, Цзэу-цзюнь, вот так запросто позволит держать себя на крючке. Позволит себя шантажировать. Как интересно.   Лань Сичэнь, казалось, обдумывал его слова. Потом кивнул головой.   — Да, — сказал он, — мне кажется, наилучший выход из этой ситуации — никак из неё не выходить.   И он неторопливо поднёс чашку ко рту.   Цзян Чэн изо всех сил сдерживался, чтобы не запустить своей чашкой в кусты.   — В самом деле, ну чего вы ожидали? — продолжил Сичэнь, глотнув чаю. В его голосе послышалась усталость. — Что я должен сделать? Начать с вами торговаться? Убить вас? Найти, чем шантажировать вас в ответ?   Он не стал продолжать, но так выразительно наморщил лоб, что и без слов было ясно, как невысоко он ценит людей, занимающихся подобными вещами.   “Конечно, — ядовито процедил про себя Цзян Чэн, — ты же добронравный Цзэу-цзюнь. Куда до тебя нам, грешникам”   — А что если, — вкрадчиво спросил он вслух, — я потребую от вас ещё чего-нибудь? Чего-нибудь помимо отказа от должности Верховного заклинателя? Чего-нибудь бесчестного? Идущего вразрез с интересами вашего ордена?   Сичэнь окинул его долгим оценивающим взглядом, как будто видел впервые.   — Мне почему-то кажется, — медленно произнес он, — что ничего по-настоящему бесчестного вы не потребуете. Не такой вы человек.   “Очень ты знаешь, какой я человек”, — в тихом бешенстве подумал Цзян Чэн.   — Почему же, — откликнулся он ровным голосом, — прямо сейчас и потребую.   Он всматривался в прекрасное лицо Сичэня, белевшее в сумраке, и выискивал на нём признаки волнения, или хотя бы опаски, вызванной его словами. Но серые глаза были такими же безмятежными, как всегда. Губы, похожие на розовые лепестки, обнимали край чашки, а изящные пальцы поглаживали выпуклый узор на фарфоре. “Поэт пьёт чай в покоях владетельного князя”, — мелькнуло в голове дурацкое сравнение. Очень возможно, что в ожидании каких-нибудь бесчестных предложений... Цзян Чэн почувствовал, что краснеет, и усилием воли выкинул недостойные мысли из головы.   — Я хочу, чтобы вы оставили идею принять Вэй Усяня в клан Лань, — решительно заявил он.   Глаза Сичэня распахнулись, рука дрогнула.   “Получай”, — со злорадным удовольствием подумал Цзян Чэн.   Поставив чашку на стол, Лань Сичэнь в изумлении смотрел на главу Цзян. Потом, видимо, ему пришла в голову какая-то мысль, потому что изумлённое выражение исчезло с его лица, и он потупил взор.    — Я знал, что рано или поздно вы об этом узнаете, — вымолвил он.   “Я знал, что Цзинь Лин проболтается”, — повисло в воздухе.   — Почему вы так противитесь этому союзу? — спросил Сичэнь после паузы. — Дело в том, что Ванцзи и Вэй Ин оба мужчины? Были бы вы более снисходительны, если бы один из них был женщиной?   — Мне всё равно, мужчины они, женщины, или трёхголовые обезьяны, — хмуро отчеканил Цзян Чэн. — Мне так же всё равно, к каким кланам они причислены и во грехе живут или в браке. Но мне не всё равно, что вы впутываете моего племянника в дело, которое его не касается. Хотите стравить его со старейшинами клана Цзинь? Могу себе представить, что они скажут, узнав о его намерении сосватать Вэй Усяня.   У Лань Сичэня округлились глаза.   — Это я впутываю его в это дело? Глава Цзян, мне пришлось обратиться к Цзинь Лину только потому, что вы не предприняли никаких официальных действий, узнав о женитьбе Вэй Ина! Выйдя из затвора, я был поражен вашим равнодушием. Я трижды писал вам, предлагая обсудить это дело. Я…   Тут Сичэнь умолк, видимо, посчитав, что излишне дал волю чувствам.   Он был прав. Он не только трижды писал Цзян Чэну, но и буквально упрашивал его в третьем письме помочь сломить сопротивление старейшин клана Лань. В ответ он получил сухую записку от архивариуса Юньмэн Цзян, в которой тот уведомлял главу Лань, что Вэй Усянь давно не является частью клана Цзян, а значит, глава Цзян к его судьбе никакого отношения не имеет.   — Вэй Ин принадлежит сразу трём великим орденам, — снова заговорил Сичэнь, уже спокойнее. — Его душа состояла в Юньмэн Цзян, тело воспитывалось в Ланьлин Цзинь, а его муж — брат главы Гусу Лань. Как же так вышло, что ни один клан не хочет иметь с ним ничего общего? Почему ему нигде нет места, как бездомной собаке?   “Потому, что никто не хочет отвечать за то, что он натворил и может натворить ещё”, — угрюмо подумал Цзян Чэн.   — Что бы он ни натворил, его орден должен взять на себя часть ответственности, — продолжал Сичэнь, словно прочитав его мысли. — Если это не сделаете вы, значит, сделаю я.   “Не надо было посылать ту записку”, — с запоздалым раскаянием подумал Цзян Чэн. Он никогда не задумывался о том, что его поступок может быть истолкован как трусость. Просто в тот момент он ненавидел Вэй Ина так сильно, что одно его имя, произнесенное или написанное на листе бумаги, вызывало головную боль.    Но что сделано, то сделано.   — Вы немедленно прекратите все действия, связанные с его вступлением в клан Лань, — тихо и раздельно повторил Цзян Чэн. — Иначе я обнародую ваши старые секреты, и вы уж больше никого не сможете принять в свой клан. Потому что перестанете быть его главой.   Лань Сичэнь поставил чашку на стол с неожиданной силой — так, что фарфоровое дно стукнуло о дерево.   — Хорошо, — сказал он.   — Хорошо? — переспросил Цзян Чэн. — Хорошо — вы прекратите?   — Нет, — покачал головой глава Лань. — Хорошо — обнародуйте секреты.   — Вы сошли с ума? — не выдержал Цзян Чэн.   Глава Лань вздохнул.   — Это дело в первую очередь касается Ванцзи, — начал объяснять он таким тоном, как будто говорил с неразумным ребёнком. — Я не могу пожертвовать его интересами, чтобы прикрыть свой позор. Он и так достаточно пострадал. Его самый большой страх — что Вэй Усянь снова окажется один против толпы, а Ванцзи не сможет его защитить. Я должен заставить клан Лань, в случае чего, защитить их обоих.   — Вы никого не сможете заставить, потому что вас сместят, как только всплывёт история с борделем, — оборвал его Цзян Чэн. Меньше всего его интересовали тайные страхи Лань Ванцзи. — Неужели вы готовы так запросто расстаться с вашим нынешним положением?    — Но тогда главой станет мой брат, — пожал плечами Сичэнь. — В некотором смысле, это даже упрощает ситуацию. Будучи супругом главы ордена, Вэй Ин не может не быть членом клана.   — Ваш брат всю жизнь бегал от ответственности, — зло напомнил Цзян Чэн. — Всю жизнь странствовал, не занимал никаких должностей. Уверены, что ему есть дело до ордена?   — Если Ванцзи не захочет, есть ещё Сычжуй, — напомнил Лань Сичэнь. — Да, он молод, но я сам был не старше, когда возглавил клан.    — В нём нет крови Ланей.   — Она будет в его детях, — отмахнулся Сичэнь и, поколебавшись немного, добавил: — Сычжуй уже почти обручен с одной из своих кузин. Очень разумная девица и сильная заклинательница.   “Вот оно что, — подумал Цзян Чэн. — Щенка тоже решил прикрыть кланом. Чтобы не было слабых мест”. — Мои поздравления, — он церемонно кивнул. Затем понизил голос и весь подался вперёд, как хищник перед прыжком: — А что будете делать вы? Лично вы? Жить в позоре до конца своих дней? Вас это устроит?   Его змеиная усмешка и ядовитый тон сделали бы честь даже Мен Байше.   Сичэнь вздохнул.   — Скандал, конечно, будет ужасный, — неохотно признал он. Затем лицо его просветлело. — Мне, разумеется, придётся уйти в долгий затвор. Или даже в монастырь.   При этих словах глаза у него стали прямо-таки мечтательными. Цзян Чэн уставился на него, не в состоянии понять, что творится в голове у этого человека.   — Вы ничего не боитесь, — вырвалась у него. Он тут же поспешил добавить: — Это не комплимент. У вас вообще есть чувство самосохранения?   …Перед глазами вдруг вспыхнула картина: юноша в белых одеждах с пробитой головой падает в озеро….   Сичэнь посмотрел на него весело, почти лукаво.   — Вы же сами сегодня обвиняли меня в том, что я люблю компанию чудовищ, — развёл он руками. — Должно быть, общение с ними отучило меня бояться. Я не думаю, что…   Лань Сичэнь аккуратно поставил на стол почти пустую чашку, взмахнул рукой, укладывая рукав изящными складками — и вдруг замолчал.