Тиха техасская ночь... Но текилу лучше перепрятать (с)

      Когда, возможно, не стоило переворачивать календарь и даже самое поганое 2-е сентября кажется прекрасным днем, по сравнению с тем, что ждало его следующим. Но ведь дареному доброй тетушкой судьбой коню в зубы не смотрят, не так ли? :)

***

      За четверть мили до безумия…

***

      — …но увы, пролетееел желтый лист по бульваааарам Москвы, — посреди уже довольно людного коридора бодро вытягивали два голоса на русском, один из которых с явным французским акцентом, — 3-е сентябряяя, день прощааанья… день, когда горяяят костры рябииин!       День четверга, как понятно из песнопений одной особо веселой парочки студентов известной русской песни — 3 сентября — начался бодро. Несмотря на то, что накануне вечером большинство отмечало в клубах и барах начало учебного года и многие к 8 утра — времени начала первой пары — вообще еще не проснулись, вторые глотали аспирин и другие «волшебные» препараты от утреннего похмелья, а третьи являли миру злобные, опухшие, невыспавшиеся физиономии, утро началось довольно оживленно — тут и там раздавался смех, шумные переклички с приятелями, разговоры на совершенно разномастной ядреной смеси языков (все же в Техасском университете учатся довольно много студентов из самых разных стран), веселые перекрикивания, а среди русскоговорящей диаспоры университета — еще и строчки из одной приевшийся на родине песенки, которую просто нельзя было не вспомнить 3-его сентября…       Они не очень-то выделялись в толпе — как обычно одетый в белую футболку, небрежно запихнутую в темно-синие спортивные штаны, и такого же цвета легкие кеды, с фирменным черно-бело-зеленым рюкзаком Техас Старз через плечо, огромными ярко-красными наушниками на шее, с творческим шухером аля «бомж-стайл» на голове и банкой колы в руках — Женька, привычно плевавший на внешний вид, и что интересно, что ему ужасно шло, и идущий рядом Мартен — в ярко-красных блестящих кожаных штанах, обтягивающих длинные ноги так, что можно было только поразиться, как они не лопаются от каждого его неосторожного движения, высоких белых кроссовках и черной, облегающей подкаченный торс и гармонично оттеняющей смуглую кожу, водолазке с закатанными рукавами, открывающими крепкие, мускулистые руки, на шею наброшен легкий шарфик, волосы с помощью лака зачесаны назад, на запястье привычно блестят Картье — все в образе француза буквально кричит о брендовом и жутко дорогом, а в довершение облика на весь коридор он благоухает сладко-цитрусовыми французскими духами, в руках держит черную кожаную папку… в общем-то, ничего необычного для этих двоих, чтобы в этот раз суметь чем-то выделиться. Разве только обычно Мартен выделялся своими кричащими модными луками на фоне более просто одетых Женьки и Тарьея, предпочитающих более небрежно-спортивный стиль, проще говоря аля: что выпало из шкафа, то и нацепил.       Студенты постарше почти не обращали на них внимание, периодически, впрочем, провожая восхищенными взглядами, в отличие от галдящих стаек первокурсников, впервые увидевших в непосредственной близости восходящих звезд хоккея. Марти натянул на лицо привычное надменно-высокомерное выражение, меняющееся, только когда он поворачивался к Алферову или замечал в толпе приятелей, значащихся для Его Высочества по рангу где-то между друзьями и просто знакомыми, Женя же… как обычно, в принципе никого вокруг не замечал. Нет, он не был заносчивым засранцем, каким Шипулин считал Фуркада, но для основного большинства он предпочитал закрываться, надо сказать, что совершенно ему не мешало.       — Как костры горяяяят обещаааанья, — издалека заметив неразлучную пару друзей, подхватил Устюгов, вместе с Малышко тоже направляющийся на первую пару, и прибавил шагу, догоняя их, — день, когда я совсеееем один!       Хотя громкими переговорами и окликами, а тем более песнями никого в стенах этого Вуза уже давным давно не удивить, тем не менее на вчерашних «героев дня» обернулась добрая половина коридора. Дима, заметив объект обожания в такой почти неприличной близости, округлил глаза и занервничал — он никогда не знал, как себя вести рядом с Женькой, который к тому же упорно его не замечает, хоть станцуй он рядом с ним лезгинку (кстати, неплохая идея — может, попробовать?), пихнул Устюгова локтем в бок, бросил на друга мрачный, паникующий взгляд, зашипел себе под нос и попытался за локоть оттащить его назад, но Женя только отмахнулся и, нагнав Алферова с Мартеном, пристроился рядом.       — Я календаааарь переверну, и снова 3-е сентябряяя! — Уверенно затянули парни уже в 3 могучих глотки, заметный обычно акцент Марти теперь уже не был слышен так явно. — На фото я твое взглянууу, и снова 3-е сентябряяя!       Женька, заметив появившегося рядом тезку, тут же приобнял его за плечи, притягивая ближе к себе, второй рукой с мешающей ему колой обхватил Мартена за локоть и прибавил звук, заставляя девушек с младших курсов хихикать, глядя на них, провожая восторженными взглядами, а знакомых парней оборачиваться вместе с доброй половиной коридора… где-то в другом его конце, заслышав родную русскую речь (с легкой примесью французского), послышались те же знакомые строчки — да, русская диаспора в Остине способна довольно громко заявить о себе, особенно если сосредотачивается в пределах одного этажа… упс, даже корпуса — теперь, кажется, культовый шлягер Шуфутинского затянули и на других этажах. Да уж, когда в России 3 сентября отовсюду играет эта песня, во всех соцсетях целый день выходят посты с ее строчками, она то и дело слышится из окон машин, на радио даже без просьб слушателей ее ставят чуть ли не каждый час, а на улицах и в коридорах зданий люди тут и там ее затягивают, это, в общем-то, нормально — все-таки эту песню уже смело можно назвать частью менталитета, не так ли?! Но когда ее слышно на улицах, в домах и даже университете жаркого и пыльного Техаса — это должно определенно считаться успехом! Аж душа радуется что ли?!       — Но почему, но почемуууу расстаться все же нам пришлоооось, — теперь уже парням подпевали откуда-то сзади, — ведь было все у нас всерьееез 2-го сентябряяя!       Дима, глядя на эту картину, обиженно поджал губы, на мгновенье даже замерев на месте, от возмущения не зная, как на это все реагировать. Нет, он знал, что Устюгов с Женькой если не в дружеских, то как минимум в приятельских отношениях, они периодически вместе катаются, чуть чаще вместе бухают, могут до ночи зависнуть у Алферова в комнате с приставкой или за просмотром футбольного/хоккейного/баскетбольного/бейсбольного матча (особенно если это время плей-офф — там такие «посиделки» рискуют растянуться на несколько суток с перерывами на тренировки) и иногда даже в футбол гоняют с парнями из их команд — чаще всего к ним присоединяются русские — Саша Логинов, Ваня Черезов, Макс Чудов — одноклубники Алферова и Фуркада, но порой с ними собираются и «длиннорогие» — чаще Бирнбахер, Беатрикс и Ферри, реже Фак и братья Виндиш, а по праздникам даже Его Величество Фуркад снисходит до простых смертных… и вот такая «дружба» и совместное времяпровождение лучшего друга и объекта любви у Димы неизменно вызывают острые приступы неконтролируемой ревности. Что еще самое раздражающее — это то, что по каким-то своим соображениям Алферов на него не обращает ровно никакого внимания, будто он пустое место! Скорее всего намеренного желания игнорировать Диму и что-то ему продемонстрировать у Жени нет — он, в общем-то, со всеми так себя ведет, но… вот то, что помимо лучших друзей — Мартена и Тарьея — с какого-то бока он делает исключение и для Устюгова, при этом на Диму упорно даже не смотрит, последнего заставляет бессильно злиться! Он знает, что глупо ревновать к лучшему другу, в конце концов у него есть Мириам, а на парней тот вообще никогда не смотрел, но вот в такие моменты, как сейчас, Диме становится завидно, что ему также нельзя. А если он вот так просто встанет рядом с Женькой и попробует присоединиться к разговору, то в лучшем случае Алферов на него посмотрит, как на идиота — мол, ты кто такой вообще и что тебе надо? Худший сценарий и представлять страшно… это при том, что ревность к Фуркаду — первому (и чаще всего единственному) приближенному к Женьке — тоже никуда не делась. А теперь он обнимает, пусть и по-дружески, сразу обоих, а в сторону Димы даже не смотрит! Вот и как на это реагировать прикажете?!       — Но почему, но почемууу расстаться все же нам пришлооось, — от такого обилия русской речи в периметре одного этажа Техасского универа кажется, что никуда из России и не уезжал — каламбур, — ведь было все у нас всерьеееез 2-го сентябряяя!       Мягкий акцент Мартена забавно вклинивается в великий и могучий русский язык, но все же тонет в громких голосах друзей, которые под конец, кажется, переорали перепели весь коридор, а уж тот факт, что француз знает русский шансон, ну… короче, если злые и коварные русские захватят мир под парочку популярных эстрадных хитов, вряд ли кто-то удивится.       Женя и Мартен находят свои группы — у 3 и 4 курса архитектурного занятия в соседних аудиториях — и вся компания останавливается, Фуркад недовольно поджимает губы и сухим кивком, словно нехотя приветствует кого-то из знакомых, Женя же самым вопиющим образом улыбается Устюгову, что заставляет Диму, стоя рядом, прятать глаза в пол, чтобы скрыть обиду и возмущение — наверно, сам факт, что в список «избранных» попадает твой лучший друг, еще обиднее того, что тебя самого там нет.       — Ну что, Юджин, — как шутя называет Алферов тезку, — до встречи на танцполе? — Он пихает Устюгова локтем в бок и ухмыляется, и даже Мартен, привычно изображающий в толпе каменное изваяние с равнодушным до безобразия покерфейсом, выдавливает ехидную ухмылку.       — Вы так уверены, что одолеете нас? — Устюгов натягивает на лицо самодовольное выражение, Женька же смеется.       — А ты сомневаешься? — Он подмигнул Жене, Дима же не смог в этот раз спрятать негодующий взгляд, и на какие-то доли секунды ему показалось, что он поймал на себе любопытный взгляд Фуркада, но когда он повернул голову к французу, тот уже смотрел в другую сторону, будто высматривая кого-то в толпе. Малышко еле заметно выдохнул — не то чтобы его влюбленность в Алферова оставалась таким уж секретом (скорее всего нет), но вот любопытство Мартена было совершенно лишним.       — Естественно! Быка за рога! — Устюгов самоуверенно задирает нос и на пальцах изображает жест быка, смешно показав Женьке рожки, смеются уже оба.       — Ну ну, посмотрим! — Фыркает Алферов, переглянувшись с Мартеном, всем своим видом показавшим, что думает об амбициях футбольных коллег на благотворительный спарринг. — Ладно, давай, Женек, до игры, на поле будем выяснять отношения, — посмеиваясь, он приобнимает Устюгова напоследок и пожимает ему руку.       — А вы завтра на игру разве не едете? — Вспоминает Женя, с любопытством оглядывая их двоих — в пятницу вечером в Далласе состоится еще одна благотворительная игра, уже между основными Звездами и их соседями по арене — баскетболистами, что тоже обещает быть интересным.       — Едем, конечно, да Марти? — Алферов пихает француза локтем в бок, и тот кивает. — Там уже все билеты раскупили, как на плей-офф! Как такое пропустишь?       — Ну в таком случае увидимся там, мы тоже туда завтра едем, — хмыкает Устюгов и довольно усмехается — им, конечно, достать билеты было не так легко, как «элите» и по совместительству представителям Старз, но все же Женя гордился тем, что знает, где и когда нужно уметь доставать нужные билеты, пропуски и прочие приятные штуки, а еще кого для этого нужно знать. Нужных знакомых, знаете ли, иметь тоже приятно. — Правда, вот Тоха будет злой — в субботу игра, но это уже второй вопрос… — Уже тише добавил Женька, отводя глаза в сторону.       Алферов полушутя-полусочувственно улыбается, Мартен же, услышав знакомое имя, громко и презрительно фыркает, как по команде переводя взгляд куда-то вглубь коридора и… натыкается там на беглый взгляд самого Антона — надо отметить, очень недовольного, очевидно невыспавшегося (если вообще спавшего) и помятого. Шипулин кивает друзьям, и ловя взгляд француза, через весь коридор показывает ему средний палец и тут же отворачивается, Марти бросает ему вслед злобный взгляд и бурчит себе под нос какие-то ругательства на французском, Женя в ответ на это закатывает глаза и переводит насмешливый взгляд на Устюгова.       — Я думаю, что если Антон и в воскресенье будет злой, это пойдет на пользу игре, — усмехается он, даже не скрывая в голосе ехидные нотки и косясь на надувшегося Мартена, — только сильно его не бесите, а то мало ли… — Фыркнул он и поймал недовольный взгляд Фуркада, Устюгов прыснул.       — Не боись, не подерутся, — рассмеялся он и похлопал его по плечу, — ладно, тогда до завтра, парни, — он напоследок еще раз пожал руку Алферову, получив от него теплый, смешливый взгляд, что еще больше заставило Диму беситься, и даже Мартен удостоил его почти дружеским кивком, впрочем, все еще продолжая недовольно поджимать губы, слушая их разговор и — особенно — упоминания там «любви» всей жизни, — пошли, Димон, пара через 5 минут, а Селина не любит опоздавших, орать будет.       — Увидимся, — улыбается Алферов и тут же ловит взглядом кого-то в толпе, отворачиваясь от них, парни же уходят — их аудитория дальше по коридору.       — Я уже говорил, что иногда ты бываешь невыносим? — Мрачно выдыхает Мартен, когда они отходят. Женька поднимает руку, обозначая их присутствие в толпе еще одному приятелю и одноклубнику — Хоферу — и половину фразы пропускает мимо ушей.       — Ммм? — Он поворачивается к Марти и смотрит недоуменно, тот морщится.       — Мне осточертели твои шутки про Шипулина, — ворчит он и снова, как по нажатию кнопки, находит в толпе знакомую фигуру в черной атласной рубашке и идеально выглаженных брюках — Антон во всем предпочитает порядок, включая внешний вид, и не позволяет себе выглядеть, как растрепа, даже если заболел или едва сумел сползти с постели… вот как сегодня — но Шипулин уже не смотрит в их сторону, уткнувшись в блокнот и что-то сосредоточенно в нем изучая.       — …Лицо попроще, Димон, — с совершенно невозмутимым видом советует Устюгов, когда замечает, с каким видом смотрит на него Малышко, готовый если не убить лучшего друга за эти совсем не безобидные, по его мнению, несколько минут разговора, то как минимум жестко покалечить, — не смотри на меня так, дыру прожжешь, — насмешливо фыркает он, останавливается и принимается искать блокнот с расписанием в рюкзаке — показалось, что все-таки пара у них в другой аудитории.       — Вот скажи мне, какого хера, а?!.. — Возмущенно начинает Дима, пока Женька роется в рюкзаке.       — …А где я шутил? — Изобразил из себя ангелочка Женя, невинно захлопав глазками. — Даже и не начинал… — Фыркнул он, отворачиваясь, Мартен же мрачно выдохнул. — О, Лукас, салют! — Поприветствовал он итальянца, когда тот через толпу студентов, ожидающих за дверями аудиторий первую пару, пробрался к ним — его группа тоже стояла неподалеку. — Угадай, что? Я уверен на все 120, что ты ее еще не видел! — Он хитро прищурил глаза и принял максимально интригующий вид. Фуркад тихо фыркнул, очевидно, уже зная, о чем речь.       — Хей, парни! — Заулыбался Хофер, подходя к ним, кивнув Мартену и обнимая Женьку — чего, к счастью, уже не видел Дима. — Женя, черт возьми! Интриган! — Притворно возмущается он, разводя руками.       — …я не виноват, что он на меня не смотрит, — продолжает выговаривать другу Малышко, размахивая руками, — а ты только мешаешь, и… — он напрягается, услышав издалека громкий возглас итальянца, и невольно прислушивается через галдящую толпу.       — Ты побольше стой столбом и молчи, тогда наверняка он на тебя посмотрит, — бормочет Устюгов, слушая его в пол уха, — черт, да где же он?       — …Давай колись! Какая она? — Но это не помешало Диме услышать… Он напрягся еще больше и нахмурился, пытаясь разглядеть через спины стоящего рядом 4 курса их лица.       — Она просто бомба! — Напустив на себя заговорщический вид, Алферов почти не скрывает в голосе торжествующие нотки, перемешанные с ликованием.       — Жееееня, — обреченно тянет Лукас, как и многие итальянцы, не отличающийся большим терпением. — Колись!       — …А, вот же он! — Радуется Устюгов, наконец найдя злосчастный блокнот и быстро принимаясь его листать — до пары оставалась какие-то пара минут.       — Про кого он говорит? — Хмурится Дима, не слушая друга. Куда-то под лопатки больно колет знакомая ревность, черт ее дери…       — …Она круче Феррари, Лука! Ты понимаешь? 1600 лошадей, скорость 482, но мы-то знаем, что я смогу выжать больше — да и на тестах показали 495… Разгон 2,5 секунды, 8-литровый движок! Это лучшее, что сейчас есть в мире, представляешь? Я просто в экстазе! — Судя по голосу, в этот момент нападающему Старз до оргазма было совсем недалеко. — Мне бы еще новую Хеннеси Веном, и я был бы счастливым человеком… Это будет самый быстрый и мощный спорткар, а еще почти самый легкий, — мечтательно продолжает Алферов, вздыхая, — к тому же производитель считай, что наш родной — техасский! Но там скорее всего без шансов, — огорченно добавляет он под округлившиеся глаза Луки и флегматично-невозмутимый вид Мартена, — их будет всего 24 штуки, их шейхи за полдня раскупят, и…       Дима облегченно выдыхает и даже выдавливает из себя слабую улыбку — хоть здесь пронесло. Появись на горизонте Алферова еще и какая-нибудь бойкая дамочка, сил на ревность просто не останется. Ревновать же «свет его очей» к его самой большой страсти — машинам, было бы просто глупо.       — …Так, нам в 407-й, — замечает Женя, убирая блокнот обратно в рюкзак, — я же говорил, что мы напутали, то-то я удивляюсь, что наших не видно, и…       — Он про машину говорил, — глупо улыбается Дима, как идиот, не слушая друга.       — …иии мне Марти обещал гонку! — Хитро, почти счастливо продолжает Женька с самой что ни на есть довольной мордашкой.       — Ну нихрена себе! — Только и выдавливает изумленный Хофер, пытаясь мысленно прикинуть, что же там за авто-дива, вызывающая у друга такую нирвану.       Интригу добавлял факт, что Алферову удалось уломать Марти на гонку, что на самом деле является сродни подвигу — тщеславный француз обожает дорогие красивые машины, как и его лучший друг, собственно, как и Тарьей, обожает все блестящее и яркое, как сорока, любит лоск и роскошь, но… больше Фуркада прельщает сам факт обладания вещью. Вот это у него есть, и это круто и все такое. А если еще этого больше ни у кого нет, ну… И слишком быструю езду он тоже не очень-то жалует, предпочитая не гоняться за экстремальными ощущениями, а заодно и риском расхерачить, простите, свою дорогую игрушку в хлам. Женька же истинный любитель машин с душой гонщика — он обожает скорость, бурлящий в крови адреналин, вкус опасности на дороге, когда скорость на спидометре зашкаливает за все возможные пределы, ну и конечно, опыт стритрейсера тоже в свое время получил, днем совмещая тренировки и учебу, а ночью гоняя по городу. И несмотря на всю любовь к своим машинкам, к гонкам и риску относится более беспечно… но вот чтобы уговорить на гонку самого Мартена, по мнению людей, которые хорошо знают их обоих, нужно было или использовать против Марти какой-то особо страшный компромат в качестве шантажа, или… авто Алферова должна была настолько же страшно зацепить француза.       — А то! — Самодовольно произносит Женька, хвастливо задирая нос и улыбаясь истинно как мальчишка, заполучивший в подарок дорогую игрушку. Как говорится… мужчина в любом возрасте остается ребенком, только игрушки меняются. Кхм. — Ты должен это увидеть!       — Теперь я обязан это увидеть! — Восхищенно, с примесью азарта восклицает Лука, проводя кулаком по воздуху. — Если я правильно понял, какую малышку ты себе урвал, то Марти с тобой не конкурировать, — снисходительно добавляет он, позволяя себе ехидный взгляд в сторону француза и пряча насмешку в голубых глазах, — несмотря на то, что я за отечественного производителя и все такое, но будем объективны: этой моделе с самыми быстрыми спорткарами ловить нечего! И…       Хмурый взгляд Мартена, брошенный на него, по которому, впрочем, довольно сложно было понять, что именно ему не понравилось в словах одноклубника, Лука благополучно не заметил.       — Когда гонка?       — Сегодня… — Ответ Жени тонет в поднявшемся галдеже одной из групп особо шумных второкурсников, как и взгляд закатившего глаза Фуркада, бросившего еще один странный, мрачный взгляд на итальянца.       — …Придурок ты, Димон, — хмыкает Устюгов, с сомнением глядя на друга, хлопает его по плечу и первым направляется к аудитории, — придурок и не лечишься! Жуете сопли с Гараном на пару, дождетесь, что они найдут себе кого-нибудь, а вы будете дальше курить бамбук!       Дима, продолжая через спины студентов пялиться на счастливого Женьку и даже не замечая, казалось бы, направленный на того долгий, нечитаемый взгляд Лукаса, не сразу заметил, что Устюгов уже ушел вперед, и, будто очнувшись, побежал догонять его в конец коридора.       — Что ты сказал? — Запыхавшись, пробормотал он уже у входа в аудиторию.       Женя только покрутил пальцем у виска, проходя на места на самой верхотуре. Что с этого идиота возьмешь? При виде них обе группы восторженно загалдели, вспоминая, очевидно, их вчерашние подвиги, и Женька снисходительно усмехнулся, окидывая взглядом сразу всех. Дима же, насупившись, притих, еще раз прокручивая в голове последние 10 минут, и улегся на парту прямо на тетрадку, то и дело вздыхая — после такого утра Женя у него из головы весь день не выйдет. А как он улыбался, когда говорил о машине… ну как тут не влюбиться, а? Вот бы он и ему так улыбался, ммм… но для этого, очевидно, придется хорошо постараться, а мыслей в голове у Малышко, как это сделать, совсем нет. И где взять ему уверенность Устюгова в собственных силах, который действительно бы предпочел решительные действия, чем взгляды со стороны украдкой… тот еще вопрос.

***

      — И все-таки, Марти, признай: ты к Антоше неровно дышишь, — усмехнулся Женя, жмурясь от яркого солнца и неторопливо потягивая латте из своего стаканчика.       — Иди, знаешь куда? — Лениво огрызнулся Фуркад, не открывая глаз — в такую жару и после двух пар подряд спорить было откровенно лень.       В большой перерыв между парами друзья решили выйти на улицу и перекусить прямо под деревьями в университетском парке. Солнце палило так, что сравнение, что на улице под его палящими лучами «как в бане», звучало уже не настолько смехотворно, на ярко-голубом небе не было ни облачка, а дождиком даже не пахло — Остин, как и весь штат Техас, в принципе не богат на осадки, а уж тем более в жаркое лето и продолжительную осень, которая на классическую осень из поэм и романов тоже мало была похожа. Женя, несмотря на жару, пил горячий кофе, который за 15 минут перемены даже не думал остывать — на таком-то пекле, шутка ли!, сунув бумажный пакет из-под бургера в карман штанов, Мартен же, растянувшись на аккуратно подстриженном газоне в полный рост и накрыв лицо шарфом, лениво обмахивался брошюрой из какого-то недавно открытого бара, куда всенепременно стоит заглянуть вечером после занятий, чтобы попробовать их «совершенно потрясные» роллы и «просто волшебное» пиво — что с восторгом протараторила его одногруппница, которую ему эту брошюру и всунула, и Фуркад уже начал подозревать, что она там работает, но мысленную пометку туда заглянуть все же сделал. Свою порцию любимых круассанов с апельсиновым джемом и шоколадных пончиков, запитых не менее сладким мокко, он уже благополучно умял и теперь под палящим солнцем, добравшимся за эти 15 минут и до их укрытия, напомнившим Марти их короткие каникулы в Сиднее — не хватало только теплого океана и мягкого песочка вокруг, нестерпимо захотелось спать, а впереди, между прочим, еще 2 пары… каким образом эти двое питались исключительно мучным, сладким, жирным и жареным (и порой одновременно), а кое-кто еще помимо всего прочего просто обожает фастфуд во всех его проявлениях, и оставались в превосходной форме и не страдали от лишнего веса, а заодно от нагоняев тренерского штаба… та еще загадка, как говорится: во всем замешана магия. Ну, или если более прозаично — повышенный метаболизм, позволяющий таким вот везунчикам есть все подряд и в любых количествах, не поправляясь ни на грамм — причина зависти у женщин и лично Антоши, вынужденного для удержания себя в форме во всем себя ограничивать, помимо тренировок регулярно посещать спортзал и вставать на полтора часа раньше ради пробежки.       — Куда? — Хмыкнул Алферов, делая еще глоток ароматного латте с малиновым сиропом — еще одна слабость русского, любящего этот вид итальянского напитка в множестве самых разных вариаций. — Я видел, как вы смотрите друг на друга, даже когда орете. Вы просто еще сами не осознали этого, и…       — Женя, брат, — Мартен нехотя сел на траве, вешая шарф снова на шею, зевнул и потянулся, — зрение тебя подводит. Если ты умудрился разглядеть в наших взглядах друг на друга что-то, кроме ненависти и искреннего желания припечатать его голову о бортик… то есть о стену.       Фуркад, продолжая зевать, поднялся на ноги и протянул руку Женьке, тот тоже с его помощью встал и махнул на друга рукой.       — Ты ничего не понимаешь, Марти, — отмахнулся Алферов и одним глотком осушил остатки кофе, — от ненависти до любви пол шага так-то! — Цокнул он языком и смерил его нетерпеливым взглядом.       Они неторопливо направились к корпусу, где должны пройти последних две лекции, Мартен то и дело зевал и уже начал мечтать, чтобы с этих пар малодушно свалить в общагу спать, все равно ни одному из них ничего за это не будет — еще одна маленькая привилегия из арсенала «избранных», так раздражающих хороших парней вроде Антона.       — А ты, стало быть, решил свахой заделаться? — Вкрадчиво спросил француз, остановившись на боковой брусчатой дорожке, ведущей к главной дороге к корпусу, и скрестил на груди руки.       — Почему сразу свахой? — Пожал плечами Алферов и зажмурился, когда яркие лучи солнца нагло полезли в глаза в отсутствии тени. — Я просто переживаю за твою личную жизнь, вот и все, — и Женька заулыбался ему так открыто, искренне и обезоруживающе — точно как ребенок, что находись рядом Дима, наверняка бы заревновал. Только вот на Мартена его уловки давным давно не действовали, и он только поморщился.       — А нечего переживать за то, чего нет, — Марти беззлобно замахнулся на него вытащенным из папки графическим планшетом, необходимым для одной из следующих практических пар, и закатил глаза. — Переживает он. А даже если так, то получше кандидатуры не нашлось? Ты прекрасно знаешь мое отношение к этому человеку, и поверь мне, mon ami, [1] оно взаимно, и… — Завел он старую песню, в свою очередь не действующую на Алферова.       — Ну вот я и хочу, чтоб была! — Отмахнулся он от француза, перебивая его и нетерпеливо закатывая глаза. — А эти свои сказки про то, что у вас с Антошей ненависть до кончиков ногтей… или пальцев? Как правильно?.. — Деланно задумался Женя, изобразив на лице умное выражение, на что почти никогда не покупались преподаватели на сессиях. — Ну короче, ты понял… в общем, оставь их для кого-нибудь другого. А я думаю, что между вами есть искра! — Выдал он с таким видом, будто сообщил о выигрыше Фуркадом неприлично огромной суммы в лотерею. Тот смерил его раздраженным взглядом и ударил себя ладонью по лбу аля «двойной фейспалм, т.к. одного тут явно недостаточно».       — Господи, как ты мне уже надоел с этой темой, ты бы знал! — Мартен обреченно вздохнул, Женька довольно (если не сказать, самодовольно) ухмыльнулся — мол, я старался, да. — Я тебе уже говорил миллион раз: даже если будет стоять выбор между Шипулиным и африканским скорпионом, я выберу скорпиона даже ценой жизни! И…       — Африканским скорпионом? — Не слушая его, задумчиво перебил Женя, вспоминая. — Не такого ли вчера выпустил на паре Юджин, что потом половина универа переполошилась? Надо будет у него спросить…       — Ты меня вообще слышишь? — Возмутился Фуркад, чувствуя, как начинает злиться, и пощелкал пальцами у него под носом. — Я говорю, что Шипулин…       — Да-да, я тебя прекрасно слышу, мой французский друже, — нетерпеливо отмахнулся Алферов, снова перебивая его, — у вас с Антошей любовь и все такое, и даже не смей отрицать! А скорпиона ты оставь мне, пожалуйста — когда ты свалишь из нашей комнаты к Шипулину, я устрою там террариум, и Марти — я назову его в твою честь, будет первым питомцем, я уверен, ему там понравится. — Фыркнул он под округлившиеся глаза Мартена и, не выдержав, прыснул, глядя раскрасневшееся лицо француза и негодующий вид — вот-вот прожжет дыру или убьет взглядом.       — Болван! — С досадой бросил Фуркад, легонько ударив его по голове планшетом. Ну вот и что с него возьмешь?       Несколько метров они прошли молча и наконец вышли на дорожку, ведущую к корпусу, где уже и без них сновала толпа народа — в Техасском университете ежегодно обучается более 50 тысяч студентов, 20 тысяч студентов из дружественных Вузов и еще несколько тысяч аспирантов и научных работников, и по понятным причинам тихо и безлюдно здесь не бывает никогда. Совершенно разномастная и разношерстная толпа, как в мегаполисах, способна сбить с пути и унести не туда, куда нужно, но ребята-то здесь уже привычные, кроме, разве что, совсем еще зеленых первокурсников… недалеко от них на «отборном» русском небольшая группка казахов громко выясняет, как пройти к инженерному корпусу; а вот девушки-китаянки, гомоня что-то на своем, взволнованно показывают в сторону спортивного центра, держа в руках яркие костюмы на вешалках, похожие на наряды художественных гимнасток, и обручи; а вот мимо проходят какие-то парни в ярко-оранжевых фирменных футболках Лонгхорнс с рогами на груди — и не удивительно, университетские команды в Техасе, и особенно в самом УТ [2], в почете… а за ними также к корпусу направляются высокие девушки в ковбойских сапогах и широких шляпах — еще одни символы «штата одинокой звезды». Женька хмыкает, провожая девчонок взглядом, а затем снова поворачивается к Мартену, намереваясь продолжить выносить ему мозг разговор на ставшую в последнее время любимой тему, к вящему возмущению француза, но тот оборачивается и начинает первым (лучший метод защиты, как мы помним — нападение).       — А что насчет тебя? — Начал он, мысленно сделав пометку настроить несколько программ в планшете, необходимых в том числе и для веб-дизайна — две пары которых ему и предстояло отсидеть после перерыва.       — В смысле? — Не понял Алферов (или, что более вероятно, вид сделал), пожимая плечами.       — Ты свою личную жизнь не хочешь устроить? — Голос Мартена наполнился ехидными нотками, и Женька поморщился.       — Только после Вас, — отмахнулся он, одарив Фуркада шутливым полупоклоном. — Старшим надо уступать и все такое, и…       — Не юли, oiseau, — усмехнулся Марти, снова останавливаясь за несколько метров до ступенек перед входом. Мимо проходящие девушки-второкурсницы окинули парней любопытными взглядами, но те к вниманию давно привыкли и уже почти не реагировали на его проявления со стороны окружающих.       Вообще-то, болельщики прозвали Женьку «бёрдмэном» за довольно своеобразную манеру отмечать голы — как взмахи крыльями. Но с подачи хитрого Фуркада между ними и Тарьем и еще несколькими парнями из команды постепенно более гордый и суровый бёрдмэн стал «маленькой птичкой» — по французски «petit oiseau», или короче — просто «птичкой», так со временем и приклеилось. Поначалу Алферов возмущался и огрызался на подколы друзей, но потом привык и только рукой на них махал — ну вот и чего с них взять? и больше не реагировал на столь «милое», но не менее раздражающее обращение. Порой из вредности или в ответ на не особо удачные шутки Жени, по мнению самого Мартена, конечно же, «птичка» становилась еще более издевательским «птенчиком», но более восприимчивый ко всякого рода троллингу и стебу Алферов перестал беситься и грозить убить/отравить/скинуть с крыши/утопить (нужное подчеркнуть) вредного француза примерно на четвертый раз. Что, конечно, нисколько не проняло Фуркада, и между собой он его чаще всего именно так и называл.       — Я видел, как на тебя пялится дружок Шипулина, о нем не хочешь поговорить? — Поддел друга француз, хитро ухмыльнувшись.       — С дуба рухнул? — Вкрадчиво заметил Женька, посмотрев на Фуркада, как на идиота. — Если ты про Устюгова, то мы с ним в… — он на секунду завис — слово «дружеских» не хотело ложиться на язык, — …в приятельских отношениях, и он с прошлого года встречается с Гесснер. Совсем с ума сошел? — Он не сдержался и постучал кулаком себе по лбу. — А если про Гараничева, то он с самого первого курса сохнет по Домрачевой. Об этом если не весь универ, то весь курс давно знает!       — Типа под дурака закосил? — Хмыкнул Фуркад, нисколько не злясь на него, знает же — бесполезно.       — Ничего не знаю, — с намеком на недовольство фыркнул Алферов, отмахиваясь от него, — а ты, Марти, перекинул стрелки, ибо мы говорили о тебе, а не обо мне. И вот что я думаю про вашу типа «войну» с Антошей…       Фуркад закатил глаза и тяжело вздохнул. И когда же ему надоест? Вбил себе в башку, что их давняя вражда, пустившая корни еще на самом первом курсе, на самом деле не что иное, как зарождение «большой и вечной», и теперь уже полгода планомерно ест бедному Мартену плешь! Как в сопливых мелодрамах, мать вашу! Нет, конечно, Фуркад, даже не являясь большим поклонником мыльных опер и киношных любовных драм с бурными выяснениями отношений, громкими ссорами и эффектными признаниями в любви в лучших традициях Голливуда и мировых классиков, понимает, что любовные истории между людьми могут быть совершенно разными и зачастую совсем не по одному общему сценарию. У кого-то с первого взгляда вспыхивают чувства, и совсем скоро люди понимают, что не могут друг без друга, даже несмотря на маленький срок знакомства. Другие, напротив, к любви и отношениям идут долгие годы… у третьих вообще они вырастают из дружбы. И в то, что любовь может вырасти даже из острейшей неприязни и обжигающей льдом ненависти, Марти тоже верит. В конце концов, как и всякий француз, бывший частью менталитета «страны любви», он весьма благодушно относится к разному проявлению больших чувств, но… но не тогда, когда коснулось его лично! И как в здравом уме и на трезвую голову можно вообще подумать в ту сторону?! Чтобы он и Шипулин?!.. Бррр! И ведь как минимум два года из трех их войны проходили на глазах у Алферова, чтобы можно было списать его бредни на неверие или незнание, но ведь он сам видел массу их разборок и препирательств! Вот и какого черта, Женя?! И хрен же докажешь этому упертому русскому что-то! Уперся на своем, и хоть ты убейся! Мартен поначалу ругался, возмущался, переходя на повышенные тона, злился… а потом рукой махнул — что с идиота взять? И теперь отгавкивался больше для вида, ожидая, что ему скоро надоест. Только вот систематический вынос его, Мартенова, мозга, как начался полгода назад, когда после очередной их разборки с Шипулиным на общем практическом занятии 3-х курсов прямо на глазах у обеих групп и преподавателя, и по несчастливой для Фуркада случайности часть которой увидел Женя, заглянувший к ним с каким-то своим вопросом к мисс Гаспарин, наблюдавшей очередную их перепалку с каким-то странным, стеклянным взглядом — видимо, не до конца понимая, то ли выгнать обоих остывать за дверь, то ли влепить им по паре, то ли наоборот похвалить — все же столь бурная «дискуссия», едва не перешедшая в драку с отягчающими, была по теме занятия, и… вот после этого Алферова как вожжа укусила под хвост. Что он там сумел разглядеть в открывшейся ему сцене под волну смешков и шепот их сокурсников и вид растерявшейся Селины — загадка. Да вот только после этого в покое Мартена он никак не желал оставлять, да еще и своими предположениями о том, что между этими двумя на самом деле не вражда, а большие и вечные, пусть и не совсем пока нежные и возвышенные, теперь активно делился и с Тарьем, что к возмущению Фуркада норвежец поддержал, и теперь с завидной периодичностью доставали беднягу сразу оба… и ведь еще лучшие друзья называется, а!       Через собравшуюся в холле толпу галдящих студентов они пробрались к лестнице и таким же неторопливым, размеренным шагом направились наверх. Поджавший губы и то и дело закатывающий глаза Мартен поймавшего любимую волну Алферова почти не слушал, периодически бросая на него недовольные взгляды и жалея, что он не может придушить это вредное, чересчур уж озабоченное его личной жизнью (порой даже слишком) существо, замотав после этого его труп в российский флаг и сбросив в Колорадо, и… мысли о расправе над лучшим другом захватили Фуркада, и когда они прошли на свой этаж, он был настроен уже менее воинственно и даже бесконечная болтовня о надоевшем до чертиков Шипулине уже не так раздражала. Они остановились посредине коридора, ища глазами своих, и тут Фуркад через головы стоящих неподалеку пятикурсников заметил знакомую светлую макушку — он скривился и мрачно выдохнул. Ему не нравился этот человек. И вроде поводов для неприязни, в отличие от того же Шипулина, он не дает, но… но у него, Мартена, есть основания его не любить.       — Жень, сделай одолжение, отстань уже со своим Шипулиным, — проворчал Фуркад. Женька запнулся на полуслове и посмотрел на него недоуменно, из чего следовало, что отстал он уже давно, а Мартен опять прослушал. И тут Марти внезапно поймал его за плечи и притянул к себе, продолжая смотреть куда-то вглубь коридора, наклонился прямо к его уху и зашептал: — Слушай лучше сюда, я тут заметил… — Начал француз, на ходу придумывая какую-то байку-слух о знакомых из баскетбольных Лонгхорнс, то и дело поглядывая в сторону конца коридора, где стоял 2 курс музыкантов, но как назло, объект слежки француза пока стоял спиной и не видел их. Зато увидел кто-то другой с другой стороны…       — Нет, ну ты видел? Видел?! — Шепотом возмущался Дима, отведя в сторону Устюгова, подальше от мрачного, как грозовая туча, Антона и уткнувшегося в тетрадь с лекциями Гараничева. — Почему он себе позволяет подобное? Они же друзья! Почему я вас не домогаюсь, а он… — Закипал Малышко, буквально кипящий праведным гневом.       — Остынь, Димон, — фыркнул Женя, на ходу жующий сникерс, — и не преувеличивай. Во-первых, не домогается, а всего лишь слегка приобнимает. — По приподнявшимся в откровенном сомнении бровям Димы было ясно выражено, что он думает о таком вот «слегка». — Вспомни, сколько раз мы так делали, — Дима возмущенно засверкал на друга глазами и замахал руками, уже собираясь выпалить что-то вроде «это не то же самое», но Устюгов, флегматично закатывая глаза, нетерпеливо цокнул на него языком, — а во-вторых, — он повысил голос, видя, что тот все же собирается перебить, — я тебе уже говорил, у них нет ничего! И если хочешь знать, твоя ревность превышает уже всякие разумные пределы, и…       В этот момент Женя нахмурился и отпихнул от себя француза, все же оставаясь на неприличном, по мнению стоящего сзади Малышко, расстоянии.       — Так, стоп! Стоп, Марти! Остановись. Я нихрена не понял… — Он наморщил лоб и упер руки в бока, силясь хоть что-то понять из сбивчивой речи Фуркада, который продолжал пялиться куда-то вдаль коридора и, казалось, физически только наполовину находится рядом с ним. — Ты говоришь, что Джейк летом был в Буэнос-Айресе. И что он видел там… — Тут Алферов наконец заметил, что Фуркад куда-то пялится, и недовольно поджал губы. — Куда ты все время смотришь?       Мартен будто нехотя повернулся к нему и посмотрел куда-то за его плечо, все еще размышляя о своем — мысли об этом человеке и его связи с его близким другом ему не давали покоя.       — Никуда, я… — Начал он, глядя на Алферова каким-то мутным взглядом, только подтверждающим, что мысленно он явно находится где-то далеко.       — Ну ну… — С сомнением протянул Женя и уставился на него с подозрением: такая резкая смена темы разговора его насторожила. Да еще и уставился куда-то за спины пятикурсников. Кого он там увидел?       Мартен опять задумался, и Женя, так и не разглядев, кого он там выглядывал, машинально завертел головой по сторонам, решив, что пытать Марти сейчас все равно бесполезно. Его взгляд случайно упал на знакомые фигуры в метрах десяти от них в левой части крыла, и заметив похожего на зомби Антона… Женя сочувственно хмыкнул. Видимо, у кого-то начало года выдалось насыщенным, ничего не скажешь. Он только решил заметить, что кое-кто в университете все-таки учится, в отличие от некоторых, включая его самого, как Фуркад сам заметил, куда он смотрит. И промолчать, конечно, просто не смог.       — О, свет моих очей, — произнес он с сарказмом, достойным классиков драматургии, громко фыркая. — Я помню чудное мгновенье, передо мной явился ты. Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты… — Продекларировал Мартен на русском, на удивление почти без акцента, недовольно сверкая глаза в адрес Шипулина.       Женя улыбнулся. С его легкой руки француз знал не только русский шансон, могучий матерный и сомнительного содержания частушки. Классика русской поэзии к нему липла еще быстрее «нелитературщины», за что порой где-то в компании пришлось бы краснеть, если бы Марти ляпнул что-то не к месту. А уж применимые к Антоше строчки из стихотворения Александра Сергеевича явно настраивали на позитивный лад в их отношениях, что не могло не радовать Алферова.       Фуркад продолжил что-то бурчать себе под нос, неприязненно прожигая взглядом по-прежнему не видящего его Шипулина, Женька от души веселился, про себя начав вынашивать план, как бы аккуратно свести этих двоих и чтобы обошлось без кровопролития, и желательно вообще без жертв, а в нескольких метрах от них также веселился и Устюгов, наблюдая за мрачными взглядами француза на Антона и нервно-возбужденными взглядами Димы в сторону Жени, упорно его не замечающего… периодически он переглядывался с флегматично спокойным Гараничевым, прячущим слабую улыбку от мрачного Шипулина, и фыркал, когда в надежде поймать взгляд Алферова, Дима едва ли не выпрыгивал из собственных штанов. А еще Женя заметил, как хитро поглядывал его тезка то на Антона, то на Мартена, и судя по его заговорщическому виду, тот явно что-то задумал, и если Устюгов сейчас не ошибается — а он не ошибается, то думают они об одном и том же, а значит…       — Блять! — Выругался Фуркад на русском, когда увлекшись разглядыванием объекта «любви и страсти», не заметил развязавшийся шнурок, споткнулся об него и полетел бы аристократической мордашкой на пол, не стой перед ним Женя, на которого он и упал, тут же намертво в него вцепившись.       — Марти… блин… — Пропыхтел Алферов, тоже не ожидая таких теплых объятий от друга, который теперь повис на нем всей своей отнюдь не маленькой тушкой. — Я, конечно, тебя люблю и все такое, но ты все-таки не дюймовочка, а я не прекрасный принц, чтоб тебя ловить!       — Ты заноза в заднице, а не прекрасный принц, — недовольно фыркнул Фуркад, отдышавшись, — хм… — Задумался он, отстраняясь от него, но все еще держась за его плечи. На секунду показалось, что он поймал на себе чей-то взгляд из другого конца коридора. Но когда он посмотрел туда, тот, кто его интересовал, по-прежнему стоял спиной. — Может, показалось… — Пробормотал Мартен себе под нос и вспомнил любимый объект для стычек и цепляния. Он коварно усмехнулся и за шею притянул Женьку ближе к себе, почему-то подумав, что в этот раз его старания заметят. — И знаешь, что скажу? — Он наклонился так близко к нему, что теперь слышал, как бьется пульс под его сонной артерией. Женя посмотрел на него недоуменно, от неожиданности пока не пытаясь вырываться. Мартен принял максимально интригующий и заговорщический вид, явно рассчитывая на взгляды «публики» в лице, хм… если повезет, то сразу двоих. — Я согласен быть хоть великаном… — Голос француза упал до шепота. — Я тогда раздавлю одну букашку, что не останется и мокрого места, и все будут довольны!       И Фуркад, глядя на выражение лица Алферова, посмотревшего на него то ли как на пациента психиатрической больницы, то ли просто как клинического идиота… отпустил его и расхохотался, чем таки-привлек на себя внимание доброй половины коридора.       — Придурок. — Хмыкнул Женя, закатив глаза. О пропадающем актерском таланте француза он уже давно наслышан, но порой после таких сцен у него возникает желание зарядить лучшему другу промеж глаз.       Тот, на кого и была рассчитана игра Фуркада на публику, упорно не оборачивался, зато… краем глаза он заметил, как на них бросил мимолетный, почти равнодушный взгляд Шипулин, что заставило Мартена почти ликовать. Не то чтобы ему уж очень хотелось вызвать у него какие-то эмоции, но… собственно, почему бы и… да? Впрочем, Антон в этот раз вообще никак не отреагировал на ужимки бесящего его обычно до печонок Мартена. Только слегка скривил губы в привычной презрительной усмешке и тут же отвернулся. Чего не скажешь о Диме, по лицу которого было хорошо видно, что он мечтает сделать с провоцирующим треклятым французом… глядя на него, Устюгов веселился от души, не понимая, в чем, собственно, проблема — нравится тебе человек, так подойди к нему, и все! Какой смысл беситься издалека и ревновать его к каждому столбу, включая его лучших друзей? Если бы все было так просто, Женя… Антон же, к полудню похожий на тень самого себя, флегматично плевал на происходящее вокруг, включая давнего неприятеля и споры друзей, и мечтал, чтоб поскорее этот день закончился, чтобы завалиться наконец спать после бессонной долгой ночи и кучи наваленных на него заданий, что грозили накрыть с головой… но как назло, впереди еще две пары и тренировка, а Уле вряд ли сегодня их отпустит раньше, чем через три часа. И это значит, что вряд ли сегодняшняя ночь будет сильно отличаться от вчерашней. И это удручало Шипулина гораздо больше, чем весь Фуркадовский выпендреж вместе взятый.

***

      Чувствовал себя Антон преотвратно. Настроение было еще хуже. Во-первых, ужасно болели все мышцы, как будто накануне ночью он по меньшей мере разгружал в одиночку целый состав товарных вагонов, а утром еще пробежал кросс не менее 25 км с утяжелением где-нибудь в техасских пустынях в жару +45.       Вдобавок к этому дико раздражал вполне себе бодрый и счастливый (хотя последнее — спорный вопрос) Малышко, у которого никогда ничего не болело в принципе, даже после самой дикой пьянки накануне… его почти не мучило похмелье, а энергия била ключом изо всех щелей даже после самых тяжелых игр. Это не считая того, что Дима также является еще одним счастливым обладателем ускоренного обмена веществ, ест за троих, а то и четверых, обожает как русскую, родную кухню — привет оливье, пельмешкам со сметанкой, шашлыку, жареной картошечке с салом (и это в 3 часа ночи-то, самое оно!), блинчикам со сгущенкой, курочке, отбивным и котлеткам с пюрешкой (и это только то, что Дима назовет сходу)… так и техасскую — барбекю из всех видов мяса, ребрышки, копченые говяжьи колбаски, буррито и фахиту из курицы и говядины и так далее… в общем, как и многие из их окружения, покушать Малышко любит от души и с аппетитом. Вот только последствий от этого… правильно, 0 целых, 0 десятых. Можно это было бы списать на слишком неуемную энергию реактивного, как веник Малышко, который и на месте-то почти не сидит, и на тренировках его не заставить постоять дольше пары минут, он и на отдыхе у океана почти не загорает и не вылазит из воды (кстати, еще одна счастливая особенность Димы — даже в самое пекло не вылезая из воды и подставляя солнцу все, что только можно, вероятности схлопотать солнечный удар, обгореть или попросту сгореть… у него тоже ровно 0, будто в панаме родился), и спорт он любит во всех его проявлениях и даже лет 5 назад увлекся брейк-дансом — еще один способ выпустить бьющую через край энергию — казалось бы, откуда здесь взяться лишним килограммам, если все калории, попадающие в организм, тут же безжалостно сжигаются? Только вот что-то подсказывало, что дело тут вовсе не в порой не слишком адекватной активности Димы… и это неизменно вызывало зависть. Вот и теперь: после тяжелейшей тренировки Малышко в компании еще двух «длиннорогих» в лице Долля и Беатрикса бухал половину ночи, заявился в комнату часов в 7 утра, когда Антон, и без того почти не спав, уже еле волок ноги с пробежки, которую не имел привычки пропускать, наглотался энергетиков, принял холодный душ и… и собственно, все, теперь после двух подряд пар как огурчик, только с утра ноет, что не успел поесть и теперь усиленно ждет обед. Вот и в чем прикол, скажите?! Так после бара эти трое вторую половину ночи орали песни в караоке — о чем в красках свидетельствует сториз Жан-Гийома, а под утро еще посетили кальянную — в общем, ночь у парней была явно куда более насыщенной, чем у самого Антона. И если остальные парни из команды помимо самого Шипулина также походили на вареные овощи, то и дело жалуясь на «озверевшего» Уле и ноющие мышцы, только Дима только что на одной ноге не скакал и по потолку не ходил. То-то он теперь, будто чувствуя раздражение их капитана, старается спрятаться от его взгляда и даже не смотрит в его сторону…       Ну, еще одним исключением можно с натяжкой назвать Устюгова. Правда, в отличие от Димы, таким неуемным аппетитом Женя не страдает, впрочем, как и повышенной активностью, но вот похмельем он тоже не мучается — попросту потому что он практически не пьянеет (в отличие, к слову, от того же Малышко, которому в больших количествах вообще лучше не пить, т.к. у него ко всем «приятностям» еще и развязывается язык и он может разболтать лишнего, впрочем… об этом позже), а после тяжелых нагрузок мышцы у него болят чуть ли не вполовину меньше, чем у других, попросту потому что он физически более крепкий, чем большинство, и ему многое дается легче, чем другим, даже того же Димы.       Вот и сейчас… вертлявый Малышко только что на стену не лез, пожирая глазами стоящего недалеко от них Алферова, который с какого-то хрена бросил уже несколько любопытных взглядов на Антона, то и дело усмехаясь и что-то говоря Мартену с видом заговорщика в революцию, и Шипулину даже знать не хотелось, о чем они говорят — он не смотрел в их сторону, попросту потому что в силу его состояния было не до них, но чувствовал спинным мозгом; а у Димы же вечный двигатель и шило в одном месте, и это при том, что он, в отличие от Шипулина, не спал вообще… как, блять, это работает?! И его чересчур бодрый вид и льющаяся через край энергия, при том, что он сам чувствовал себя уже остывшим трупиком, мягко говоря, раздражали. Женя же, судя по его виду, тоже на усталость и больные в мышцах конечности даже не думал жаловаться, а уж тем более на похмелье — да и скорее всего с Гесснер накануне им было не до попоек, мягко скажем, поэтому Устюгов был вполне трезв, как стеклышко. И этому тоже хоть бы хны…       Антон же чувствовал себя зомби. Как он и ожидал, Настя его раньше двух часов ночи не отпустила, и он параллельно ее болтовне даже успел порешать несложные тесты по энергоменеджменту и быстренько накатать конспект по французскому, заданный на пятницу… Успел проглядеть темы рефератов на право и даже пролистать чат их группы, чтобы просмотреть, какие темы уже взяли одногруппники, чтобы не повторяться. А вот с Сереной и ее заданием выходила запарка. Но не говорить же было об этом Насте? На самом деле они по телефону говорили не так уж часто, обычно ограничиваясь перепиской, голосовыми сообщениями и иногда видео-сообщениями. Но это был как раз тот случай, когда у Насти резко оказалось миллион поводов для звонка любимому брату, миллион новостей, о которых всенепременно необходимо рассказать здесь и сейчас, и миллион слов в минуту, которые тараторила девушка, будто они до этого не разговаривали по меньшей мере полгода…       Началось все с их поездки с Симоном в Испанию. Как они попали на корриду в Малаге и успели там засветиться в техасских ковбойских сапогах и шляпах, сразу попав в ракурсы и объективы всех камер… а затем еще сфотографировались со всеми желающими с техасским флагом. И на самом деле это было даже забавно — немец и русская прославляют независимый штат в составе США, ранее бывший территорией Мексики и колонией… Испании.       Потом они поехали в Мадрид. Пока Устюгов и Гесснер транзитом из Франции летали на футбол в Нью-Мехико, чтобы посмотреть на Реал, Симон и Настя спокойно поймали их дома, в Мадриде, на родном стадионе, когда к ним приезжала Валенсия. Так они еще умудрились пробраться к ним в раздевалку, пользуясь тем, что, как оказалось, о хоккее в Испании тоже имеют представления, и немца — одну из звезд НХЛ и Далласа — там все узнали, а потом еще, выловив Черышева — воспитанника Королевского клуба и ныне игрока Летучих мышей, выросшего в Мадриде, который с командой остался в столице Испании еще на день, гуляли с ним по городу — Денис провел им своеобразную экскурсию по интересным местам, охотно рассказывая обо всем, что знает, показал несколько любимых заведений, а под конец обменялся с Симоном футболками с автографами и номерами — как оказалось, как и многие русские, за хоккеем он следит с самого детства, а Шемпп в СА один из его любимчиков. Настя была в восторге. А затем они умудрились попасть на закрытую вечеринку в одном из элитных клубов с самим Реалом и кое-какими парнями из баскетбольного клуба, а затем угодить в небольшое чп — когда кто-то из парней курил в туалете и сработала пожарная сигнализация, а наутро об этом пестрели все хроники…       Затем они переместились в Бильбао и сразу же угодили на сиесту — ежегодный большой праздник с театральными постановками, музыкой, танцами и его символом — куклой-чучелом, именуемой в народе Марихайей (переводится как «танцующая толстушка»). Подружившись с молодой семьей итальянцев, проводящих там медовый месяц после недавней свадьбы, ребята оттянулись по полной… приняли участие в уличной постановке, где Настя даже исполнила главную роль (!), нарядили Симона в чучело куклы, танцевали в национальных нарядах, едва не запустили фейерверком кому-то в окно, пару раз заснули прямо в парке на лавочках, там же перекинулись парой слов с ведущим Орла и Решки — бедняге, в отличие от его коллеги, снова достались 100$ и вместо номера люкс в самом дорогом отеле города перспектива спать прямо на улице, к чему, в общем-то, они уже привыкли. И в довершении всего Настя устроила в каком-то магазине скандал, что уж ей не понравилось — непонятно, только вначале за публичный дебош владельцы магазина грозили вызвать полицию, но то ли Симон был очень убедительным, то ли хозяева просто еще одни его фанаты, но в итоге они всем скопом извинялись перед своенравной русской, предложили кучу весьма приятных скидок, а пару вещей вообще отдали задаром. Друзья их после этого закидали немца восторженными комплиментами, сам Симон скромно потуплял глазки, а Настя заявила, что теперь она обязательно возьмет его с собой в Турцию — где умение торговаться и выбивать себе значительное снижение цены будет просто на вес золота. И это вдобавок при том, что немцы считаются довольно экономным и даже скупым народом, не любящим растрачиваться направо и налево…       И уже почти под конец отпуска они попали в Буньоль — на знаменитый праздник Томатины, проводимый каждый год в последнюю неделю августа и куда стандартно съезжается огромная толпа желающих поучаствовать из самых разных стран. Симон, конечно, поначалу ворчал на столь «возмутительное расточительство» продуктов, но затем на самом фестивале Настя с лихвой «отомстила» жениху, в буквальном смысле закидав его помидорами… на самом деле, несмотря на то, что само «сражение» длится совсем немного, но там бывает от души весело. В заключение праздника в городе проходят красочные салюты, а люди постепенно перемещаются праздновать в кафе и рестораны, у многих из которых есть открытые площадки и музыканты выступают в живую. Конечно, живой музыкой после Остина — негласной «мировой столицы живой музыки» — народ, проживший там продолжительное время, вряд ли удивить, но вот уличные танцоры в традиционных ярких нарядах, исполняющие страстное фламенко и чувственное болеро… да под испанскую утробно-нежную гитару… в общем, не оставят равнодушными никого. Со слов Насти, надо отметить — довольно боевой, решительной, сильной и независимой дамы, когда они танцевали медляк как раз под такую гитару в умелых руках виртуозного музыканта, которого можно было смело назвать волшебником — расчувствовалась даже она. А когда они вернулись в Даллас, тут же написала длинный, слезливо-драматично-эмоциональный пост в своем блоге, названный лаконичным «Под испанским небом» — с отсылкой на старенькую любовную русскую песню.       Антон был искренне счастлив за сестру, что она нашла абсолютно «свое», да еще и по сути 2-в-1 — Симон ее соулмейт. И насколько, как ему казалось, они подходят друг к другу — властная, жесткая, решительная Настя, которая за словом в карман не лезет, не зря же она закончила журфак, да еще и физически может по щщам надавать — она с детства выделялась среди девчонок, а несколько раз даже за Антона ходила разбираться, и на районе ее боялись; и мягкий, тактичный, понимающий Симон, часто ей во всем уступающий и спокойно соглашающийся важные вопросы доверить решать невесте. Антон невольно улыбался, слушая рассказы об их маленьких приключениях, искренне хохотал над инцидентом в магазине и совершенно несносной способности сестры устраивать скандал из ничего…       (надо отметить, тут она ему чем-то напомнила Мартена — это вредный и порой совершенно невыносимый француз спокойно устроит разборки, потому что ему принесли «не того цвета» суп, наорет на бедную официантку, в номере отеля потребует перестилать постельное из-за мифической пылинки и заменить мыло из-за «специфического», по его мнению, запаха, и это при том, что оно яблочное… да и вообще Фуркад происходил, пожалуй, из самого ужасного для сферы обслуживания типа клиентов, которые придираются абсолютно ко всему, устраивают на ровном месте скандалы, пишут гневные отзывы и портят всем кровь — вот иногда Антону казалось, что Мартен и Настя из одного теста, впрочем, он тут же отбрасывал эти умозаключения — все же сравнивать родную сестру и человека, который портит ему кровь вот уже больше трех лет — совсем уж зашквар)       …позавидовал мысленно и вслух их встрече с Реалом и тому, что они посетили Томатину — один из самых популярных праздников в Испании. Со слов Насти, она влюбилась в эту страну и теперь их медовый месяц она хочет всенепременно провести именно там. Другое дело, что свадьба у них в декабре следующего года и Симона никто не отпустит дольше, чем на пару дней — все же любовь любовью, а хоккейный сезон в НХЛ по расписанию, да и у лыжников насыщенный календарь, начиная с ноября, но все же сам медовый месяц они решили таки-перенести на лето, а зимой слетать в Испанию хотя бы на пару дней, если выдастся возможность. И даже если это будет в конце декабря, сразу после свадьбы — Рождество в Мадриде или Барселоне это настоящая сказка, да еще и связанная с таким важным событием в жизни… конечно, это запомнится на всю жизнь.       Но когда пошли вопросы аля «Тоша, как ты думаешь, какая прическа мне больше пойдет — эта или вот эта?», «а букет? как тебе вот этот?! интересно, кто его поймает? хоть бы Дашка или Кайса, они последние в девках остались, эх», «Тош, а как тебе вот этот цвет для платьев подружек невесты? пойдет или слишком ярко? хотя, наверное, слишком ярко… а тебе как кажется?», «Тош, а он меня точно любит? он не передумает? а то я что-то переживаю»… Антон стушевался. В какой-то момент ему захотелось взвыть.       «Боже, Настя… да я-то откуда знаю, какая тебе прическа подойдет? Я в этом вообще не разбираюсь! Для меня ты и лысая будешь красивой, я думаю, для Симона тоже… но это ведь твоя свадьба, и только тебе выбирать! А про букет невесты вообще вопрос не по адресу… мне что ли его бросать (упаси Боже)?! У тебя же столько подруг, одна уже замужем, ну так и советуйся с ними, я-то здесь причем? Для меня они все одинаковые… только вот боюсь, если я ткну пальцем в один из них, тебе все равно не понравится. Так и нафига тогда тебе мое мнение в этих вопросах? А уж кто его поймает… тем более не по адресу, пусть хоть все незамужние подруги разом, лишь бы не я (упаси Боже (2)!). А если подумать, да хоть бы и Домрачева — может, тогда Женька наконец созреет, если, конечно, к тому времени он не остынет сам по себе… а вопросы любит-не любит вообще лучше задать Симону лично, но никак не мне. Но если хочешь знать мое мнение, то терпеть все твои заскоки, характер и еще много чего, уж прости, смог бы или очень терпеливый человек или очень любящий, так вот Симон это 2-в-1… и я уверен, он это тебе говорил неоднократно. Настя, пожалуйста, пожалей брата… мне изнасиловали мозг все кому ни лень, у меня на носу эта дурацкая работа для Серены и два реферата, один из которых, мать его, на пятницу! А еще реферат по праву, тему которого я даже не выбрал. А еще мне вставать через… 4 часа, а завтра, между прочим, четыре пары и тренировка! А я уже сейчас дохлый, как Ленин в Мавзолее».       Антона Настя отпустила только в 2 часа ночи, перед этим порядком испытав его нервную систему на прочность расспросами про свадебное платье и где его лучше приобрести — в свадебном салоне Прада в Мадриде, или замахнуться сразу на платье от Веры Вонг — мечта, пожалуй, всех девочек мира, которое уже точно будет у ее подруги и невесты Симона — брата Мартена — Жонель. Антон едва не ляпнул что-то вроде «Господи, Настя, да выходи ты замуж хоть в балахоне, кто вообще придумал тратить такую огромную кучу денег и усилий на свадьбу?!», но благоразумно промолчал, все же ссориться с сестрой, а потом выслушивать упреки от рассерженной мамы, младшей сестры и Симона лично очень неохота — и без них проблем хватает. В итоге в 2 часа ночи Настя таки-решила «серьезно поговорить» с Симоном об их чувствах, и Шипулин выдохнул, мысленно жалея беднягу — подобные разговоры, наверно, для каждого мужика то еще испытание, да еще и посреди ночи. Он вновь не кстати вспомнил Фуркада и мысленно злорадно пожалел ему такую же занозу в заднице (это он, конечно, любя), как Настя, чтобы по ночам спать не давала (а вот шиш ему: не в том смысле, что обычно вкладывают в эту фразу, а в самом худшем!), почаще вела задушевные разговоры про высокие и вечные, выносила мозг и активно испытывала на прочность его нервные клетки, а заодно и терпение… в тот момент Антон еще не знал, что подобные пожелания могут оказаться пророческими, возможно, даже слишком. И что стоит остерегаться своих желаний, а тем более в чужой адрес и с личной подоплекой… они могут к вам вернуться, и, ох, молите всех богов, чтобы потом коварная судьба неправильно не восприняла ваши пожелания как руководство к действию. Впрочем, об этом позже…       И вот в 2 часа ночи, вымотанный морально и физически, Шипулин наконец смог полноценно отдаться учебному процессу (если в его состоянии это было вообще возможно). Парни предсказуемо еще не вернулись, даже Гараничев еще где-то бродил, благополучно забив на учебу и очевидно надеясь, что в очередной раз выручит лучший друг… Антону рассчитывать, в отличие от них, было не на кого, поэтому вооружившись энергетиками и крепким кофе, он решил сначала взяться за более тяжелую артиллерию в виде доклада для Серены, чтобы не откладывать его напоследок, а за научную работу взяться уже завтра вечером, когда все задания на пятницу уже будут сделаны. Как он и ожидал, на это он потратил 3,5 часа. И когда последний листок был распечатан, аккуратно сложен в общую стопку, скреплен с остальными и убран в папку-скоросшиватель, за окном уже светало и нежно-розовым отливало рассветное солнце… чтение готового реферата Шипулин отложил на вечер, ибо уставший и выжатый, как долька лимона, мозг информацию воспринимать отказывался, и содержимое реферата он почти не запомнил. Около 6, когда Антон еще раз заставил себя доползти до душа и уже выходил оттуда, вернулся полусонный Гараничев и, не говоря ни слова, завалился спать… до 1-й пары оставалось чуть больше двух часов, но в понимании Жени 2 часа сна лучше, чем совсем ничего, а тем более, что первые пары у него должны быть у весьма лояльной Хенкель, которая очень тепло относится к их курсу, довольно редко их всерьез гоняет и в первые дни учебного года вряд ли станет помимо темы самой лекции их валить чем-то тяжелым, а то и вовсе разрешит спать прям на паре. Антон в очередной раз позавидовал, что у рекламщиков, журфака и телевизионщиков такие замечательные и лояльные преподы — вряд ли бы им Хорхлер или Гаспарин разрешили забить на пару и заниматься своими делами, а уж Серена тем более скорее удавится, чем позволит спать на ее занятиях, а уж что бы она сделала с Антоном, позволь он себе подобное… даже представлять страшно. В последующие 20 минут Шипулин таки-начал реферат по праву и даже накидал вступление, чувствуя, как мозг уперто цепляется за остатки уплывающего в объятия Морфея сознания, и решил отложить задание до вечера — пропускать пробежку даже в его нынешнем состоянии он себе не мог позволить.       Тело ужасно протестовало против новых нагрузок, казавшимися сейчас просто бесчеловечными, мышцы болели и каждый шаг давался с трудом, но Шипулин, сцепив зубы, все-таки выдержал нужные 40 минут на их маленьком, специально отведенном для пробежек, стадионе кампуса и поплелся обратно. Не сказать, чтобы пробежка его взбодрила, но несмотря на тягуче-ноющую боль в мышцах, словно одеревеневшие конечности и болящие колени, мозг все-таки немного проснулся. Антон уже подходил к комнате, когда уже на их этаже из-за поворота вышел вполне себе довольный жизнью улыбающийся Малышко, а где-то в конце коридора хлопнула дверь в комнату Беатрикса, с которым, очевидно, тот и вернулся с ночных приключений. Тому, что Дима вполне себе ровно держится на своих двоих, выглядит, как огурчик, даже не зевает и, судя по его виду, если не знать, где он был — не пил половину ночи как не в себя, а мирно спал в своей постели, Антон уже не удивлялся. Дима бодро пожелал другу доброго утра (доброго? доброго?!), окинул его сочувственным взглядом и первым вошел в комнату — но не досыпать последние полчаса, как могло показаться, а переодеваться и залить в себя новую порцию энергетика, запасы которого почему-то за ночь стремительно поредели. Пока Шипулин был в душе, в комнату вернулся и Устюгов, не сильно бодрый и то и дело зевающий, но еще более довольный и умиротворенный. И когда Антон в третий раз за ночь вышел из душа, надеясь еще немного проснуться, друзья и поднявшийся Гараничев, полностью одетые допивали кофе и ждали его, и судя по их довольным рожам, даже явно не выспавшегося Жени, у них, в отличие от Антона, точно было все хорошо, ничего не мучило и груз домашних заданий на плечи явно не давил.       — Тоха, ты похож на труп, вот что я тебе скажу, — зевнув в очередной раз, резюмировал Устюгов и разом осушил остатки американо в своей кружке. — Я бы на твоем месте остался здесь и до вечера спал. Тренировка все равно аж в 6 часов, так что…       Шипулин смерил его уничтожающим взглядом и ничего не ответил. В отличие от этих разгильдяев с весьма лояльным преподавательским составом, приятными привилегиями от деканата из-за их игры за Лонгхорнс и периодическими отсрочками сдачи заданий, Антон себе позволить прогуливать пары не мог от слова совсем. Помимо того, что за каждым его перемещением в стенах этого Вуза, как коршун, следит Серена, которая с 1 курса так и ждет малейший повод, чтобы его отчислить и как можно сильнее подпортить ему жизнь, а с ней и сложенную за несколько лет безупречную репутацию, он еще и староста факультета и капитан команды, отличник и лучший студент курса, пример для молодняка и опора преподавателям, которые точно знают, что на него можно положиться и что он не подведет. А это ведь ответственность… разве может он позволить себе так легкомысленно забить на учебу и делать то, что ему хочется, после 3-х лет безукоризненного поведения и идеальной репутации в глазах как преподавателей, так и студентов? Порой он ощущал, как взятая на себя ответственность давит на плечи тяжелым грузом, и завидовал более беспечным друзьям, которые никогда не парились из-за успеваемости, с легкостью прогуливали пары и отрывались на полную катушку, считая, что учеба в университете — самое веселое время в жизни и от нее нужно брать по максимуму, а не сидеть часами за скучными учебниками. Увы, но честолюбивый Шипулин, даже если бы очень хотел, согласиться с ними не смог… и глядя на друзей, в очередной раз тяжело вздохнул — вот почему у него все не как у людей? Или… может, это у людей все неправильно? Ведь в университет идут, чтобы учиться, получать знания. Тогда что с ними не так? Или… все-таки с ним? Он посмотрел на вполне себе бодрого Малышко, взахлеб рассказывающего парням о ночных приключениях, на лице которого реально не было ни следа (!) ночной попойки, на лениво жмурящегося на солнце Устюгова, похожего сейчас на большого сонного кота — только что усы не отрастил и на длинных пальцах нет мягких подушечек, на рассеянно улыбающегося друзьям Гараничева, в мыслях явно пребывающего где-то далеко, либо еще попросту не проснувшегося, и… снова вздохнул — нет, видимо, все-таки это с ним что-то не так, это у него не все дома походу, раз он никогда еще за весь свой 21 год не мог позволить себе просто расслабиться и радоваться жизни, а все время только и хотел доказать окружающим и себе, чего он стоит. Только вот зачем? В начале первой пары Антон философски подумал, что хуже все равно быть не может, поэтому стоит только потерпеть до вечера, кое-как впихнуть в себя нудный реферат для Серены, хотя бы частично, и завалиться наконец спать, все остальные задания отложив хотя бы на выходные. Но только кто ж знал, что понятие «хуже не будет» весьма относительно и границ в принципе не имеет? Энергетики и кофе уже не лезли…       К концу второй пары корпоративной аналитики Шипулин ощутил себя Лениным в мавзолее — вроде тушка еще целая, даже вполне себе похожа на Владимира Ильича, то есть Антона Владимировича, при жизни, одета в привычные шмотки, начищена-наглажена-побрита… а вот внутренности, включая мозг, будто вынули и заспиртовали где-то в лаборатории в баночке, для изучения. Как он и предполагал, Хорхлер и не подумала их пожалеть в связи с началом года и задала громоздкое, трудоемкое эссе и учить три параграфа, на которые при написании и надо опираться. А еще недвусмысленно намекнула, что ответы на «некоторые вопросы экзамена» стоит искать не в учебнике, а в специальных книгах, которые, как чуял Шипулин, в библиотеке хрен найдешь, в электронной так тем более, только вот от подготовки к экзамену это ничерта не освобождает. Уставшие мышцы даже после сидения на стуле двух пар подряд беспрестанно ныли и ужасно мешали сосредоточиться, засыпающее сознание потихоньку уплывало и не уснуть к концу второго занятия стоило огромных трудов. Вдобавок сильная жара, к которой вроде бы и привык за 3 полных года в Техасе, но все равно, видимо, за два месяца в прохладной Канаде успел от нее отвыкнуть… атласная рубашка противно липла к телу, ее тесный ворот на горле казался удавкой, а кожа под плотной тканью быстро взмокла от пота — еще одна негативная сторона в пребывании вечным отличником и перфекционистом, тебе надо соответствовать своему же созданному образу аля Джеймс Бонд 24/7, а тем более когда касается внешнего вида. И глядя на парней, одетых в легкие футболки, майки, шорты, рваные джинсы и спортивные штаны, снова становилось завидно (который раз за день?).       После второй пары, когда мечты о долгожданном спокойном сне хотя бы часов 7-8 оставались едва ли не единственным осмысленным осознанием, Антона в коридоре поймала Алекс — аспирантка, а по совместительству их куратор, получившая их группу сразу же после окончания университета, когда они только поступили, и их преподаватель по английскому, и он уже на подходе знал, что ничем хорошим это не закончится. И верно… к более менее привычному для него заданию, как старосте факультета — заполнить табели на все группы потока, добавилось куда более мозгоебное — перебрать все прошлогодние журналы, рефераты, табели с отметками о посещениях и подготовить их для сдачи в архив, и вот это грозило отнять у него времени едва ли не больше, чем вся работа для Серены вместе взятая. А ведь в потоке два старосты факультета, вторая — Ульяна Кайшева, староста финансистов, спросите — ее также нагружают? Ага, как же! Ведь она в группе поддержки их команды, а на поле девчонки проводят едва ли не больше времени, чем сами футболисты. И пофиг, что вообще-то Шипулин — их капитан! Никому это не интересно, Уля — умница и красавица, одна из отличниц курса, идущая помимо самого Антона на красный диплом, так еще старается на благо его же команды, поэтому от многих обязанностей старосты освобождена, что по его мнению, ужасно несправедливо! Что вообще за привилегии у всех, кому ни лень, кроме него?! Тарьей, Фуркад, Алферов — т.н. университетская «элита», им позволено не только не ходить на занятия, а еще и сдавать едва ли не в половину меньше, чем остальным, а многие хвосты-долги им попросту прощают! И да, можно сказать — ну у них же хоккей, куча тренировок, выезды, тяжелый сезон — причем гораздо тяжелее, чем у футболистов, и все такое… но только помимо них в их университете учится еще много профессиональных спортсменов, и далеко не у всех из них есть такие привилегии и освобождения от занятий! То же можно сказать о Гесснер и других девушках — попавшие в группу поддержки всегда были избранными, и к ним почти все преподаватели традиционно относятся очень лояльно, ведь эти девушки — краса, гордость и лицо университета. В избранные также попали и друзья Антона, ко всему прочему учащиеся на одном факультете коммуникаций, где все преподаватели очень лояльные и понимающие, многие среди студентов вообще как «свои», особенно кто недавно и сам окончил Вуз, всегда пойдут навстречу и помогут, а на зачете или экзамене еще и все сделают, чтобы вытянуть студента к хорошей оценке даже при откровенно слабом ответе… уж чего говорить об их декане — Лаура просто мировая женщина, пользующаяся у своих огромным уважением, рекламщики и журналисты ее особо любят, у них и процент отчисляемых стандартно самый маленький по университету. Только вот Антону легкая жизнь и на халяву полученные «зачтено» и «отлично» почему-то никогда не доставались.       И к перерыву между 2- и 3-ей парой Антон реально почувствовал себя трупиком. И это еще счастье, что за эти полдня он не попался на глаза Серене — кто его знает, какая вожжа ей в этот раз попадет под хвост и чем это обернется для Шипулина, который и без этого уже как зомби? А ведь идет только второй день занятий…       Вдобавок бодрый и довольный вид друзей, как бы ни кололи его за это угрызения совести — удручал. И без этого не обремененного кучей заданий Малышко со 2-й пары вообще отпустили, и Дима в компании Беатрикса и Бирнбахера провел в ближайшей от университета кофейне, облюбованной ими еще на 1 курсе, успел посмотреть фильм на планшете одного из парней и второй раз позавтракать и, не считая его в принципе постоянных стенаний на любимую тему Алферов-и-почему-он-не-обращает-на-меня-внимание, был вполне доволен собой и радовался жизни. У Гараничева добрая Андреа всю первую пару расспрашивала группу о том, как ребята провели лето, что растянулось на добрый час, а оставшиеся полчаса рассказывала, как они с семьей съездили в Японию. А после лекции подошла к Жене и сказала ему по возможности найти время и подойти к ней, чтобы она помогла ему с заданием — как уж очень хороший и скромный мальчик, который вдобавок почти никогда не доставляет проблем, Гараничев пользовался у Хенкель особым теплым расположением, чем бессовестно пользовался все 3 курса обучения, разумеется, не считая это чем-то плохим — ведь он же не специально притворяется таким, чтобы его жалели и помогали… оно как-то все само выходит… кхм. И судя по мечтательному виду Гараничева, мысли Жени снова ускакали в известном направлении на букву «Д», что ему об учебе-то еще думать, да еще и когда помогают? Устюгов же вторую пару на последней парте с приятелями читал новый выпуск Марвел про Росомаху и параллельно переписывался с Мири, о чем свидетельствовали его периодические, украдкой брошенные на экран его телефона взгляды, где были открыты пара ее особо «интересных» фотографий… Антон устал злиться на этих балбесов — что с них взять? К тому же они уже не маленькие дети, им всем уже по 20 годочков стукнуло, чтобы их еще можно было уму-разуму учить. И только выбитое окно в соседнем корпусе и напоминало о том, что это, в общем-то, все равно бесполезно…       Но вот бросаемые на него взгляды Алферова удивляли. И если бы Шипулин не был выжат настолько, что тело с трудом слушало мозг, глаза с трудом оставались открытыми, а мозг и сам уже почти не слушался, сохраняя четкой только единственную мысль — спать! То бы всенепременно обменялся с насточертевшим ему французом парой злобных взглядов, а то и парочкой особо ласковых, предназначенных только для Его Высочества, как это у них происходило все три года учебы. Но сил на пререкания не было. Желание ругаться и даже от души послать Марти в долгое пешее эротическое также помахали ручкой и испарились… только любопытство, как следствие все еще слабых, посылаемых в мозг сигналов, кольнуло куда-то под лопатки. Он вспомнил хитрые, странные взгляды, бросаемые на него Женей в аэропорту, и недовольное лицо Мартена, когда тот ему потом что-то выговаривал. Вот и сейчас… впрочем, это был случай, когда из уставшего, выжатого, как губка, мозга улетучилось даже любопытство. В голове только промелькнуло ленивое: «интересно, о чем они говорят? Хотя нет… не интересно, наверняка ни о чем хорошем. Впрочем, пофиг», и Шипулин отмахнулся от своих мыслей. Как и от мельком пробежавшего в мыслях осознания, что тонкая водолазка Мартена, сидящая на нем в облипку, наверняка на ощупь почти не скрывает рельефный торс, и если коснуться его живота кончиками пальцев, то можно почувствовать под тонкой тканью кубики пресса, и…       Шипулин настолько ужаснулся собственным мыслям, что на мгновенье даже проснулся, почувствовав себя полностью бодрым. Не удержавшись, он все-таки бросил взгляд в сторону стоящих не далеко от них парней и… тут же столкнулся с двумя парами глаз — улыбающегося Алферова, как раз в этот момент пихнувшего Фуркада локтем в бок и что-то сказавшего ему, кивком головы указав на Антона, окончательно его смутив — блять, вот какого хрена они о нем говорят (а это становилось очевидным)?!; и тут же поморщившегося Мартена, но как-то лениво, нехотя что ли, будто он об этом слышал уже десятки раз. Женя смотрел хитро, на губах его бродила лукавая ухмылка, а в глазах плескалось откровенное любопытство и какое-то странное предвкушение… Антон сглотнул — вот же блять. Что самое хреновое — похожая ухмылка красовалась сейчас на лице у Устюгова, и даже при том, что они за эти пару минут не обменялись ни единым взглядом, выглядели со стороны они как еще те заговорщики. А если учесть подколы Жени, начиная с середины прошлого года, к которым иногда присоединялся и Дима, а еще реже даже более тактичный Гараничев, то даже представлять страшно, что задумали эти двое! Бросив на него последний заговорщический взгляд, Антон готов был поклясться! — Алферов подмигнул ему, похлопал Мартена по плечу и ушел в другой конец коридора — вот-вот должна была начаться 3-я пара… Фуркад закатил глаза и что-то негромко крикнул вслед другу, но тоже как-то вяло, будто машинально, затем напоследок окинул Антона мрачным взглядом и зашел в открытые двери большого лекционного зала, напротив которого эти двое и стояли последние 5 минут. Адекватно воспринимать последнюю сцену и без этого уставший мозг Антона отказывался.       Будто очнувшись, он увидел, как на него во все глаза пялятся друзья, Женька слегка удивленно, Устюгов с откровенной насмешкой, а Дима даже, кажется, обиженно. Затем он вспомнил треклятую водолазку Марти и штаны в обтяжку, настолько плотно сидящие к коже, что даже заявись Фуркад голым (а уж этому-то ума хватит, Шипулин в этом не сомневается), так продемонстрировать длинные ноги и подтянутый зад не получилось бы даже в этом случае… вспомнил последний взгляд, брошенный на него Алферовым — то ли в душу смотрит, то ли просто прикалывается — непонятно, но блять! И понял, что кажется, он не спал слишком много. Ну не может все это дерьмо происходить с ним одновременно!       Антон решает, что еще немного и он чокнется, быстро сует свой нетбук и стопку журналов, выданную ему куратором, в руки ошарашенного Гараничева, пробурчав себе под нос что-то вроде «подожди меня, я за кофе, я быстро», и идет в сторону кафе — хочется думать, что проблема в недосыпе и горе свалившихся забот прямо в самом начале года, раз ему в голову лезет такая дурь… он просто не спал более суток, и поэтому его вымотанный мозг вот таким идиотским способом решает намекнуть, что отдохнуть тебе надо, Антоша, а то все о России команде думаешь, да об учебе, да о друзьях-балбесах, которым на все пофиг, а о себе любимом кто подумает? м?! Он просто устал и заколебался. Вот сейчас он выпьет еще пару стаканов крепкого кофе, взбодрится и перетерпит еще две чертовы пары, тренировку и даже доклад Серены, и завтра, наконец выспавшись… в общем, мир снова станет нормальным.       Устюгов, посмеиваясь и глядя в сторону ушедшего Шипулина, который впервые за 4 курса учебы наплевал даже на грядущее опоздание, ушел первым — занятие у их группы на 4 этаже, а он по дороге еще хотел заглянуть к Мири — ее лекция этажом выше; следом ушел и Дима, не переставая про себя возмущаться и бурчать себе под нос, обиженно поджимая губы под сочувственную улыбку оставшегося Гараничева. Женя не хотел совать нос в «дела сердечные» друзей, где сам черт ногу сломит и убьется, но долго оставаться в стороне, как он уже видел, вряд ли получится. Дожидаясь Антона, он мельком подумал, что в их взглядах с Мартеном друг на друга действительно что-то есть.       А если не станет?       А вот у него пока, ах и увы, в отличие от друга, никаких сдвигов не намечается. Но то ли еще будет?

***

      — …а я тебе говорил уже миллион раз, если ты не хочешь двойного убийства с отягчающими, то отстань уже наконец от меня со своим Шипулиным и лучше объясни, как вот эту хреновину начертить в разрезе, я ничерта не понял, а ты в этом шаришь, — морщится Мартен и уже на середине лестницы, ведущей к столовой, останавливается, достает свою тетрадь по инженерной графике и показывает Алферову набросок какой-то детали, которую следовало начертить на формате А3.       — Что там? — Женька заглядывает ему через плечо, стоя полубоком. — А, это же цилиндр паровой турбины, это легко, — едва взглянув на набросок, резюмирует он, — вот здесь будет одна проекция, здесь вторая, вот тут разрез, здесь перекладина, тут… — Показывает он на листок в разные его точки с таким видом, будто повторяет таблицу умножения. Фуркад заморгал на него глазами с несколько ошарашенным видом. — Если хочешь, я тебе сам начерчу, тут делов-то максимум на часа полтора. — Алферов возвращает Мартену листок и хмыкает. — И вообще, не переводи тему! — Он недовольно цокает языком и тыкает пальцем другу в плечо. — Я видел, как вы…       — Боже, когда тебе уже надоест? Всю плешь проел, честное слово, — ворчит Фуркад и убирает листок в папку, они по-прежнему стоят посреди лестницы, благо, что пара только-только закончилась, еще большинство сидит в аудиториях и никто их не сбивает с ног, несясь на долгожданный с утра прием пищи, — если бы я кого-то себе выбирал, — его голос становится задумчивым, он оглядывается по сторонам и его взгляд останавливается на Жене, — я бы, наверное, выбрал кого-то, похожего на тебя. Или…       — Я в единственном экземпляре, брат! — Фыркает Алферов, хлопая его по спине. — Но вспоминая тот наш разговор, хм… — На его лице на мгновенье проскальзывает задумчивое выражение, но тут же сметается, как паутина. — Я тебя, Марти, конечно, люблю и все такое и в другой жизни замутил бы с тобой, но в этой… — Тут сзади них раздается оглушительный грохот, как будто кто-то что-то роняет, оба вздрагивают. — …Антоше дорогу переходить не буду, прости. Поэтому передам тебя в его добрые, заботливые руки и с чистой совестью…       — Вот бы тебя в чьи-нибудь отдать, чтоб ты наконец перестал нести эту чушь и сватать меня с моим врагом, — недовольно ворчит Фуркад, и оба оборачиваются.       — Рукожоп ты, Димон, давно тебе говорю, — ухмыляется Устюгов, пока выронивший все свое добро в виде планшета, пары учебников, телефона и блокнота Дима спешно собирал это все у самого основания лестницы.       Судя по его покрасневшему лицу, мелькнувшей на нем досаде, смешанной с обидой, и ехидной ухмылке Устюгова, последние пару реплик парней они оба хорошо слышали. Заметив, что на них обернулись, Женя подмигнул тезке, бросил быстрый хитрый взгляд на Мартена и натянул на лицо сочувственную полуулыбку, которой, впрочем, зная его, верить не стоило.       — Все живы? — Хмыкает Алферов и, заметив взгляд Жени на Фуркада, прячет ухмылку у того на плече.       — Вроде все, — кивает Устюгов, — но вот насчет его планшета я бы не был так уверен, — замечает он с сомнением, посмотрев на треснувший посреди экрана гаджет Малышко, так неудачно упавший стеклом вниз. — «Но если мы думаем об одном и том же, то я не против это обсудить», — мысленно добавляет он, что так и написано на его хитрой, заговорщической мордахе, что, конечно, не укрывается от внимательного взора Женьки.       — Ну, если все… — Фыркает тот и, еще раз подмигнув тезке, кивает недовольно поджавшему губы Фуркаду, от которого их переглядки, как и от Шипулина, тоже не укрылись. — Пошли, Марти, нас ждут великие дела! — Он вцепился в локоть француза и буквально потащил за собой вниз по лестнице, мысленно сделав пометку поговорить с Устюговым о назревающем плане позже. — Но сначала обед. Как там в песне было? Мы в лагере пели… Раз-два, мы не ели, три-четыре, есть хотим! Открывай скорей двери, а то повара съедим… — Бодро пропел он. Мартен посмотрел на него, как на идиота. — Ты что, в лагере никогда не был? — Искренне удивился Алферов под озадаченный взгляд француза. — Ну и зря! Весело было! И вообще…       Пока Устюгов продолжал о чем-то бодро вещать, то и дело переходя на подколы аля «ну ты бы еще сам упал к его ногам, чтоб наверняка», «болван ты, Димон, и не лечишься, ну разве не понятно, что твой метод «как в его глазах выглядеть, как полный дебил» не работает?», «еще немного, и он даже посмотрит в твою сторону, уверен! правда, я не уверен, что он при этом не покрутит пальцем у виска, но начало будет положено…», Малышко насупленно молчал и на подъебки лучшего друга никак не реагировал. Из его головы не выходили слова Жени.       «…и в другой жизни замутил бы с тобой, но в этой Антоше дорогу переходить не буду, прости. Поэтому…»       То есть что же выходит? Что он все-таки думал в сторону Мартена, пусть и в теоретическом ключе?       «Я тебя, Марти, конечно, люблю и все такое…»       А вот сейчас было не фига не смешно. И то, что в контексте это наверняка звучало как «по-братски», ничерта не успокаивает…       «Антоше дорогу переходить не буду, прости. Поэтому передам тебя в его добрые, заботливые руки и…»       То есть не только они заметили, что между Антоном и Мартеном определенно что-то есть. Наверно, это должно внушать оптимизм и надежду в лучшее — ведь Женька сам нацелен их свести, судя по обрывкам их разговоров, переглядок с Устюговым и недовольной физиономии Фуркада. Но только вот из его же слов выходит, что у него нет видов на Марти, вовсе не потому что он ему не нравится — если так подумать, он нигде этого не опровергал (!), а потому что не хочет «переходить дорогу Шипулину». Как вам такое, м?       Загрузился Дима до самой столовой, очнувшись только тогда, когда они, набрав еды, сели за их общий столик у окна, который облюбовали еще на 1 курсе. Малышко бросил взгляд сначала на сидящих в нескольких рядах от них парней, к которым привычно подсел Лукас и уже что-то увлеченно рассказывал, активно жестикулируя и размахивая руками, включая ту, в которой держал вилку, грозя заехать кому-то в глаз (впрочем, судя по недовольной физиономии Мартена, не сказать, чтобы он был ему рад), затем посмотрел на хмурого Антона, который после трех пар стал похож на злобное Кентервильское приведение, только цепей не хватало… и вздохнул. Он подумал, что, наверно, и правда было бы неплохо попытаться их свести. Конечно, оба поначалу будут сопротивляться, бросаться еще больше и на друг друга, и на них, огрызаться и все такое, но… по крайней мере так он будет уверен, что между ними с Женей точно ничего нет. А вот нравится это самому Антону, а тем более Фуркаду, чье мнение его вообще должно волновать в самую последнюю очередь — уже другой вопрос. Да и вполне вероятно, что если Шипулин увлечется новыми отношениями и грызней с Марти уже в другом ключе, то будет меньше уделять время учебе и куче обязанностей, что на него взвалили, а это тоже пойдет ему на пользу, а то уже реально на тень похож! И ведь это только второй день занятий! Что же будет дальше? К сессии вообще станет нервным, точно на людей станет бросаться… а если они снова провалятся в университетском кубке, то вообще с катушек съедет. А оно им надо? Не надо. Поэтому надо Тоху спасать. Последнее умозаключение подбодрило Диму, и за обед он принялся уже более повеселевшим, впрочем, чего не сказать об Антоне, который едва не засыпал на ходу.       И не сказать, что сам Антон будет очень счастлив от того, что коварная судьба ему приготовила дальше… только вот разве его спрашивали?

***

      «Раньше я говорил, что живу гонками по четверть миль за раз. Наверно, поэтому мы и были братьями. Потому что ты тоже так жил… Где бы ты ни был — всего за четверть мили или на другом краю света, ты всегда будешь со мной. И всегда будешь моим братом»       Стритрейсинг. Опасные и нелегальные коммерческие гонки, перекочевавшие в Америку из Англии и с которыми правительство США активно боролось, запретив их во многих штатах и в некоторых случаях при поимке отправляя за решетку даже зрителей. Естественно, как и все запрещенное, они только еще больше привлекали гонщиков и любителей экстрима. Что такое опасность, когда на спидометре стрелка подбирается к двумстам, в крови бьется адреналин, впереди дорога, а позади оставшиеся противники, которые и не противники тебе вовсе?       Конечно, эта его гонка отличается от всех предыдущих. Для него стритрейсинг остался в прошлом, когда на чаше весов перевесил хоккей и карьера в НХЛ, к которой он шел с самого детства, а перспектива остаться поломанным и повесить коньки на гвоздь в 20 лет как-то не привлекала. А он хорошо понимал, что даже для самого опытного гонщика, коим он еще не был в свои 18, когда был выбран Далласом под 1-м номером на драфте и отправлен набираться опыта в фарм, всегда есть довольно высокая вероятность, что следующая гонка станет последней. И если умереть на дороге он не боялся — погибнуть за рулем любимой машинки, как настоящему гонщику, веяло даже чем-то романтичным, а все погибшие гонщики в его понимании автоматически отправлялись в рай вслед за Полом, который как-то сказал: если когда-нибудь скорость меня убьет, не плачьте, потому что в этот момент я улыбался. Женя запомнил его слова. И конечно, его смерть в свое время шокировала его — ведь для него он был примером. На него хотелось равняться. Белая футболка и синие кеды, а на запястье тонкий браслет с аккуратно выведенном на нем по кругу: ты всегда живой, Брайан О’Коннор — как дань памяти кумиру и той самой гонке из второго Форсажа, когда франшиза еще была про гонки, а не боевиком на крутых машинах.       Для него гонки в свое время стали чем-то вроде воздуха. Открыв для себя мир стритрейсинга, он уже не мог остановиться. Когда ревет мотор, а уши закладывает от высокой скорости, а в крови — чистейший, опьяняющий адреналин, все остальное становится неважным. Он довольно быстро научился водить, впервые сев за руль отцовской Ауди в 13. А еще через год, на 14-летие, родителями был подарен Скайлайн — тот самый, и Женька был счастлив, как и все мальчишки-его ровесники выросший на этих фильмах и мечтающий когда-нибудь и самому ощутить вкус погони и эту мощь под капотом. А еще именно со стритрейсингом связаны его первые отношения. И вторые. И первая любовь…       Его звали Марк. Вечно хмурый, темноволосый, не улыбчивый паренек, ослепляющий какой-то холодной красотой и мрачноватым обаянием. Жене он первое время напоминал Мартена. В голову уперто лезли мысли: а что, если его симпатия к Марку — не более, чем попытка найти Марти в ком-то другом? Но эти мысли быстро отступили.       Мартен и Тарьей появились в его жизни, когда родителям окончательно стало не до него, а он сам все еще по-детски нуждался в семье. И у одного, и у второго есть и старшие братья, и младшие, у Бё еще и сестра, а Женя один, и отсутствие в семье хотя бы одного брата или сестры всегда остро им ощущалось. Нет, конечно, еще есть Полина — двоюродная сестра, к тому младше на 5 лет, но слишком уж они разные, слишком по-разному их воспитывали — предоставили самому себе одного и слишком носились со второй, потакая всем капризам, выполняя все ее желания, а в довершении еще и переезд дяди ради карьеры модели дочери в Канаду… они слишком чужие даже для двоюродных. В этих двух парнях Женя увидел «своих» и потянулся к ним, почувствовав родные души, чего он ни в ком раньше не мог разглядеть — до Марти и Тарьея у него не было близких друзей, закрытый характер и недоверие к окружающим делали свое дело, да еще и вечно занятые родственники не способствовали заведению друзей, от больших компаний он сторонился и вообще старался к себе никого не подпускать. У Марти оказалась схожая ситуация — слишком многое было поставлено его семьей на карту карьеры Симона и слишком возились с Брисом, когда Симон вырос и уехал покорять НХЛ, а он, как средний, вроде как и ни туда, и ни сюда — слишком взрослый, чтобы вытирать ему сопли, как «младшенькому», и слишком не зрелый, чтобы воспринимать его хоккейные амбиции в погоне за старшим братом всерьез. В друг друге они нашли поддержку и то самое, не доданное им от родни — внимание и веру, теперь каждый из них знал — он не один, и даже если семье на тебя пофиг (ладно, не пофиг, но в приоритете всегда будет кто-то более важный, чем ты, будь то семейный бизнес, единственная девочка в семье или старшие-младшие братья), есть человек, который в тебя верит, который о тебе думает и которому, если уж совсем припрет, ты можешь позвонить даже в 3 часа ночи перед важной игрой, чтобы сказать банальное: «я боюсь, у меня не получится», и чтобы в ответ услышать уверенное: «у тебя все получится, я с тобой». Ну, а Тарьей… это просто Тарьей. 80 килограмм солнца, позитива и жизнелюбия, к которому невозможно не тянуться. Женька видит в нем пример и вспоминает его, особенно когда кажется, что все плохо, и старший Бё неизменно — вслух или мысленно — ободряюще повторяет, что «все будет хорошо» и «продолжай в себя верить». Марти же зачастую нужен кто-то, кто вовремя скажет, что он идиот и «какого хрена ты вообще творишь, дурака ты кусок»; Женю он в большинстве случаев не слушает, слушать Симона мешают старые детские обиды, от которых пока не удалось избавиться, а вот Тарьей… это Тарьей. И когда уж хочется сделать глупость, рыжий норвежец становится для него этаким тормозом, да и за советом Фуркад чаще всего идет именно к нему. Но мысли о том, что у него может быть что-то к одному из них, у Жени отпали быстро. Слишком уж братской была эта любовь, чтобы мешать ее со всем остальным.       Марк же… он часто продолжал сравнивать его с Марти. С ним было спокойно, легко и можно было поговорить обо всем на свете. С ним можно было молчать, и эта тишина не давила на уши, а мягко обволакивала собой, давая насладиться обществом друг друга, или играть в приставку, или смотреть хоккей, или вообще делать что угодно, и было одинаково хорошо. Женя искренне считал тогда, что партнер может быть одновременно и другом, и это совершенно нормально. Именно Марк открыл для него стритрейсинг. С ним он учился водить и с Ауди довольно быстро пересел на более своенравный и быстрый Ягуар дядьки, с ним прошли его первые гонки в компании таких же зеленых пацанов, мечтающих о славе гонщиков. Они встречались два года, расстались мирно и по весьма прозаичной причине — переезд Марка с родителями в Австралию, его отцу предложили возглавить филиал их фирмы, и он не мог не согласиться. Они до сих пор общаются, Женя его считает одним из немногочисленных друзей. Он первым узнал о его помолвке с соулмейтом, первым поздравил с окончанием колледжа, с ним первым после Марти поделился волнением перед драфтом, и бывший парень тогда с уверенностью сказал: «ставлю 100 баксов, что тебя заберут первым, даже не смей сомневаться». Надо сказать, это помогло, и в ночь перед церемонией он уже не так нервничал и вместо двух часов нытья Мартену в трубку они поговорили всего 15 минут, после чего ему даже удалось уснуть.       Потом появилась Ясмин. И ее Женя уже ни с кем не сравнивал, потому что она не была похожа ни на одного из его знакомых и друзей. Если Марк походил на мощный, но надежный внедорожник, который прет вперед и которому почти не страшны аварии, а его водителю пострадать, то Яс напоминала быстрый, ужасно капризный и непокорный спорткар, в котором до конца не ясно — то ли ты им управляешь, то ли он тобой, а ты на водительском кресле кто-то вроде красивого манекена для съемок в красочном рекламном ролике. Как дикий и очень опасный зверь, хищник, для которого ты лишь добыча. Отношения с ней были как на вулкане — никогда не знаешь, когда рванет и тебя накроет с головой раскаленной лавой. Именно с ней Женя вышел из гонок с зелеными пацанами, его ровесниками, и попал к настоящим профи, где за какой-то год к 17 годам выбился в лидеры. Они часто гоняли вместе, и Ясмин всегда боролась до последнего, в каком бы состоянии ни была машина и она сама. Она научила его бороться до самого конца, она часто повторяла: «сдохни, но приди первым!», именно с ней он ощутил ту самую, опьяняющую эйфорию от гонки и чувства свободы, наплевав на правила и рамки, которых было достаточно за пределами авто. Именно с ней он осознал, на что шел безрассудный и безбашенный Брайан, примкнув к друзьям, которому было что терять. И ему хотелось также… за рулем его Скайлайна, за пару лет собранного им в настоящую мощную гоночную машину, которая легко позволяла ему соревноваться на трассе с гораздо более мощными и опытными гигантами, у него раскрывались крылья, а эйфория от победы перекрывала радость от всех его голов и побед вместе взятых на хоккейной площадке. В отличие от Марка, Яс категорически опровергла все его представления об отношениях, жестоко обрывая его детские иллюзии о любви и дружбе. «Не должно быть любви в дружбе и дружбы в любви» — принципиально считала бывшая девушка. Отношения должны пылать как огонь, страсть, романтика, чувственность, секс — им не место в дружбе, а в нормальных, здоровых отношениях в свою очередь дружбе также не место. Это как в гонке: все или ничего, третьего не дано. Не бывает полумеров. В какой-то момент гонки захватили его, отодвинув даже хоккей куда-то далеко в сторону. А необходимость в погоне и адреналине в крови, как и острая необходимость в Ясмин стали его постоянными спутниками, как наркотик, зависимость, от которой невозможно излечиться. Мартен не переставал в тот год его ругать, называя «безответственным идиотом, которому девчонка вскружила голову» и который забыл, к чему шел с 4 лет, выжимая из себя все соки на хоккейной площадке, невзирая на усталость, травмы и боль. И вот когда мечта об НХЛ и хоккейной славе замаячила совсем рядом — еще чуть-чуть и коснешься рукой, он уже заявил о себе, как талантливый и перспективный юниор, способный встать в ряд с великими и забраться на хоккейный олимп… это все резко стало не нужно. Потеряло свою привлекательность и смысл за это бороться. Был только он, накаченный азотом Скайлайн, сумасшедшая скорость и бьющийся адреналин под кожей, и Ясмин, дурманившая голову и кровь сильнее крепленого вина, дни без которой казались вечностью, а ночи, особенно после сумасшедших гонок, заставляли забывать обо всем на свете и бесконечно тонуть в этом омуте без шанса на спасение. Гонки были его воздухом, Скайлайн — крыльями, а Ясмин — наркотиком… Мартен ругал его, даже пару раз срывался к нему из Летбриджа, где он играл до Старз, но будто ослепленный Женька его не слушал. Да и в конце концов Марк вредному французу тоже не нравился, что же теперь, ему всех своих избранников на одобрение к Марти водить вместо родителей? Тарьей благоразумно советовал не лезть и не трогать Женю — мол, «оставь его, само пройдет», Жене же советовал только быть осторожнее, ведь стритрейсинг это совсем не безобидное детское развлечение, а опасные и экстремальные гонки, где никогда не знаешь, какая из них станет последней. Но как бывает даже в самой яркой, захватывающей и опасной гонке — она когда-то заканчивается, адреналин остывает и пелена с глаз спадает. Обычно это до следующей гонки, но в отношениях, как правило, не бывает следующей гонки, ставится точка, жирная и безвозвратная, полыхающее пламя, поддерживающее в них жизнь, догорает, и люди расходятся… так случилось и у них. Их отношения были как огонек на кончике спичке — страстными, зажигательными, чувственными, обжигающими и безмерно захватывающими с головой, но такими же короткими. Через год они расстались. Жене было 17. Расстались спокойно, без скандалов и взаимных упреков, просто догорела спичка, закончилась гонка и необходимость в друг друге отпала. Вопреки категоричному нежеланию Ясмин общаться с бывшими, они периодически переписывались — своенравная девушка знает, что за Жениным «как дела?» действительно следует простая заинтересованность о ее делах и благополучии, а не желание вернуть, как это было с другими. Но, впрочем, и друзьями их тоже не назовешь даже с натяжкой.       После их расставания Женя как-то сам собой остыл и еще больше закрылся в себе — не потому что их разрыв его как-то ранил, эмоционально он его перенес довольно спокойно, просто их отношения себя исчерпали и смысла оплакивать их конец не было никакого, просто еще ниже упала его потребность в окружающих и общении с ними. Стало хорошо… одному. После яркого и захватывающего года, череды гонок, вечеринок и бесконечно выматывающих, хоть и живительных отношений, взрывающихся в нем каждый раз, как атомная бомба, одиночество и спокойствие стали его спутниками, а вопреки представлениям людей о наркотиках, вместо пустоты и серости он ощутил умиротворение и легкость, и это его радовало. Мартен больше не ворчал, хоккей снова обрел смысл и желание бороться — как и учила его Ясмин, которую он вспоминал с теплотой. Но любовь к гонкам никуда не делась, просто он понял, что не получится жить на два фронта, не живут двумя жизнями в реальности, как в известном сериале. Ты либо отдаешь гонкам всего себя, растворяясь в скорости и погоне, живешь ими и нуждаешься так остро, что без опасности и адреналине в крови ты уже просто не можешь, или… или ничего. Третьего не дано. Таков путь гонщика. И Женя понял, что не готов отказаться от хоккея и привычной для него жизни, уйдя в стритрейсинг с головой. Но он по-прежнему любил машины, и его не надо было долго уговаривать на очередную гонку. Просто стритрейсинг теперь проходил где-то мимо него. Благо, что в Техасе в их краях почти не проводили гонки, и можно было спокойно иногда погонять по пустынным трассам где-то за городом… как раньше. И порой ему казалось, будто из темноты на него смотрят пронзительно-голубые глаза Пола, ободряюще улыбающегося ему, будто говоря: ты все делаешь правильно. Это действительно подбадривало. Ведь он мечтал быть ему равным.       Женя порой жалел, что оставил свой Скайлайн, переживший с ним десятки, а то и сотни гонок, последние из которых оставался непобедимым, в Канаде. Порой его жутко не хватало. Все его последние спорткары, жутко дорогие, быстрые и куда более мощные… совсем другой уровень, но конечно, совершенно не то. Да и умом он понимал, что на таком спорт- (гипер-)каре крайне глупо участвовать в стандартных гонках стритрейсеров, даже вздумай он туда вернуться — ведь теперь его авто стоит в десятки раз дороже его старика, и вместо Скайлайна у него машина, которых в мире всего 30 экземпляров, включая его собственный, которая может развить скорость до 500 км/ч, а если он постарается, то и все 600, а под капотом 1600 лошадей… с ним, конечно, Скайлайну не конкурировать на трассе, хотя Женя и убежден, что опытному гонщику все равно на бренд и ценник автомобиля, и даже в разы уступая в мощи, можно выиграть гонку. Впрочем… за руль Скайлайна тщеславный Фуркад, так обожающий все жутко дорогое и роскошное и обязательно класса «люкс», бы все равно не сел. Поэтому жаловаться на разницу в классе и мощности ему явно не приходилось.       Его итальянец, ровно как и француз Жени — забавное расхождение в производителях, однако, на фоне огромных пикапов, которые так обожают в Техасе, был заметен издалека. Чисто белый, похожий на хищника, пригнувшегося перед прыжком, с черными дверьми-«крыльями», будто оскалившийся в злобной усмешке и недовольно сверкающий глазами-фарами на всякого, кто посмеет косо посмотреть в его сторону, дикий и своенравный, дающий фору множеству других спорткаров — он отражает натуру Марти, его вздорный характер и порой совершенно невыносимое поведение. Подчинить нельзя покориться. Порой Жене казалось, что он знает, кто смог бы усмирить вредного француза так же, как он сам подчинил себе своего железного зверя, по его мнению, этому человеку это возможно… только вот нервные клетки его жалко, и без того за три года уже потраченные сверх меры. И конечно, модель авто Мартена была не серийного выпуска, выпущенная ко 100-летию производителя ограниченным тиражом — этакая вишенка на торте, десерт, приуроченный к красивой дате, для ценителей эксклюзива и понтов дорогих игрушек класса люкс, чтобы было чем покрасоваться в рядах таких же богатых мальчиков. Неоновая подсветка, освещающая сиденья и салон приятным голубоватым светом, двери во весь корпус, полностью открывающее внутреннюю часть машины, похожая на сетку из кристаллов задняя часть… своей необычной формой авто отдает футуристическим стилем, а эпатажностью привлекает взгляды, особенно ночью, напоминая одну из моделей космических кораблей, жутко продвинутых и технически оснащенных гораздо круче земных «ровесников». «Пижон» — как сказал бы Шипулин, глядя на его средство передвижения. «Красавец!» — восхищенно сказал Тарьей, впервые увидев авто Марти год назад. Но несмотря на цену и все примочки, итальянец Мартена уступает французу Жени и в скорости, и в мощности, явным преимуществом является разве что вес автомобиля — 1,2 тонны против почти 2-х, позволяющий гораздо легче маневрировать на загруженных дорогах города, входить в повороты и уходить от погони, а на пустынных трассах смело бросать вызов зверю мощнее себя. Ведь как говорил еще один герой Форсажа: неважно, что у машины под капотом, важен тот, кто сидит за рулем… бла бла бла.       Но при том, что опыт Женьки позволял ему рассчитывать на победу практически в каждой гонке даже после 3-летнего перерыва, да и сам факт того, что Мартен не любит гонки и высоких скоростей старается избегать, предпочитая размеренную езду и комфорт салона, а в дороге насладиться тишиной и подумать о своем, добираясь от пункта до пункта, в крайнем случае, очистив мысли, послушать негромкий джаз в проигрывателе… в этот раз его целью являлась вовсе не победа. И тем более не было какого-то вздорного желания утереть другу нос, показав — а вот я круче и все такое… ему это было совсем не нужно. Хотелось вновь ощутить вкус погони и терпко-горьковатый вкус опасности на языке, услышать лязг покрышек и свист в ушах, а мимо сплошной, слившейся в один цвета стеной, будет пролетать ночной город… это не то же самое, что на хоккейной площадке. И неоновые огни не похожи на загорающийся свет за воротами, когда шайба летит в сетку. И адреналин, кипящий в крови, когда ты несешься вперед, совсем не тот. Тут все по-другому. Раньше он говорил, что на трассе нет друзей, нет своих или чужих — потому что чужими становятся абсолютно все, и твоя цель — обогнать, любой ценой прийти к черте первым, оставив позади их всех. И с Ясмин они боролись не на жизнь, а на смерть, с переменным успехом, потом бурно мирясь на всех доступных горизонтальных (и не только) поверхностях… на льду же у него нет личных врагов и личных противников — ибо побеждает команда. А в команде априори все свои и общий противник — тот, кто будет стремиться всеми силами сместить тебя с первого места в таблице или в тяжелейшей борьбе выбить потом из кубка. Но сейчас он не чувствует, что Марти ему соперник. И желание любой ценой победить осталось где-то на улицах Лондона. Ему просто хочется вновь ощутить себя единым целым с машиной, оставшись наедине с дорогой и ночным городом, снова стать… свободным. И таким живым. Ему ужасно этого не хватало. А хоккей при всей его любви к нему не может в полной мере дать ему то, что он получал от гонок. Он благодарен Марти за то, что согласился на эту гонку. Он лучше всех знает, что для Жени значат гонки и насколько он оживает, садясь за руль своего авто. А тем более и повод более, чем весомый — когда же еще в первый раз опробовать всю мощь его новой малышки, как не в персональной гонке с лучшим другом?       В отличие от агрессивного и жесткого стиля игры Мартена на льду, стиль его вождения достаточно мягкий — он редко лезет обгонять и на ходу не любит перестраиваться в другой ряд, предпочитая как можно меньше рисковать, редко нарушает правила движения и почти не получает штрафов. Но Женька понимает, что это не фига не значит и в гонках Марти — скорее темная лошадка. Дай ему волю и развяжи руки — он понесется вперед, наплевав на все правила и ограничения, вцепившись зубами только в одну возможность победить и доказать всем этим неудачникам, кто тут Его Высочество… уж Женя-то знает. Он еще в Канаде, катаясь с Мартеном в его на тот момент более скромной Ауди R8, перешедшей в «наследство» Фуркаду от Симона, заметил, что у него есть потенциал гонщика, причем не маленький. Несмотря на осторожность, выдавал его взгляд хищника и властные, уверенные движения за рулем, будто управлять весьма характерным зверем и лошадьми под капотом ему не стоит ровным счетом ничего. В отличие от самого Жени, Мартен всегда и во всем уверен в своих силах, ему не нужны дополнительные доказательства собственной крутости и значимости, он, даже нарушая правила, будет уверен, что все делает правильно, ведь по-другому и быть не может — это же сам Мартен, Его Величество, Великий Фуркад. Это нравилось Женьке, и он долго уговаривал Марти хотя бы на одну гонку, но тот уперся — нет и все, после того, как сам Алферов едва не послал лесом всю его жизнь до стритрейсинга, Фуркаду не хотелось иметь с ним ничего общего. Но теперь, когда гонки остались в прошлом, а тушка лучшего друга в мировом хоккее стоит довольно много, несмотря на то, что ему всего 20, можно и попробовать свои силы. В конце концов Марти знает, на что способен его своенравный итальянец, и вот стоит наконец опробовать его в деле.

***

      Одна за одной мимо пролетают улицы, сливаясь в одну сплошную стену. Маленький черный спорткар с оранжевыми полосами быстро рассекает по 45-й магистрали, проходящей недалеко от центра города, чтобы скорей влиться в 130-ю — в объезд, для достижения в итоге конечной цели — аэропорта.       Стоит отметить, что 130-я магистраль — платная, и только на ней ограничение в скорости падает до 130 км/ч, а на отдельных участках дороги — до 137, и это наивысшая разрешенная скорость во всех США. Не то чтобы Женя в принципе собирался сегодня ограничивать себя в скорости, но по крайней мере там в это время трасса почти свободна, а значит, можно разогнаться намного выше разрешенного. И конечно, Бугатти Широн Суперспорт сложно назвать маленьким, но на фоне огромных внедорожников, в два, а то и в три раза больше, что так любят в Остине, он действительно кажется миниатюрным, как какой-нибудь Фиат…       В колонках надрываются Imagine Dragons, да так, что аж стекла дрожат, за окном проносится череда парков и редких магазинов, а в крови знакомое, совсем еще не забытое, опьяняющее чувство сносящей крышу свободы — он три месяца не садился за руль, еще год не ездил дальше центра города и со скоростью не выше 70 км/ч, полтора года прошло с последней его гонки на трассе для внедорожных гонок, что они обнаружили в самом начале их учебы в Остине недалеко от города, и наконец прошло три года, как он отошел от стритрейсинга… а ведь порой так хотелось все бросить, все эти скучные учебники, гору чертежей, графиков, эскизов, графический планшет, а вместе с ними и клюшку со шлемом, рвануть обратно в Канаду, схватить ключи, запрыгнуть в Скайлайн и… послать весь мир к черту. В такие моменты Женьке неизменно казалось, что в зеркале заднего вида он видит заговорщический, хитрый взгляд лукавых голубых глаз, будто ободряющих его: «парень, ты все правильно думаешь, дерзай!» Женя воспроизводил в голове образ Брайана и неизменно улыбался ему в мыслях, повторяя: «эх, Брай, если бы все было так просто…» Порой действительно хотелось послать все нахрен и свалить куда-нибудь подальше. Только кто же отпустит? Но только в такие моменты, оказываясь за рулем своей машины, наедине с собой и дорогой, отключая голову и ненужные мысли… он чувствовал себя по-настоящему живым. Наверное, это хоть раз в жизни ощущал каждый гонщик, для которого невозможна жизнь без гонок, скорости и опасности, манящих к себе, как наркотик, без которого ты не сможешь долго прожить, не мучаясь от ломки…       Маршрут, надо сказать, они с Марти выбрали довольно простой. Пункт А — ХЕБ-центр — домашняя арена Техас Старз в Сидар-Парке, пригороде Остина, в 26 километрах от города, пункт Б — собственно, аэропорт Остин-Бергстром, в 8 километрах от центра, в целом выходит около 35 километров. Женя с самого начала знал, что Мартен за ним не поедет, а выберет максимально короткий отрезок по трассе 183, проходящей по диагонали почти через весь центр города и упирающейся аккурат в аэропорт. Там даже сворачивать нигде не надо. Но его это не смущало — центр Остина даже в 11 вечера бывает довольно загруженным, а с учетом его насыщенной ночной жизни, ну… более короткий путь французу даст не так уж и много преимуществ, несмотря на то, что его дистанция выходит почти на 15 километров короче, чем у Женьки. Женя думал, что так даже интереснее — там, на довольно свободной 130-й магистрали, проходящей вдоль Остина и огибающей его словно змейкой, он сможет разогнаться, как следует, и проверить в деле, на что способен последний авто-шедевр французов, в свое время с другой моделью утеревших нос всему миру и установивших рекорд скорости среди серийных автомобилей… лишь бы не попасться на глаза копам — он, конечно, во всякие приключения влипал по бурной, стритрейсерской молодости, но вот делать ноги от полиции в первой же поездке на Широне — такое себе удовольствие. Да и отвык он уже от подобного «веселья», а вот Ясмин бы оценила…       Позади быстро остаются Робинсон Ранч и Джолливилль, и только на пересечении шоссе со штатной магистралью Молак Экспрессвей он решает прибавить скорость, стрелка на спидометре медленно доползает до 100 и приближается к 120 — это минимум того, на что способен этот суперкар, только в этом году бывший на 2 месте среди всех самых скоростных автомобилей в мире, но пока он не выедет за город, сильно разгоняться рискованно. Сзади также остаются Ла Фронтера, ряд универмагов на пересечении с межштатной трассой 35, поперек разрезающей Остин и связывающей его с Далласом, Уорнер Ранч и один из спальных районов города — Спринг Ридж, дорога по дуге наконец сворачивает к трассе, ведущей за город, и впереди уже маячат огни Феирвейс оф Блэкхок — района, начинающегося как раз на пересечение магистралей, и вот тут уже можно разогнаться еще больше.       120 км/ч, 130, 140, 150… из своего Скайлайна он выжимал гораздо больше, но и сейчас останавливаться на этом он не собирается. Пульс яростно бьется под кожей, а в крови закипает знакомый адреналин — он так давно не испытывал ничего подобного, что казалось, будто та, другая, жизнь, вдалеке от хоккея, Техаса и учебы ему просто приснилась. Но сейчас наконец он расправит крылья… 160, 170, почти 180… а ведь в Скайлайне у него при себе всегда было минимум 3-4 баллона с азотом — в гонке никогда не знаешь заранее, когда он понадобится, но ведь сейчас у него официально самая быстрая тачка в мире (техасский гиперкар Веном с заявленными 484 км/ч в продажу поступит только через год, а шведский гигант с немыслимыми даже в 21 веке 525 км/ч еще вообще пока остается только на бумаге и в компьютерной модели конструкторов), а он не выжал из нее еще даже половину — в любой гонке ему не было бы равных, а усилять мощность такому зверю азотом, ну… узнай об этом представители Бугатти, точно бы оскорбились.       190, 200… вот сейчас становится жарко. Басы из динамиков перекрывают рев мотора, но он чисто интуитивно слышит рычание своего французского зверя — это вкус крови соперников, вкус погони, вкус победы… азарт в крови смешивается с адреналином и долбит в голову, руки крепче сжимают руль, а стрелка спидометра неумолимо ползет дальше… как же давно он этого ждал! И пусть эта гонка не настоящая, а вместо опытных стритрейсеров, с кем он привык соревноваться раньше, способных биться на дороге не на жизнь, а на смерть, «всего лишь» его лучший друг, для него это уже очень много. На него снова из темноты смотрят голубые глаза лучшего гонщика в мире (и попробуйте его переубедить, что это не так), а на его губах вырастает дьявольская усмешка — именно так он и побеждал всех соперников, оставляя позади весь мир, и именно на него всегда хотел походить сам Женя… прохлада салона не остужает разгоряченную кожу, а уши начинает закладывать от возрастающего давления — знакомое чувство, но сегодня его не заставит отступиться даже сам Дьявол, и пусть он его сначала догонит!       210, 220, почти 230… о дааа, именно сейчас началась бы настоящая битва, самые опасные из уличных гонщиков предпочитают скорости повыше, оставляя дилетантов бороться друг с другом где-то в хвосте. Женя только сейчас начинает ощущать, насколько же мощный его железный зверь, шутка ли — более 1600 лошадей под капотом, это в разы больше даже самых усовершенствованных тачек стритрейсеров, включая его же Скайлайн! Если его усилить азотом, то смело можно бросать вызов ракетам НАСА, на дорогах на нем делать будет уже нечего… Женя мельком вспоминает об ограничителе скорости Широна от производителя — не более 440 км/ч от 482 максимальных, чтобы поберечь дорогущие покрышки, его, конечно, можно снять, но зачем? Хотя, надо сказать, это забавно… самую быструю тачку в мире способен остановить только электронный ограничитель, остальным это не по зубам.       Женя успевает замечать знакомые места из общего слившегося в одно цветное пятно пейзажа за окном чисто интуитивно. Сзади остался крупнейший остинский аквапарк Тайфун, боулинговый клуб, озеро Пфлюгервилль, конное ранчо Перегрина, второй по размеру и статусу аэропорт города — Остин-Экзекьютив (бывший аэропорт «Птичье гнездо»), и так проносится половина трассы… азарт накрывает его с головой, хочется выжать из авто еще больше, прочувствовать его мощь на самом пределе, перейти за границу дозволенного еще больше, иначе зачем в 21 веке мировые гиганты автопрома регулярно бросают вызов миру и друг другу, создавая все более мощные и быстрые гиперкары, подчиняя себе технологии и скорость, бросая вызов природе и утирая нос скептикам?       240, 250, 255… это был предел возможностей Скайлайна, но только не для опытных гонщиков, для которых никогда не существовало пределов в принципе. Мощность, скорость, объем, масса — это только цифры, человек же подчиняет себе машину, меняя ее показатели под себя и свои предпочтения. Ты должен чувствовать свое авто, во время гонки ты становишься с ней единым целым и только ты знаешь, что тебе нужно и что тебе по силам. Руки начинает покрывать мелкая дрожь, а глаза неотрывно смотрят на дорогу — несмотря на природное и выработанное за несколько лет чутье при малейшем возникновении опасности, терять бдительность все же не стоит — на кону не только его жизнь.       260, 270… кажется, весь остальной мир остается где-то далеко, вне его машины и этой трассы. На все становится плевать, абсолютно на все. На домашние задания, незаконченный эскиз, масштабный проект здания аэропорта, заданный на проектировании гражданских зданий… на тренировки и воскресный матч с командой футболистов, на предстоящий сезон. Ровно на все. Даже на риск в кого-нибудь врезаться и откинуть коньки в его 20 лет — разве это важно сейчас? Как говорил Пол: если когда-нибудь скорость меня убьет… итог печально известен. Но возможно ли такое, что в момент гибели он, как и другие гонщики, чьи жизни оборвались на трассе, действительно улыбался? И что ты почувствуешь в последние мгновенья жизни, глядя в глаза смерти? Женя усмехается своим мыслям, крепче сжимая руль — смерть его не пугает. Лишь бы не убить кого-нибудь при этом, не хочется брать на душу такой грех, а свою тушку ему не жалко. Только умирать он сегодня не собирается… только не сегодня.       285, 290… мотор ревет, как дикий зверь. Кажется невероятным, что эта машина может еще больше, еще быстрее, и даже заявленные 482 км/ч — не предел, при тестовых испытаниях прототип этой модели показал 490, но Женя, как гонщик, уверен, что из нее можно выжать гораздо больше, а если еще и азотом накачать, то это будет такой монстр, которому нигде не будет равных! Позади остаются Парк Харрис Бранч, Стерлинг Бридж и Шейди Лейк, озеро Уолтера Е. Лонга и парк Метрополитан, это значит, что до аэропорта остается рукой подать.       295, почти 300… когда на спидометре такие цифры, побелевшие пальцы цепляются за руль, а педаль газа вдавливается в пол, последние остатки страха покидают тебя, это похоже на состояние аффекта. Женя иногда размышлял, а можно ли в момент такого разгона остановиться? Возможно ли чисто физически остановить себя и машину, когда ты на такой скорости прешь вперед, наплевав на все и на всех, включая собственную жизнь? Ему казалось, что нет. Но с другой стороны, он не знал, когда может наступить его предел, при какой скорости он сам уже не сможет остановиться, не достигнув цели, и настолько его мозг, задурманенный адреналином и погоней, будет в состоянии слушать его приказы, даже если остановиться очень захочется. Теперь он видит, что и 300 не предел, и 305, 310… тоже. Наверное, самое охуительное для гонщика в эти моменты — это пленительное и прекрасное чувство свободы и несущих тебя крыльев за спиной, когда все оковы, все сдерживающие тебя рамки и правила, обязанности и бесконечное «я должен» остаются где-то далеко. Есть только ты, твой железный зверь и дорога, становящаяся в такие минуты бесконечной. И хочется, чтобы минуты эти не заканчивались никогда…       Сзади остаются Форест Блафф и Голден Вэлли, а вот и парк Баркли Мидоуз, а впереди зазывно горят огни автодрома, и Женя мельком успевает подумать, что неплохо было бы там погонять через выходные, может, даже удастся уговорить Марти на еще один заезд. Кстати, о Марти… мысленно он пытается прикинуть, в какой точке его отрезка находится Фуркад, который наверняка еще не преодолел и половины пути — вряд ли Марти станет рисковать и намного превысит пределы разрешенной скорости по городу. Нет, зная тщеславность и завышенную самооценку француза, если бы на кону стояло что-то очень весомое и ценное, за что стоит наплевать на осторожность и, как всегда, расталкивая всех локтями и пролезая по головам — как это он делает на хоккейной площадке, урвать победу и влезть-таки на очередной Олимп, ну… конечно, в этом случае бы сомневаться не приходилось — Марти бы из кожи вон вылез, но пришел бы первым, даже ненавидя гонки как таковые, в этом его натура. Сейчас Женя сомневается, что он будет лезть из кожи вон ради того, чтоб его победить. Зачем? Впрочем… недооценивать лучшего друга тоже не стоит. За рулем Мартен всегда чувствовал себя уверенно, просто сами гонки по своей природе его не прельщают. Женя, еще только уламывая Фуркада на эту гонку, уже заранее знал — поражение его не расстроит. Только не в этот раз. Да, конечно, для каждого гонщика принципиально победить, в очередной раз выставляя неудачниками всех своих соперников, и он не исключение. Но… смысла что-то доказывать другу, который никогда не стремился ему что-то доказать на дороге и который наоборот избегал всякой борьбы всеми способами, точно нет. Это просто способ почувствовать себя живым. Вдохнуть в себя этот адреналин, эту свободу, этот полет на крыльях, почти забытый, но такой необходимый… ему это было нужно. А остальное неважно. Не победа сегодня на кону, а что-то гораздо большее.       315, 320 км/ч… до ощущения полета остается совсем немного. Но сворачивая на шоссе Бастроп, ведущее прямиком к аэропорту, скорость приходится постепенно снижать, иначе велика вероятность в кого-нибудь врезаться — движение здесь, как всегда, оживленное даже ночью. По опыту и собственным ощущениям Женьке кажется, что проходит около 15 минут — не больше, а если бы на скорости свыше 300 он проехал весь участок дороги, то до конечной цели он доехал бы еще быстрее, но посреди оживленного и отнюдь не маленького Остина это чревато проблемами. Замечая чуть вдалеке белый спорткар Мартена, Женя только тихо хмыкает себе под нос — он не удивлен. В глубине души он даже рад, что Марти не любит гонки и так негативно настроен против стритрейсинга. Пожалуй, в настоящей гонке это был бы довольно серьезный соперник.       Он остановился рядом, повернул ключ зажигания, отключил музыку в колонках и без сил упал на руль, ощущая себя совершенно вымотанным, как порой бывало после самых тяжелых игр. Зря думают, что 15 минут гонки физически ничего не стоят водителю — порой эти 15 минут истощают настолько, что не чувствуешь ни рук, ни ног, как после длинных тяжелых кроссов с утяжелением… на долгие минуты в салоне воцарилась мягкая, обволакивающая тишина, а в голове приятная пустота. Медленно из него выходили эмоции, адреналин постепенно остывал и тяжелое, рваное дыхание выравнивалось. Пожалуй, это была самая приятная усталость — когда в крови эйфория и сердце бьется, как сумасшедшее, глаза горят и кажется, что сегодня ты можешь в легкую свернуть самые крутые горы и преодолеть самое большое расстояние, по венам разливается обжигающее тепло, а веки становятся тяжелыми, и единственным осмысленным желанием остается спааать. И Женя не один раз и не два осознавал, что круче этого чувства ничего нет. Только раньше это происходило после выигранных им гонок, победы тянулись за ним нескончаемым шлейфом, радость от них стиралась и начинала казаться чем-то обыденным. Но чувства, охватывающие его во время и после гонки оставались неизменными, а глаза горели даже после пары сотен таких заездов, и это тоже не могло не радовать — перегореть к тому, что делает тебя живым и наполняет жизнь смыслом, просто невозможно. Даже совсем отойдя от этого в сторону. Но ведь всегда можно вернуться, если сильно захочешь, не так ли?

***

      Мартен стоял, прислонившись к машине, и задумчиво смотрел то на огни аэропорта, то на взлетающие-прибывающие самолеты, периодически появляющиеся в поле его зрения. Ему нравилось это место. Как и в вокзалах, в аэропортах есть своя романтика. Люди улетают и возвращаются домой, навсегда покидают город или страну, оставляя там кусочек себя и души, приезжают в новое место, чтобы попытаться там построить новую жизнь, пустить корни и найти свое счастье, путешествуют по миру, прощаются и встречают друг друга, с улыбкой или огорчением ожидают свой рейс, и… не зря говорят: вокзал видел больше искренних эмоций, слез и поцелуев, чем ЗАГС. Если подумать, то здесь даже воздух какой-то другой. И атмосфера своя, особенная… что чувствует человек, возвращаясь домой спусти долгое время, зная, что его будут встречать? Что его ждут? А какие эмоции испытывает путешественник, отправляясь в очередную страну, город, остров или в горы, сжимая в ладони заветный билет? Волнение? Нетерпение? Счастье? А может, и все вместе… Самолеты сводят и разводят людей, сокращают расстояния между городами и континентами, переносят на маленькие и огромные дистанции, позволяя людям побывать там, где еще какие-то 100 лет назад не было возможности, и конечно, по своей сути являются еще одним вызовом человека природе, попыткой доказать — для нас нет невозможного, мы покоряем сушу, и воздух, и космос, и большие расстояния для нас теперь не помеха. За свои неполные 22 Марти видел десятки аэропортов и чуть меньше вокзалов, с 15 лет проводя в дороге немало времени при выездах команды в другие города, а перелеты давно стали чем-то до безобразия обыденным, без чего ему свою жизнь представить уже довольно сложно. А аэропорт Остина уже вообще как родной… порой ему казалось, что за последние 3 с лишним года он бывал здесь чаще, чем за всю свою жизнь во всех остальных аэропортах вместе взятых. Но карьера хоккеиста так или иначе неразрывно связана с бесконечными перелетами, без которых не обходится даже короткий отпуск летом или в праздники, конечно, к этому привыкаешь. Разве что тяжелее тем, кто боится полетов, но таких обычно единицы. Марти же склоняется к тому, что любит самолеты. Любит мерный шум двигателей где-то под креслами салона, ощущение огромной высоты за окном и белые облака в красноватом небе за иллюминаторами, приятную тишину салона 1 класса и обходительных стюардесс, и… впрочем, постоянно летая с командой, в которой 25 взрослых шумных дебилов, тишины можно не ждать. Но все же менее любить полеты из-за них он не станет. А вот страсть лучшего друга к машинам и гонкам Фуркад, напротив, не разделяет — как-то в воздухе, сидя в удобном кресле бизнес-класса, ему спокойнее, чем самостоятельно управляя 1,5 тоннами металла, даже с огромным водительским опытом рискуя в кого-нибудь врезаться, а то и вовсе откинуть коньки.       Женька вышел из машины на ватных ногах, чувствуя себя неприлично счастливым. Ни одна выигранная игра, забитый гол и выигранный кубок, даже со сборной, не приносили ему столько эмоций и ощущения безграничного счастья, как гонки. Порой он возвращался к мыслям о том, что возможно, стоило все-таки оставить хоккей и уйти с головой в стритрейсинг, но… борьба самому себе раз за разом проигрывалась, а в голове то и дело звучали слова Мартена, что «гонки это несерьезно, опасно и глупо, а в хоккее ты сможешь многого добиться, заработать и денег, и имя, не разбив при этом в хлам себе машину и башку заодно», и пофиг, что хоккей тоже довольно травмоопасный вид спорта… но делать выбор было уже поздно, и порой ему казалось, что он был сделан за него. Впрочем, долго о чем-то жалеть Женя не любил, поэтому оставалось довольствоваться редкими гонками, такими, как сегодня, GTA на приставке и воспоминаниями… и надеждой, что у него еще выдастся возможность показать на трассе, ху из ху, среди таких же страстных сорвиголов, как он.       — Спасибо, — он обнял Марти, буквально падая на него, и уткнулся носом ему в плечо, так что прозвучало невнятно, но француз все равно услышал, — ты знаешь, что для меня это важно.       — Ну не мог же я упустить шанс обойти самую быструю тачку в мире? — Беззлобно усмехнулся Фуркад, обнимая его в ответ.       Алферов отстранился от него и окинул задумчивым взглядом его авто, в полумраке улицы светящуюся мягким голубоватым светом, похожим на потусторонний.       — Он хорош, — одобрительно хмыкнул Женя, отходя еще на шаг назад, — и вдобавок легче почти в полтора раза и меньше на полметра, маневренность выше и…       — Давай просто признаем, что я круче не только на льду? — Ухмыльнулся Мартен той самой, так бесящей большинство тех, кто его знает, самодовольной ухмылкой, уперев руки в бока.       — От скромности не умрешь, — фыркнул Женька, покачав головой. — Просто повезло, — отмахнулся он, смерив Фуркада насмешливым взглядом.       На самом деле он так не думал — конечно, в гонках, как в принципе и в спорте, без везения никуда, но мастерство и опыт гонщика, как и мощь его железного зверя, решают гораздо больше. Альфа Ромэо Пандион сложно назвать слабым, да и сам Мартен, как он же выразился, побеждать умеет не только на льду и за рулем себя чувствует весьма уверенно. Впрочем… хвалить тщеславного француза тоже будет лишним, иначе чувство его собственной важности рискует взлететь до уровня богов, а этого он уже не вынесет.       — А если серьезно, то я тебе уже говорил — на трассе тебе не было бы равных, — уже серьезнее продолжил Женя в ответ на скептичный взгляд Мартена.       — Не начинай, — отмахнулся Фуркад, слегка нахмурившись. — Я тебе тоже говорил много раз, что нелегальные и опасные гонки меня не интересуют. — Заявил он в своей привычной категоричной манере, скрестив на груди руки. — Я хочу стать крутым игроком, лучшим на своей позиции. Хочу выиграть кубки и личные трофеи, попытаться выиграть медаль для Франции. Хочу побить рекорды, оставить след в истории спорта наконец… И гонки, да еще вне закона, это определенно не то, что мне нужно. И…       — Ладно, все, не заводись, — перебил его Женя, закатывая глаза, — я тебе и не предлагаю бросать хоккей и начать участвовать в гонках, — он посмотрел на француза с укоризной, затем достал телефон и сфотографировал машину и снова развернулся к Мартену, — всего лишь заметил, что у тебя могло бы получиться. — Фуркад нахмурился и, судя по его выражению лица, собрался поспорить, но Женька повысил голос, не дав ему это сделать. — Давай сюда, хочу запечатлеть момент, — он дождался, когда француз встанет рядом, приобнял его за шею, навел на них камеру в телефоне и несколько раз щелкнул. — Ну вот, а теперь поделимся с общественностью… — Пробормотал Алферов себе под нос, открывая инстаграм. Мартен заглянул ему через плечо и хмыкнул. — «Je t'aime, mon trésor» [3] — подписал Женя под фотографией и нажал «опубликовать», потом поднял глаза на друга. — Все правильно? А то у меня с грамматикой хреново, ты же знаешь… — Марти, до этого с любопытством наблюдавший за его манипуляциями, только фыркнул.       — Напомни, почему люди считают, что мы встречаемся? — Усмехнувшись, поинтересовался он.       — Ты серьезно? — Женька посмотрел на него с сомнением, подавляя смешок. Француз промолчал. — Я, конечно, догадываюсь, зачем тебе это надо, но не одобряю, — он покачал головой и посмотрел на друга с укоризной — ему действительно не нравилось его поведение на людях и то, что он кому-то на букву А все время хочет продемонстрировать (иначе кому еще, если не ему?), но останавливать его пока он тоже смысла не видел. Лучше придумать план и в идеале вовлечь в его исполнение Устюгова — тем более, что он явно не против, а ругаться с Марти уж точно совершенно не имеет смысла, его это все равно не проймет, только хуже сделает. — Ладно, я хочу заехать кофе попить, ты со мной? — Предложил Женя, увидев, что упертый Фуркад снова хочет поспорить, а спорить после такой изматывающей гонки почти в 12 часов ночи у него не было ни малейшего желания.       — Без меня, — ответил тот, посмотрев на часы на руке, — мне надо Симону позвонить, а то потом всю плешь проест. У них завтра игра, но как я понял, вечерняя тренировка затянулась, иначе он не звонил бы мне в пол 12 ночи, пока я был за рулем… — Мартен посмотрел куда-то через Женю с сомнением, как бы говоря, что думает про такое поведение брата, и пожал плечами. — И в 12 выложат новую серию Доктора Кто, хочу посмотреть перед сном.       — А, ну окей, а я вот, пожалуй, съезжу. Спать что-то совсем расхотелось…       Зевая и думая о своем, Женя первым направился со стоянки аэропорта к любимой кофейне недалеко от университета, куда часто приезжал попить кофе или просто посидеть, когда было время и настроение. На самом деле спать хотелось немного, но эмоции и напряжение, охватывавшие его во время гонки, еще не спали, да еще Марти со своим сериалом напомнил о паре фильмов, которые он наметил посмотреть, но говоря по-русски — до которых «не доходили руки». Поэтому чашечка любимого латте перед сном вкупе с каким-нибудь ужастиком являли собой лучшее завершение дня, и отказывать себе в удовольствии Женя не стал.

***

      Кофейня в паре кварталов от Капитолия и всего в квартале от университета была маленькой и уютной. Деревянные панели на стенах, приятный глазу полумрак, тускловатый свет, исходящий от маленьких настенных светильников, на стенах гитары и фотографии одной из местных групп с автографами — в Остине особое отношение к своим музыкантам, начинавшим или прославившимся здесь, а также особая любовь к року, рок-н-роллу, блюзу и кантри, которые в Техасе всегда в почете гораздо больше, чем все другие музыкальные направления. Вот и сейчас, из колонок негромко и ненавязчиво поет какая-то кантри-группа, аккомпанируя себе на гитарах и каких-то фольклорных инструментах, в зале всего пара посетителей и соблазнительно пахнет ароматным кофе, патокой и ягодным сиропом — то, что надо после насыщенного дня и первой поездки на новенькой машине.       Женя заказывает себе любимый латте с малиновым сиропом и маршмеллоу и несколько пончиков в закуску и усаживается на привычном месте в дальнем углу у окна, из которого почти вся улица как на ладони. Как обычно, вечно не спящий Техас гуляет, шумит ночными клубами и барами, зажигает на танцполе и веселится, где-то громко играет музыка, а на противоположной стороне улицы шумная компания подростков распевает песни, куда-то спешат машины и случайные прохожие… в принципе ничего удивительного для Остина в это время суток. Женька мелком успевает кинуть взгляд на часы в углу планшета — 23:45, тут же загружается фильм и он открывает полный экран, уже не глядя ни в окно, ни в зал.       Впрочем, долго наслаждаться недавно вышедшим в прокат триллером Алферову не удалось — через 10 минут заряд планшета приказал долго жить и экран погас, а телефон, что с огорчением вспомнил Женя, остался в машине, и желания за ним ходить особого не было, поэтому он убрал в сторону сдохший планшет и решил допить кофе в относительной тишине, тут же погрузившись в свои мысли.       А мысли, между тем, сами собой размеренно потянулись в уже привычном направлении, что стало нормой за последние полгода… и пока Женя не понимал, как ему относиться ко все более нарастающей симпатии к этому человеку. Не понимал и не хотел принимать эти новые чувства, впрочем, как и не пытался отрицать их наличие и влияние на него — это было совершенно бессмысленно. Поэтому он просто позволял этой симпатии овладевать им и не пытался с ней бороться, наблюдая за самим собой как будто со стороны и как бы интересуясь — что же будет дальше? Как далеко она зайдет? Это было странно и немного волнующе. После Ясмин у него никого не было, и за 2,5 года после их расставания ему так никто и не понравился. Казалось чем-то совершенно нормальным ни в кого не влюбляться, ни на кого не обращать внимание и быть одному. Так было спокойнее, комфортнее и со всех сторон удобнее, и все было очень просто…       Иногда его даже забавляли слухи о том, что якобы они с Марти пара. Он точно знал, что это могло отпугнуть почти всех, кто мог бы иметь на него виды — связываться с заносчивым самовлюбленным французом мало кто захочет, а уж с ревнивым — так тем более. И несмотря на то, что поведение Марти его раздражало, только они двое, Тарьей и еще, пожалуй, Симон знали о том, что если бы у них было все взаправду, ни один из них на людях это никак бы не показал, а уж тем более не стал бы демонстрировать их якобы «чувства» так открыто. Но до поры до времени этот выпендреж Фуркада был ему только на руку.       Потом как-то сама собой пришла в голову весьма любопытная, но такая простая мысль — не стоит верить «вражде» Марти и Антона и что якобы под лютой неприязнью, которую оба демонстрируют друг другу и общественности, кроется совсем другое. Это может показаться смешным — ведь обоим уже по 20 годочков, но ведь не просто же так мальчики дергают девочек за косички, бросаются мелками, придумывают обидные прозвища и т.п.? И если в 7 лет такое поведение нормально и люди еще не умеют более цивилизованными методами привлекать внимание, то в 20 лет уже можно бы и по-другому попытаться это сделать, но до этих пор они предпочитали друг на друга орать, сыпать оскорблениями, фыркать, как рассерженные коты, только что не шипеть… и пару раз даже чуть не подрались. Ну чем не детский сад? И возможно, Женя, как и абсолютное большинство их сокурсников и сокомандников, наблюдающих воочию их грызню на протяжении нескольких лет, и поверил бы в их взаимную «приязнь», если бы не знал Марти более 7 лет и не изучил его почти как самого себя. Фуркад, несмотря на показное снобство и завышенную до небес самооценку, жить не может без внимания, и заработанная к 20 годам слава хоккеиста, лучшего юниора на своей позиции, перспективнейшего нападающего и далее по списку, а также популярность среди болельщиков, девушек всех возрастов и некоторых парней его совершенно не удовлетворяли — Женьке было известно об этом лучше всех, для Мартена это все совершенно обыденное. Он уверен в собственной неотразимости, а слава в его понимании — лишь следствие… и все в таком же духе. И эта показная вражда с Шипулиным — не иначе как очередное привлечение внимания к его персоне. Ему это нравится, возможно, даже льстит — всеобщее внимание и обожание почитателей его непревзойденного таланта и необъятной красоты это все, конечно, хорошо и все такое, но разве не круче привлечь внимание человека, который тебя на дух не переносит? Пусть даже такими идиотскими способами… Женя знал, что хитрый француз и в школе так делал — выбирал себе «жертву» и всячески портил ей жизнь, устраивал подлянки, награждал «лестными» прозвищами, позорил перед одноклассниками и весьма наслаждался полученным эффектом. Также Алферов знал, что первые отношения Марти начались именно так — он всеми способами издевался над девочкой из параллельного класса, вылил ей на голову краску, закидывал оскорбительными сообщениями, ставил подножки, насмехался, называл «толстым бегемотом» и так далее… пока в одну из их встреч втроем Тарьей не спросил Фуркада в лоб: «она тебе нравится, да?» Женька тогда очень удивился совершенно спокойному и невозмутимому ответу француза: «да, нравится». Он тогда не понял мотивов его поведения — если нравится человек, зачем вести себя с ним, как последний идиот? Но теперь-то им не по 13 лет, Алферов за эти годы хорошо изучил Марти и через два с половиной года их типа «вражды» с соотечественником он понял: что-то тут не чисто. Что-то это ему напоминает. Кажется, это когда-то уже было… и поэтому теперь его не устраивало, что о них говорят, как о парочке. Если у него самого еще ничего понятно не было, да и заводить новые отношения после трех лет перерыва после старых у него особого желания не было, да и вообще… то Марти и Антона неплохо бы направить друг к другу уже в другом ключе, так сказать — подтолкнуть… да, это будет непросто, но во-первых, когда русские останавливались перед трудностями?! А во-вторых, кажется, у него в этом нелегком деле появился союзник, и вот теперь этим будет просто грех не воспользоваться.       Но вот что делать с собственными, так не кстати возникшими чувствами… Женя не знал. Да, они не заставляли его делать глупости, не вызывали пресловутых бабочек в животе и осенне-весеннего обострения, сердечек в глазах при виде этого человека и прочей романтической чепухи. Впрочем, и в предыдущих отношениях крышу не сносило, и его это вполне устраивало — становиться влюбленным идиотом в розовых очках, не спать по ночам, слушать сопливые песенки в плеере, терять аппетит, летать на крыльях любви, торопиться на свидания, как на встречу всей жизни, а во время ссор напиваться до чертиков и обрывать ему или ей телефон… и испытывать на своей шкуре прочие «побочные эффекты» этого состояния — решительно не хотелось. До сих пор его влюбленности протекали вполне спокойно, Женька даже задумывался — а может, он какой-то неправильный? Может, с ним что-то не так? Или, может, его чувства были ненастоящими, Марк, Ясмин… любить-любил, но возможно, ему только так казалось? А по-настоящему накроет, только когда встретит «свое»? Впрочем… сейчас тоже не накрывало. Сердце рядом с ним не начинало биться чаще, разве что совсем чуть-чуть. Но рядом с ним было тепло. И любовь к свободе, опьяняющей, дурманящей разум, той, что охватывала его во время гонок… в эти моменты начинала притупляться. И вдруг казалось чем-то до боли правильным променять ее — ту, что наполняла жизнь смыслом и заставляла глаза гореть бешеным огнем, а сердце колотиться, как сумасшедшее — того, чего он не чувствовал к бывшим и тем мимолетным, кто был между ними… на одного него. Женя не мог сказать, что ему это не нравится. Он не грузил себя бесконечными «а я ему нравлюсь?», «а что он обо мне думает?», «а вдруг получится? а если нет?..», «а что мне ему сказать? а может, стоит признаться?», «а что, если…?». Не искал встреч с ним больше, чем предполагала учеба и тренировки. И вообще сам себе казался совершенно нормальным, как будто ровным счетом с ним ничего не происходило. Но только вот настойчивая мысль никак не желала его покидать… о том, что возможно, чувствам стоило бы поддаться и что-то изменить. Чтобы быть рядом. Но не как друзья. Он не отмахивался от нее, но и поддаваться тоже не хотел. И, в общем-то, пока желания что-то менять в личной жизни тоже не было. Но кажется, самоконтроль и желание сохранить-таки при себе свою свободу, в которую порой так отчаянно вцеплялся, как утопающий в спасательный круг… постепенно становились все меньше и меньше, и игнорировать это становилось все сложнее.       И самое интересное — сказать-то об этом он никому не может. Мартен, он точно знает — будет против, он даже примерно может представить, что скажет француз, вздумай Женя поделиться с ним. Ему и Марк не нравился, а уж сколько «хорошего» было сказано в адрес Ясмин… впору умолчать. В этот раз наверняка по-другому не будет. Поделиться с Тарьем, попросив ничего не говорить Марти? Можно было бы, но совесть не позволит. Если уж делиться секретами, то сразу с обоими друзьями, либо уж вообще молчать. Да и вообще… пожалуй, можно было бы поговорить с Марком. И в голове тут же встает образ бывшего парня, уверенно заявляющего что-то вроде:       «вот теперь пойди и все то же самое, что только что рассказал мне, расскажи ему. Что за привычка сопли жевать? Тебе ведь уже не 14 лет, когда я все решал за нас двоих. Надо же когда-то и самому брать на себя ответственность, принимать решения? Пора становиться мужиком, Жень. И запомни: за свою любовь надо бороться! Само ничего не произойдет, надо действовать самому. И ты все еще здесь?! Расскажешь потом, как прошло. Я уверен, он к тебе тоже не ровно дышит. Но не поговоришь с ним напрямую — не выяснишь, не так ли? Я в тебя верю, брат. И не говори пока ничего Марти. Ты же знаешь, он неадекватно реагирует на твоих пассий. Интересно, почему? Ну в то, что он сам имеет на тебя виды, я не верю… может, недотрах? Ахахах… все, молчу-молчу! Кстати, как у них там с тем парнем, не помню фамилию — Шипулин, кажется, да? Ладно, давай, вали уже. Позвонишь потом. Жду!»       И конечно, почти во всем он окажется прав. Вряд ли Женя найдет аргументы, чтобы возразить. Наверно, именно поэтому и не хочет ничего говорить бывшему. Слишком уж тот проницательный, слишком хорошо его знает и он почти никогда не может с ним спорить. И тогда не мог, и сейчас. Да, действительно, почти все решения о их времяпровождении, о том, куда пойти после уроков, где провести каникулы — в летнем лагере во Флориде или в горах в Канаде, к кому пойти в гости и с кем лучше вообще не общаться, о планах после окончания учебы и пойти ли на концерт популярной группы, бывшей у них проездом… и о многом другом, принимал Марк, Женя же просто соглашался с ним, справедливо рассуждая, что его пара знает лучше, что надо им обоим. Марк первым подошел к нему, признался в симпатии и предложил встречаться, Женьке же едва хватило духу не струсить в этот момент и не отказать, не говоря уж о том, чтобы подойти первому. Марк же, как он знал, был инициатором и в его нынешних отношениях, и решение о помолвке также принял сам, практически поставив его пассию и соулмейта в одном лице перед фактом. Жене же никогда не хватало той решительности и настойчивости, а заодно и уверенности в себе, которыми обладают и Марк, и Мартен, и Тарьей, и многие его знакомые. И он прекрасно знает, что бывший его в это снова натыкает носом и отправит на разговор к объекту его симпатий. Причем сделает это так, что возразить у него не будет никакой возможности. И конечно, насчет Мартена он тоже прав. Помимо самого Марка и Ясмин вредный Фуркад не одобрил еще ни одну потенциальную пару Жени, на которых он порой указывал чисто из любопытства. Угодить Марти, прямо как чересчур уж дотошной и въедливой мамочке, априори возводящей всех возлюбленных сына в статус личного врага, казалось чем-то нереальным… к слову, выбор Тарьея он одобрил сразу и к Нойнер испытывал исключительно теплые чувства, что порой задевало Алферова. И конечно, насчет их терок с Антоном Марк тоже был в курсе и после многочисленных рассказов Жени об их пререканиях и разборках первым предположил, что тут дело не чисто. И Женя все чаще стал задумываться, что возможно, последует мысленным советам бывшего парня, а ныне хорошего друга, и поговорит с человеком, который ему нравится. Но перед этим неплохо бы занять мысли Мартена чем-то более существенным, чем его, Алферова, личная жизнь, чтобы потом меньше выслушивать недовольств и критики в адрес его пары… и кандидатура Антона для этой цели подходит, как никакая другая. По его мнению, слишком уж колоритной и яркой получится эта парочка, слишком они будут заняты друг другом и личными бурными выяснениями отношений, а затем возможными примирениями на горизонтальных поверхностях, и вообще слишком им обоим будет не до всего остального… а значит, можно будет спокойно и о себе любимом подумать.       На этих мыслях довольный тем, к чему пришел, Женя удовлетворенно выдохнул и решил еще заказать себе латте — спать окончательно расхотелось, а мысли плавно перетекли с объекта собственных симпатий на лучшего друга и гипотетический план, как устроить его личную жизнь без жертв, кровопролития, регистрации и смс… бла бла бла. Он подумал о том, что возможно, стоит привлечь в это дело и Тарьея — тот уже высказывался в пользу того, что на самом-то деле Марти весьма неровно дышит к Антоше, просто не знает, как по-другому это выразить, кроме как через привычные ему скандалы и разборки, чем безмерно раздражал Фуркада и радовал Алферова. Но откуда же ему, Жене, было знать, что совсем скоро и никакой план не понадобится и коварная судьба сама все расставит на места?

***

      5 минутами ранее       Вернувшись к ним в комнату, Мартен поставил телефон на зарядку и благополучно забыл о звонке брату, полностью увлекшись мыслями о сериале и мурлыкая себе под нос какую-то знакомую песню. Потом заварил себе чай, достал из холодильника упаковку с эклерами, открыл ноутбук, достал наушники… и вроде все шло просто прекрасно — заканчивалось 3-е сентября, плавно перетекая в 4-е, насыщенный день в универе, на его удивление довольно интересная пара по академической живописи, что порядком скрасило второй день учебы, да еще обещанный Женькой чертеж по инженерной графике, которую Фуркад терпеть не может с самого первого курса… определенно прибавляло хорошего настроения. Потом выигранная им у лучшего друга гонка из разряда — вроде не существенно, сильно самооценку не повышает, но все же приятно. А еще завтра относительно свободный день, а вечером их поездка в Даллас на игру, после которой Симон обещал сводить их в какой-то новый ресторан колумбийской кухни, с его слов: «просто бомба, Марти, каждый день бы там ел! Это вам не ваши остинские забегаловки…» (ну не подколоть Остин и все, что с ним связано, включая общественные места, рестораны, спортивные команды и даже Вуз, где учится брат, несмотря на то, что именно Остин является столицей и центром Техаса, а университет — центр Техасского университета, старший Фуркад просто не мог), а после ресторана они собираются толпой завалиться в клуб и домой вернутся только в субботу утром — все же тренировку перед благотворительной игрой, чтоб ее, никто не отменял.       И Марти, весьма довольный столь приятным назревающим завершением укороченной первой учебной недели и мысленно уже наливающий себе второй бокал настоящего ирландского сливочного ликёра, именуемого производителями гордым «Бейлиз», напевая себе под нос какую-то популярную песню, недавно услышанную на радио, наконец добрался до шкафа, чтобы переодеться. Ничего не предвещало беды…       Он не понял, что это было, но неожиданно левое запястье словно полоснуло пламя, как будто он сунул руку прямо в открытый огонь, Мартен вскрикнул, дернулся и ударился локтем о дверцу шкафа, крепко вцепившись в запястье. Пока он скулил от боли, боясь отцепить пальцы от рукава водолазки, по коже будто прошлись раскаленным лезвием, как если бы выводили на ней какой-то узор или рисунок, только вот Фуркаду, уже несколько лет заглядывающемуся на татуировку Жени во всю правую руку в виде какого-то старославянского символа и никак не решающемуся на свою, что-то подсказывало, что это гораздо больнее. Ему казалось, что стоит одернуть рукав, как он увидит обожженную до костей, содранную кожу, точнее ее ошметки, лужу крови и до кучи стертые в пыль кости, настолько больно ему было. И когда боль постепенно стала уменьшаться, все еще отдаваясь во всей руке, плече и груди, Мартен, морщась и с трудом отцепляя дрожащие пальцы от рукава, наконец приподнял ткань и к своему немалому удивлению увидел совершенно неповрежденную гладкую кожу, где не было ни следа от ожогов и ни капли крови, запястье было совсем не тронутое. Если не считать появившейся на нем надписи, точнее имени, аккуратно выведенном его же витиеватым почерком с завитушками по краям букв. На русском…       Антон       Фуркад с несколько секунд тупо пялился на собственную руку, ошарашенно моргая глазами. Осознание, что это имя его соулмейта и что он знает, кто этот человек, заполняло его собой медленно. Наконец шок, сковавший его при виде имени, постепенно начал отпускать, и Марти нешуточно запаниковал, попытался потереть надпись в надежде, что она исчезнет, естественно, успеха это не принесло — на фоне покрасневшей от его манипуляций коже она стала видна еще четче, француз завопил и понесся в ванную, попутно матерясь в голос в три этажа и только-только начиная всерьез осознавать, какую ему подляну преподнесла судьба или кто там выбирает, кто и кому достанется в соулмейты… минут пять он также безуспешно тер, наверное, самое ненавистное ему в этот момент имя в мире мочалкой, добавляя ногтями и даже пару раз закусывая зубами — все без толку. Выведенное его же почерком имя человека, которого, наверно, сам дьявол послал на его голову, казалось клеймом на тонкой коже, издевательством, призванном теперь вечно напоминать, что его соулмейт не кто-нибудь, а самый раздражающий, самый бесящий и самый ненавистный ему человек на этой планете, которого он не выбрал бы в пару, даже если к его виску приставить дуло пистолета, и что бы там ни считал по этому поводу Алферов с его бредовыми теориями про «пол шага до любви». В отчаянии, начавший выходить из себя Фуркад, с силой долбанул запястьем о дверной косяк, тут же взвыв от новой волны боли — помимо того, что в этот раз он таки-содрал кожу до крови, еще, кажется, вывихнул и спасибо, что не сломал, хотя кости все-таки хрустнули. Казалось, в эти минуты разом весь мир повернулся к Марти пятой точкой, а ведь еще 5 минут назад жизнь только и успевала радовать… как будто там наверху решили, что надо бы обломать француза, причем хорошенько так, чтоб наверняка, а то слишком уж он довольный последнее время.       Поскуливая от боли, Мартен с трудом отыскал в недрах шкафчика аптечку, перекись и бинт, кое-как обработал содранное почти до мяса запястье — все-таки хорошо он приложился о дверь, перебинтовал и мысленно порадовался, что следующая тренировка на льду только в понедельник — иначе от тренеров он бы знатно отгреб. Да и прошлый сезон, пропущенный им более, чем наполовину, из-за травмы колена до сих пор не давал покоя — ведь если бы не эта травма, он бы сейчас играл за основу, а так еще сезон мариноваться в фарме, что неизменно портило Фуркаду настроение. Убрав на место аптечку, Мартен кинул взгляд на свое отражение в зеркале и снова взвыл — вот же блять, где он успел так провиниться перед судьбой, что она над ним так по-идиотски решила подшутить?! Теперь имя Шипулина было надежно спрятано под бинтом, но острая боль в продолжавшем саднить запястье настойчиво напоминала, что забыть об этом Марти не удастся, и он готов был побиться головой о тот же дверной косяк, о который ранее чуть не расшиб руку — ну серьезно что ли? Он и Шипулин?! Ну заебись теперь!       Матерясь и ругаясь себе под нос, Мартен нашел свой телефон, нашел там номер Женьки и через полминуты, рыча и еще больше выходя из себя, зашвырнул несчастную трубку в стену, услышав там, что «абонент временно недоступен» — вот какого черта этот придурок отключил телефон?! Благо, телефон до стены так и не долетел и упал на покрывало, иначе в списке злоключений Марти этим 3-им сентября могло бы еще прибыть… вместе с паникой и каким-то отчаянным желанием то ли выпрыгнуть нахрен из окна, то ли напиться, то ли просто забраться под одеяло, подтянуть к себе коленки и долго жалеть себя любимого, то ли все вместе… нарастала злость и захотелось дать кому-нибудь в морду. Не будем указывать, кто именно попадал в категорию «кого-нибудь, кому очень хочется разукрасить физиономию». Но вместо этого было жизненно необходимо кому-нибудь другому пожаловаться на жизнь и поорать в трубку, а раз Алферов недоступен, то…       — Тарьей, это просто катастрофа! Это самый ужасный кошмар в моей жизни! Это полная задница, это… — Завопил он в трубку, когда норвежец принял вызов и чей довольно бодрый голос подтверждали догадки Фуркада, что тренировка у основных Звезд затянулась.       — Так, Марти, остановись! Стоп! Заткнулся, я сказал, и объяснил по-человечески, какие уже приключения нашла твоя тощая задница за те три часа, что я был на тренировке?!       Через пару минут бессвязных, сбивчивых воплей француза, смешанных с матом на адской смеси русского, французского и английского, ничего не понимающий из этого потока Бё прервал словесный понос француза. И быстро допер, что раз Фуркад звонит ему, значит, скорее всего дозвониться до Женьки ему не удалось, а тот, следовательно, после их гонки, подробности которой норвежец решил из обоих выпытать завтра на свежую голову, завис где-то в городе. Занятно.       — Тарь, все плохо, короче… — Заныл Марти в трубку так жалобно, что если бы Бё не знал его кучу лет, всерьез бы подумал, что тот решил поплакать.       — Это я уже понял, — фыркнул тот, закатывая глаза: вот ведь королева драмы, а! — Симону об этом следует знать? — Полюбопытствовал Бё, прикидывая про себя, что же такого стряслось у друга посреди ночи, что он звонит ему и орет, будто пожар… причем во всем Остине сразу.       — Симону? Нет, не смей ему ничего говорить, этого мне только и не хватало, — мрачно пробурчал Фуркад, мысленно возопив только от одной перспективы, что после рассказа брату «веселых» новостей о его личной жизни на следующий же день ему по-очереди позвонят все родственники и вытрясут ему душу подробностями, этого он попросту не вынесет и реально впору будет прыгать из окна. А уж от самой мысли, что ему придется объяснять, кто такой Шипулин и почему он, Мартен, теперь в полной заднице… с такими темпами ему скорее понадобится психиатр.       — Тогда погоди пару минут, я выйду с арены и ты расскажешь мне, что там за драма всей жизни у тебя, судя по твоим воплям. — Заметил Тарьей в трубку. — А то ты так орал, что подозреваю, что Симон услышал даже в душе… — Фыркнул он и, судя по участившемуся гулу голосов, отодвинул телефон от уха. — Так, пацаны, я пошел, давайте до завтра. — Проговорил он команде, прощаясь сразу со всеми.       Затем раздался недружный возглас парней, одни окликнули его, другие подошли пожать руку или похлопать по плечу, и наконец через минуту уже в коридоре он облегченно выдохнул — теперь никто их не услышит. Не то чтобы в принципе сохранить в секрете личность соулмейта представляется возможным, но…       — А теперь кончай истерить и объясни человеческими словами, что стряслось и что за паника на ночь глядя. Пожар? Наводнение? Тебя украли инопланетяне? — В голосе норвежца ясно слышалось веселье, только вот Фуркаду было не до шуток. — Если последнее, то я думаю, что они тебя долго не выдержат, и…       — Если бы, — тяжело вздохнул Мартен, мешком валясь на кровать и баюкая на груди больную руку. — Честное слово, лучше бы меня украли инопланетяне, да кто угодно, хоть вон Алькаида… — Он снова показательно вздохнул, пока Тарьей на том конце терпеливо дожидался продолжения, мысленно уговаривая себя не сорваться и самому не наорать на лучшего друга, у которого вечно конец света на ровном месте. — Метка. — Коротко выдохнул Марти, выждав паузу. Как-то резко растерялись слова, от чего размер пиздеца, впрочем, меньше не становился.       — Метка? — Тупо повторил Бё, по-прежнему ничерта не понимая. — Что ты имеешь ввиду? Я…       — Догадайся! — Мрачно выдохнул Фуркад, которому становилось еще хуже от осознания, что он вынужден рассказывать об этом другу, тем самым как бы признавая вслух, в какое дерьмо окунает его жизнь. — Тарь, это полный пиздец! Ты понимаешь? Хуже быть просто не могло, лучше б я сдох, честное слово! Это просто катастрофа, хоть в монастырь уходи… — Снова начал причитать француз, у которого вдобавок продолжала болеть рука, что причиняло немалое неудобство.       — Погоди с монастырем, — отмахнулся норвежец, — что с меткой, я не понял? Стой… — Наконец допер он. — Имя что ли? Ты узнал имя соулмейта? И кто он? Или она? — С любопытством спросил он.       Возможно, если бы Тарьей не был настолько уставшим после длинной тренировки, что устроил им тренерский штаб накануне игры, он бы проявил больше заинтересованности, но в данный момент ему хотелось одного — добраться до дома, вытянуть ноги и спать, тем более, что днем еще одна тренировка уже на паркете. Он нашел на стоянке перед ареной свой Порш, достал ключи, отключил сигнализацию и замер перед открытой дверью машины, бросив на заднее сиденье свою сумку с амуницией.       — А вот догадайся! — Со злостью повторил Мартен, с силой ударяя кулаком в стену здоровой рукой. — Это полный пиздец, это…       — Эмм… я бы пошутил, конечно, что это я, но во-первых, Лена не одобрит, — судя по голосу, Тарьей продолжал улыбаться, — а во-вторых, смею предположить, что мне ты был бы рад больше, чем этому неведомому чуваку, которому выпало несчастье получить тебя. — Он весело хмыкнул, представляя выражение лица Фуркада в момент проявления метки, и пожалел, что не видел этого лично. И вообще реакция француза его забавляла.       — Вот ты там ржешь, а мне нихрена не до смеха! — Взорвался Мартен, разозленный реакцией лучшего друга. — Вы два дебила с Алферовым со своими дурацкими шутками, проедали мне плешь полгода и накаркали! Два придурка! Еще друзья называются! Да в кошмарных снах я видел этого…       — Стоп-стоп-стоп! — Наконец догадался Бё, уже усевшийся на сиденье и заведший машину, но последняя мысль заставила его снова замереть. — Ты хочешь сказать, что твой соулмейт… — Медленно протянул он, пытаясь это переварить.       — Браво! — Язвительно отозвался Фуркад, снова в отчаянии ударяя кулаком по стене, мечтая его впечатать о чью-нибудь голову. Не надо долго догадываться, об чью именно…       — Да ладно?! Все-таки он? Охренеть! — Тарьей расхохотался, чуть не упав всем весом на руль. — Все-таки прав был Женька, когда говорил, что между вами что-то есть! Как в воду глядел! — Пораженно выдохнул он, от смеха начиная задыхаться. — Вот ведь Ванга русская! Взял и напророчил тебе суженого! Может, ему стоит задуматься о смене карьеры? Ну, а что, с таким даром будет бабло лопатой грести, и… — Продолжал веселиться Бё под злобное сопение француза в трубке. — …Антоша будет счастлив, зуб даю! — С нотками ликования в голосе заявил он и, не выдержав, уже на светофоре ударил кулаком о ладонь, поставив телефон на подставку на громкую связь. Сидящие в соседней машине девушки посмотрели на него, как на идиота, чего, впрочем, увлеченный услышанным от Фуркада Тарьей все равно не заметил.       — А уж как я счастлив, ты бы знал… — Обречено простонал Мартен в трубку, падая лицом в подушку.       От осознания, что самый близкий человек в его жизни, ему предназначенный свыше, это самый злейший его враг, которого он на дух не переносит и который так же, как и он сам, люто его ненавидит (ладно, не без причины, но все же). Не то чтобы Мартен был склонен мечтать о романтичном и возвышенном, что так присуще девушкам, о большой и вечной любви с соулмейтом, о тесной связи и родстве душ, о понимании с полуслова и ощущении его даже на расстоянии, и… да он вообще не думал об этом и до поры до времени личность его соулмейта его и не интересовала толком. Ну есть он где-то в мире и есть, что с того-то? Да и отношений, в общем-то, тоже не хотелось. Но блять! Если в жизни и была справедливость, она явно прошла где-то далеко от него! Хорошо, личного счастья, любви до гроба и прочей ерунды из мелодраматичных фильмов он не заслужил — окей! Не очень-то и хотелось, прям скажем… Но неужели из 7 с лишним миллиардов людей на этой чертовой планете для него не нашелся кто-то другой, кроме человека, который ну никак не вызывает теплых и нежных чувств, а только раздражает всем своим существованием?! Он на кого угодно согласился бы, но ему достался именно Шипулин! Замечательно, блять! Лучше и не придумаешь!       — Хочу напиться и сброситься с моста, — пробормотал он в трубку под непрекращающееся хихиканье норвежца, которого вся ситуация только веселила. — Если позвонит Алферов, скажи ему, пусть меня не ищет. Вернусь утром. Все, давай… — Он отключился и еще с пару минут тупо валялся неподвижно на кровати, пытаясь заставить себя с нее слезть. Желание напиться становилось все более жизненно необходимым.       Посмеиваясь, Тарьей убрал телефон и уже подъезжая к дому решил все-таки набрать Женю. Вряд ли обиженного на судьбу француза понесет на пьяную лавочку прыгать с моста, до которого еще надо добраться, но чтобы потом его бессознательная тушка не нашла приключений на задницу, Женьку все же лучше предупредить. Тем более, что тот хорошо знает, где в подобных случаях искать лучшего друга.       — Жень? Ты там живой? Чего телефон отключил? Разрядился? А, понятно. Слушай, тут такое дело… ты же в курсе, что там у Марти стряслось? Я в полном шоке до сих пор! Ты был прав, и… не в курсе? А ты где вообще? А, ясно. Не, ничего. Давай он тебе сам расскажет? Не хочу сюрприз портить… кто интриган, я? Да брось! Тебе понравится, зуб даю! Я тебе только хотел сказать, что он на радостях пошел бухать, ты же знаешь, где его искать, да? Ну вот. Поэтому дуй за ним, а то мало ли, какой херни он может наделать в таком состоянии… если я партизан, то ты Ванга! Ха-ха! И вообще, тебе лучше подготовиться морально, а то там у Марти от счастья может кукуха поехать, и… да ты погоди угрожать, сначала найди его и узнай все подробности у него лично. Кто «интриган хренов»? Я, между прочим…

***

      Полчаса назад       Антон, уже похожий на труп даже не на половину, а на все 9/10, с трудом держа уставшие глаза открытыми, усиленно пытался хоть что-то запомнить из уже готового реферата для Серены. Ни кофе, ни энергетики уже не лезли, а последняя выпитая кружка часом ранее вообще никак на него не подействовала, будто вода. Надо отметить, вечерняя тренировка его немного взбодрила, даже несмотря на «приятную» новость, преподнесенную ему Уле о том, что перед игрой в воскресенье, широко освещаемой в прессе, как и другие товарищеские благотворительные матчи между представителями разных лиг, у них будет совместная пресс-конференция со Старз, где он должен присутствовать в обязательном порядке как капитан команды, а это значило, что там же будет и Фуркад, и… но хуже ведь уже просто быть не может, да? Шипулин принял новость стоически — надо так надо, в первый раз что ли? Даже при условии, что видеть лишний раз надоевшего до печонок француза уже само по себе удовольствие ниже среднего. Но после тренировки и теплого душа его разморило еще больше и не уснуть стало той еще задачкой…       Антон заварил себе целый термос крепкого кофе и, усиленно стараясь держать глаза открытыми и почти не моргать, сел продолжать реферат по праву. Вообще-то его нужно было подготовить на субботу, а не на пятницу, но т.к. Шипулин в принципе не любил ничего откладывать на потом и все равно не мог сразу после тренировки завалиться спать, даже валясь с ног от усталости, то решил вначале сделать это задание, а потом уже на морально-волевых учить доклад Серены, если к тому времени, конечно, он еще будет в состоянии соображать хоть что-то… радовало то, что Льюис, в отличие от Серены, на первой же практике вряд ли будет так зверствовать, как их любимый декан, да и времени подготовиться к ответу у него будет больше. Правда вот, уверенности в том, что ему хотя бы в один день удастся выспаться и с более ясной головой заняться учебой и другими делами, а не запихивать в уставший мозг информацию буквально силком в надежде, что усвоится хоть что-нибудь… у него не было. 4-й курс начался так стремительно, что даже он, Антон, привыкший к большим нагрузкам и куче обязанностей, как старосты факультета, так и капитана команды, привыкший все делать вовремя и помимо основных заданий еще сверх изучающий отдельные предметы более углубленно, в этот раз не успел даже втянуться в учебный процесс, как оказалось, что он кругом всем что-то должен и ничерта не успевает. А еще тренировки с командой отнимают немало времени, но забить на футбол он тоже не может себе позволить — ведь фактически это его последний шанс побороться за университетский кубок. В следующем году на добрую половину с обновленным составом и подготовкой к дипломной работе, производственной практикой и выпускными экзаменами уделять столько времени футболу у него уже не получится, да и рассчитывать на победу будет, мягко скажем, сложно.       В 10 вечера, когда реферат был готов и отложен в сторону, а в термосе кофе оставалось буквально на половину кружки, собирающийся на очередное ночное рандеву с Гесснер Устюгов, смерив Шипулина сочувственным взглядом, заметил, что «нельзя доводить себя до такого состояния, а то потом совсем ни на что не останется сил, даже на игру». А когда Антон в ответ проворчал, что «в отличие от некоторых, за него его работу никто не сделает и он не может себе позволить наплевать на учебу и развлекаться, как они, поэтому выбора у него нет — надо значит надо», только махнул рукой и уже в дверях добавил, что «если он откинет коньки, то смысла в его нынешних трудовых подвигах не будет никакого, а он не Терминатор, чтобы пахать без перерыва и сутками не спать, и когда-нибудь организм даст сбой в неподходящий момент, вот тогда-то он и вспомнит и про сон, и про отдых, да поздняк будет». Антон в ответ на это решил промолчать. Конечно, в словах Женьки был резон, и он не железный и все такое, но они что ли за него будут делать все задания, кучу рефератов и работ от Серены, обязанности старосты и так далее?! Они на свои-то забили хрен, все рассчитывают, что добрые преподы простят и помогут, а если не преподы, то он, Антон, не бросит друзей в беде — и увы, это так и было, совесть бросить этих разгильдяев на произвол и пусть бы побегали на сессиях, если не хотят быть отчисленными… просто не позволит. Хотя следовало бы… Сваливший гулять вслед за Устюговым Малышко от комментариев воздержался, только посмотрел на Антона, как на душевно больного, покачал головой и ушел. Да и что тут можно было еще сказать?       Бросивший на себя в зеркало взгляд Антон даже не ужаснулся — сил на эмоции уже просто не было. Круги под глазами, бледное лицо, красные от усталости и долгого всматривания в книги и в экран макбука глаза, похож на Кентервильское приведение… только цепей не хватает. Как сказал Устюгов: откинет коньки, и… и пойдет пугать народ, греметь цепями и завывать в темных углах общаги, доводя до истерик первокурсниц. Старшие-то уже не фига не боятся, тех ничего не возьмет, хоть бабайка, хоть полтергейст, хоть целый скоп приведений, а вот у младших нервная система еще слабенькая, так что… последняя мысль повеселила Шипулина, он даже чуть проснулся, когда представил, к кому пойдет греметь цепями и прочими штуками первым. Но потом собственный же талмуд по стратегическому менеджменту с непонятным большинству нормальных людей названием — «функции стратегического контроллинга» снова накрыл с головой, и полтора часа Антон, усиленно борясь со сном и пытаясь в сонный мозг впихнуть хоть что-то, учил его же доклад, мысленно содрогаясь от перспективы на завтрашней паре краснеть перед Сереной, которая обязательно до чего-нибудь докопается, задаст кучу заковыристых вопросов и наверняка не по теме, и попробуй не ответить… вот за что ему это все, кто скажет?!       Оставшийся в комнате Гараничев с меланхоличным видом читал какую-то новую мангу, периодически зевал и на учебу, как и его товарищи, явно не был настроен. Злиться на друзей у Шипулина сил уже не осталось… кофе не лезло, как и содержимое реферата, энергетики не действовали, помимо заданий от Серены мертвым грузом нависла корпоративная аналитика с этим дурацким эссе, где количество слов должно быть не менее семисот, так еще и с уникальностью не менее 95% — а это тот еще головняк, благо — только на следующий четверг, так еще и по управлению рисками и страхованием задали дохрена, что не разгребешься — и это уже на понедельник, а ведь еще творческий проект по деловому испанскому — и тоже на четверг, потом наверняка и по французскому, психологии и истории завалят по самое не могу, а там опять право и английский, где Алекс помимо темы урока наверняка поинтересуется, где заполненные табели и то, что она просила сделать для архива… и где найти в сутках столько часов, чтобы все успеть, и как при этом не чокнуться разорваться — тот еще вопрос.       В половину 12 Женька таки-задремал с томом манги в руках, и Шипулин, удрученно посмотрев на безмятежно сопящего в обе дырочки друга и явно ничем в этот момент не озабоченного (оставим привычные грезы Гараничева о Дарье Владимировне за скобками), вздохнул. Спать хотелось настолько, что перед глазами уже плыли круги, сознание уплывало куда-то далеко и усиливалось ощущение сюрреализма происходящего — а со мной ли это происходит? Где я нахожусь и кто я вообще такой? Еще один глоток кофе противной горечью осел во рту, ни на йоту не добавив такой нужной сейчас бодрости… и когда Антон уже почти готов был отложить-таки реферат Серены хотя бы до утра и пойти спать, тут-то и начало происходить что-то странное.       Он как раз мучил заключительную часть реферата, с трудом фокусируя взгляд на расплывающихся перед глазами буквах, когда неожиданно обожгло левое запястье, будто он его окунул в кипящую воду. Антон не сразу сообразил, что происходит, откладывая папку с докладом и непонимающе пялясь на свою руку — почти 42 часа без сна давали о себе знать и осознание наполняло его с опозданием, рефлексы, видимо, тоже заснули. Когда жечь в запястье стало уже просто нестерпимо, Шипулин запоздало вскрикнул и с силой потряс рукой, но жжение никуда не исчезло, а, казалось, только усилилось, и где-то под кожей даже кровь будто закипела и забурлила, как лава в жерле вулкана. Антон потер глаза в надежде, что боль и жжение пройдет — ну не может же это возникнуть на ровном месте, может, уже белочка его посетила, после почти двух суток без сна-то? И когда это ожидаемо не помогло, он кое-как сполз с кровати и поспешил в ванную, сунув руку под холодную струю из крана. Жечь стало меньше, но кожа горела под ледяной водой, и Шипулин зашипел от боли.       — Какого черта?! — Выдавил он, снова с силой тряся рукой и разбрызгивая при этом капли воды во все стороны.       Антон сунул голову под кран, обливая себя холодной водой и все еще ничерта не понимая, что с ним творится. Он, конечно, все понимает, долго не спал, задолбался с кучей заданий, мыслями о футболе и все такое, но чтобы ни с того, ни с сего начало не просто болеть, а гореть на всем участке коже — это уже чересчур. Его измученное к концу второго учебного дня отражение, с сомнением смотрящее на хозяина и как бы говорящее, что до прихода белочки действительно осталось совсем немного, а там можно и санитаров звать… подтверждало его подозрения. Боль в руке уменьшилась, но неожиданно кожу будто полоснуло острым лезвием. Шипулин взвыл, дернулся и больно ударил ладонь о кран, но боль так же резко, как и появилась, прошла, и жечь тут же перестало. Рука действительно больше не болела, как будто ему все почудилось. И когда Антон уже было подумал, что это реально похоже на галлюцинации из-за долгого недосыпа и усталости, он опустил глаза, развернув запястье внутренней стороной к себе, и тут же потрясенно вскрикнул, машинально делая шаг назад и спиной упираясь спиной в стену душевой кабинки. На идеально гладкой, влажной от воды коже, ничем не поврежденной и не обожженной, теперь красовалась надпись, полностью повторяющая его же немного неровный, косой почерк. А вернее, одно единственное имя… на французском.       Martin       — К…какого хрена?.. — Ошарашенно протянул Шипулин, от шока замирая на месте и даже немного взбодрившись.       С несколько секунд он тупо пялился на выведенное на его запястье имя, пытаясь понять — это реально с ним происходит или ему мерещится?, затем с силой помотал головой, силясь прогнать наваждение, когда ощущение сюрреализма только усилилось, ущипнул себя за руку — если бы он спал, он бы ничего не почувствовал, но вышло довольно болезненно, и Антон резко одернул руку с новым вскриком: «блять!»       Его крики ожидаемо разбудили Гараничева, и Женька, заглянув в открытую дверь ванной, нерешительно замер на пороге, моргая в полумраке комнаты сонными глазами.       — Тох, а ты чего орешь-то? Что-то случилось? — Протянул он осипшим ото сна голосом и зевнул, прикрывая рот ладонью.       Шипулин обернулся на голос друга, из-за потрясения от увиденного на собственной руке не сразу сообразив, что он тут уже не один, затем вздрогнул, когда понял, что Женя в дверях, как и имя Фуркада на запястье, ему не мерещится, и медленно повернулся к нему всем корпусом.       — Жень, блять… тут такое дело, я походу слишком долго не спал, — глухо произнес Антон, проведя ладонью по лицу, будто пытаясь смахнуть паутину. Взгляд Гараничева стал сочувственным, он посмотрел на друга немного удивленно, но промолчал, не став перебивать и засыпать вопросами раньше времени. — Чудится всякая хрень, сил моих нет… — Продолжил Шипулин, чувствуя себя то ли идиотом, то ли шизиком, то ли обоими разом — в зависимости от контекста. — Умоляю, скажи, что мне вот это вот мерещится? — Он подошел ближе и вытянул перед собой еще мокрую руку внутренней стороной, где к его великому сожалению, надпись так и не пропала. — Я просто долго не спал, вымотался и, как сказал Устюгов, я не Терминатор и не заряжаюсь от розетки, и…       — Ух ты ж, метка? Да ладно?! — Выдохнул Гараничев, несильно хватая его за руку и восхищенно всматриваясь в выступившую там надпись. — Это ведь имя соулмейта! Стоп… — Его глаза полезли на лоб, когда до него дошло. — Мартен? Но погоди… это тот, о ком я думаю? Фуркад? Это он? — Удивлением в глазах Жени, вернее его количеством, можно было затопить соседей снизу вместо бегущей воды из до сих пор открытого крана.       — Значит, не померещилось, — тяжело и как-то уж очень обреченно произнес Антон, — если и ты это видишь, то…       — Ну ничего себе! Марти, наш Марти, как такое возможно вообще? Вы же с ним друга друга ненавидите, — продолжал удивляться Гараничев, этими очевидными истинами вбивая последние гвозди в гроб иллюзии Шипулина, что у него вдруг начались галлюцинации из-за долгого недосыпа. — Нет, конечно, от ненависти до любви и все такое, но… — Развел он руками, опуская глаза на влажный пол и пряча беззлобную ухмылку от помрачневшего друга, который сейчас выглядел так, будто ему только что сообщили, что его отчисляют из университета, или еще чего похуже… например, что он до конца своих дней будет работать под руководством Серены. (но так лучше не шутить).       — Жек, лучше заткнись, просто заткнись. — Оборвал его Шипулин, вырывая руку из его пальцев и снова подходя к зеркалу.       Он оперся руками о раковину и опустил голову так, что теперь на волосы и лицо попадали прохладные капли из открытого крана. Спать хотелось все меньше, а утопиться прямо в этой раковине — все больше, тем более, что теперь у него появился отличный повод это сделать. Имя француза на его запястье казалось откровенной насмешкой судьбы, как наказание за его грехи высшей меры. Только за какие? Как нужно было нагрешить и какие преступления совершить в этой и прошлых жизнях, что сверху на его несчастную голову был послал именно этот человек в качестве его соулмейта? Нет, конечно, Антон понимает и приветствует почти все виды юмора, но он и Фуркад… серьезно? Если это шутка, то очень уж злая и не смешная, и… блять, да какого хрена вообще?!       — Иногда мне кажется, что я попал в какое-то гребанное кино, — он облил лицо и волосы холодной водой, но легче не стало — наоборот, взбодрившись еще больше, ощущение, что все дерьмо, что с ним происходит, реально — только усилилось. — Где главный герой пытается жить как нормальный человек, но при этом находит на свою задницу все приключения, какие только можно, наступает на все грабли, какие только встретит, все время куда-то торопится и все равно никуда не успевает, а вдобавок ко всему его окружают идиоты и с одним из них по классике жанра его в итоге и сведут. — Отражение в зеркале ошалело поморгало глазами в ответ на его взгляд, скептично посмотрев на своего хозяина и скривив губы в усмешке, которая показалась Шипулину уж очень злорадной — ну вот, даже собственное отражение считает это смешным, словно издевается. В очередной раз пытаться воззвать к мифической справедливости и спрашивать «какого черта, вашу мать, это происходит со мной?!» смысла, похоже, нет. — Весело, правда? — С сарказмом спросил он скорее самого себя, чем замершего в паре шагов Женю, попросту не знающего, как реагировать на монолог друга, в чьих словах, безусловно, был резон. И действительно, что тут еще можно сказать? — Оскар мне за лучшую роль! Оскар! Браво, блять! — Разошелся Антон, зло сверкая глазами своему же отражению и ударяя кулаком об стену рядом с раковиной, моментально забрызгав ее водой.       — Тох, эээ… — Нерешительно и немного испуганно протянул Гараничев, на всякий случай отходя на шаг назад от взбешенного Шипулина, чтоб не попасть под раздачу. — Ну может… эмм… — Антон медленно повернул к нему голову, и Женя моментально скис, его голос снизошел до шепота. — …все не так плохо? — Закончил он мысль совсем тихо, Антон перекрыл кран и на мгновенье замер перед раковиной, и слова Женьки в наступившей тишине прозвучали еще более отчетливо. Впрочем, глядя на зло сузившиеся глаза Шипулина и ловя взгляд, которым он окинул лучшего друга, Гараничев быстро пожалел о том, что вообще открыл рот.       — Не так плохо? — Медленно и размеренно произнес Антон уже более спокойным тоном, но Женя как никто другой хорошо знал, что обычно за ледяным спокойствием друга скрывается самая настоящая ярость, которую он до последнего будет стараться сдержать. Но что-то подсказывало, что это «последнее» произойдет гораздо быстрее обычного. — Не так плохо?! — Выдохнул он уже громче, и Женька убедился, что его догадка о состоянии Шипулина близка к истине. — Этот человек сообщил в деканат, что я употребляю кокс, прекрасно зная, что Серена быстрее сожрет меня с потрохами, чем поверит, что это вранье, и ты помнишь, каких трудов мне стоило доказать, что я чист! — Возмущенно продолжил Шипулин, от волнения принимаясь размахивать руками, и Женя снова на шаг отступил назад в комнату — мало ли чего, что-то уж слишком буйно лучший друг отреагировал на появление метки с именем Фуркада. Хотя… — И ты помнишь, что сказал этот придурок, когда Серена вызвала его на ковер, чтоб сообщить, что его «опасения» не подтвердились? — Гараничев сглотнул и испуганно покачал головой, Антон же громко и презрительно фыркнул, вспоминая не самый приятный инцидент, произошедший с участием осточертевшего француза на втором курсе. — Что он не наговаривал на меня, а беспокоился о моем здоровье! Беспокоился он, блять! — Передразнил Шипулин притворно-взволнованный голос Мартена, когда тот вполне себе уверенно заливал Серене в ее кабинете, что это не он верблюд, а сам Антоша так себя ведет, что вызывает у людей подозрение о своем нездоровом состоянии. — Видите ли, показалось ему, что я странно себя веду и неадекватно реагирую на попытки людей со мной заговорить. Ты понимаешь? Я неадекватно реагирую на его персону и его тупые подъебки… — Зловеще расхохотался он, чувствуя, что еще немного и ему реально понадобится психиатр. То-то Фуркад обрадуется… Гараничев отступил еще на шаг, Антон же снова нахмурил брови и, казалось, не замечал испуганных взглядов, бросаемых на него лучшим другом, который отступил уже на добрую половину в комнату. — Идиота кусок! Самовлюбленная французская задница! — Он ударил кулаком о ладонь, начиная по-настоящему выходить из себя. — А год назад он сказал девчонкам, что узнал, будто я в школе изнасиловал одноклассницу и меня потом от ментов отмазали, и от меня шарахалась половина курса, даже Мириам! Серена на ковер вызвала каждый вечер, чтоб узнать, где я был и что делал, что я сам почти поверил, что я это сделал… как ты думаешь, это адекватно?! — Зло прошипел Антон, доходя вместе с пятившимся от него Женей уже до своего шкафа, стоящего около кровати. — А что он вытворил на первом курсе, ты помнишь? — Гараничев нахмурил лоб, пытаясь вспомнить, о чем говорит Шипулин, но тот продолжил сам. — Накануне игры каким-то хреном пролез в нашу раздевалку и подменил мне футболку на другую, на которой было написано «трахни меня»! Ему, видишь ли, показалось это дохера смешным, как и Сунерс [4], там половина команды до сих пор на меня смотрит со злорадными рожами, не зря мы им постоянно проигрываем… — Мрачно выдохнул он, сжимая и разжимая кулаки, чем еще больше пугал отошедшего от него на максимальное расстояние Женьку. — А моя фотография на порносайте?! Меня тогда заебали звонками и сообщениями соответствующего характера, что пришлось номер менять! Надо было все-таки сдать его тогда ментам, это вы отговорили — «все равно не докажешь», «ой, да брось, Тох, он просто пошутил», «откуда ты знаешь, что это он»… ну ну! — Передразнил он друзей, с силой ударяя по ни в чем не повинной дверце шкафа, от чего та жалобно заскрипела и открылась, а Женя смотрел теперь с сомнением на лучшего друга — чересчур уж буйный, «может, и правда психиатру показаться?» — так и читалось на его полузаспанной-полускептичной физиономии. — Пошутил он, блять! Шутник херов! Он прислал мне фото своей задницы и не поленился ведь, заметь! Надо было разослать его друзьям, да здравый смысл удержал, неохота опускаться до его уровня… и ты мне говоришь, что все «не так плохо»?! Не так плохо, Жень? Серьезно?! — Закипел Шипулин, ударяя кулаком уже по второй дверце, отчего с полок посыпались аккуратно уложенные там вещи. Женька испуганно моргнул, не зная, что ответить, а Антон разъярился еще больше. — И вот ЭТО досталось мне в соулмейты! Заебись, как я должен быть сейчас счастлив! Так счастлив, что охота застрелиться нахуй! — Не выдержав, Шипулин еще раз ударил по ребру открытой дверцы уже запястьем и тут же взвыл от боли — проклятая метка с именем Фуркада, к его отчаянному сожалению, никуда не делась, но теперь по новой заболело запястье, которое он только каким-то чудом умудрился не сломать. — Сукаааа, больно!       — Тох, ты чего? Больно? Прекращай давай, еще травмы до начала сезона тебе только и не хватало! — Испуганно воскликнул Гараничев, подскакивая к нему и пытаясь поймать его за ушибленное запястье.       Антон только отмахнулся от друга, сцепив зубы и пытаясь абстрагироваться от боли — хуже все равно уже просто некуда, не сломал ведь, ну и ладно… зато спать совсем расхотелось. Да и какой уж тут сон, когда судьба подкидывает такие подляны?       — Все нормально, Жек… — Вздохнул он, пытаясь успокоиться. — Впрочем… я же все равно сплю. Я слишком долго не спал, задолбался с этим дурацким рефератом для Серены и вырубился… да? — Спросил он скорее самого себя, чем замершего в паре шагов Гараничева, снова с сомнением смотрящего на друга и его попытки убедить себя и его, что им все приснилось. Ах, если бы, Тоша, если бы… — А значит, я завтра проснусь со свежей головой, на моей руке не будет никаких долбанных меток, а заодно сдам этот чертов реферат и спокойно сяду за остальные задания, а в субботу игра, и… — Рассуждал Шипулин вслух, поднимая упавшие футболки и аккуратно укладывая их обратно на полку. — Но пока я сплю, то могу с чистой совестью напиться, ибо этот сон уж слишком кошмарный и дерьмовый, да и похмелья все равно не будет… Где там моя текила? — И он снова полез в шкаф, куда ранее убрал пару бутылок любимой текилы, которую не привык доставать без надобности, хотя порой уж очень хотелось… вот как сейчас. Да и повод, прям скажем, весомый.       — Так, Тох, прекращай, — твердо сказал Женя, на этот раз беспрепятственно подходя к лучшему другу и за плечи усаживая его на кровать, — ты не будешь напиваться из-за какой-то метки. Ты же сам на утро об этом пожалеешь, тебе просто надо выспаться и отдохнуть, и…       — И что? Это все дерьмо резко закончится само? Кто-то сделает за меня все задания? Или, может, Серена перестанет к 4-му курсу до меня доебываться без причин?! — Снова вспыхнул Шипулин, отталкивая его от себя и резко поднимаясь обратно на ноги. — Или Фуркад, этот самовлюбленный павлин, забудет о моем существовании до самого выпуска? Что изменится, Жень? Мы выиграем кубок и наконец-то перестанем глупо проигрывать всем подряд, перед этим ведя в счете с преимуществом в пару голов? — Вкрадчиво продолжал он, чувствуя, как ярость и досада от прошлых неудач по новой начинает топить его в себе, и еще больше желая самому утопить это гребанное 3-е сентября, закончившееся на такой дерьмовой ноте, в алкоголе. Ответов, впрочем, от снова замершего истуканом Женьки он не дождался. — Знаешь, что? Заебало… — Выдохнул Антон, принявшись копаться в шкафу. — Впрочем, нет, какая текила? После вот таких вот «сюрпризов» мне нужен вискарь, — мрачно хмыкнул он, снова бросив короткий взгляд на свое принявшееся неприятно ныть запястье — сломать-не сломал, но при ударе задел нерв, который теперь отдавал во все тело и от чего отмахнуться не получалось.       Женя, наблюдавший за ним, нахмурив лоб и скрестив на груди руки, недовольно провожал друга по комнате взглядом, уже не пытаясь его остановить — знает ведь, что бесполезно. Он сам пока не знал, как реагировать на появление имени Мартена на руке Шипулина, и также быстро понял, что это наверняка обрадует Диму, уставшего от ревности его тезки и лучшего друга Фуркада к французу, и не менее обрадует Устюгова, который первым из них выдвинул казавшуюся поначалу абсурдной теорию о том, что показной вражде Шипулина и Фуркада не стоит верить. Да и их взгляды, которым он обменивался с Алферовым, ясно говорили о намерениях парней против воли их друзей их сосватать, а там уж как карта ляжет… глядишь, и получилось бы? Собственно, почему бы… и да? И, видимо, судьба, коварная или нет — это уж как посмотреть, их услышала и решила сделать все за них.       — Бля, да куда Устюгов его спрятал? — Ворчал Антон вполголоса, бесцеремонно копаясь в тумбочке Жени и находя там все, что угодно, кроме нужного — выпуски Плейбоя (интересно, зачем они ему, учитывая, что у него в телефоне благодаря стараниям Гесснер и без того содержимое галереи от указанного журнала не слишком отличается), несколько пачек сигарет, конспекты за прошлый год, которые он все равно не читал, сломанные наушники, женский кружевной бюстгальтер (не сложно догадаться, чей), несколько пар собственных трусов — спасибо, что хоть чистых (хотя кто его знает?), ключи от байка, выцветшие барабанные палочки, банка с полиролью, запихнутая в самый угол до состояния «как из жопы» наволочка, рамка с их общей фото, солнцезащитные очки, пачка чипсов… — Господи, да как в таком бардаке вообще можно что-то найти? — Недовольно бормотал Шипулин, брезгливо откидывая в сторону грязную наволочку, которой Устюгов ранее вытер разлившееся пиво, судя по запаху и характерным пятнам на ней. — Никакого порядка, что у тебя, что у этих болванов, ну вот что это за свинство? — Сокрушался он под все более взволнованные взгляды друга. — Нашел! — Воскликнул он, когда почти все содержимое тумбочки Устюгова было расставлено (проще говоря, навалено) около нее, а сам Антон уже мысленно нацелился поискать в других местах. — Вот он, родимый… — Он удовлетворенно потряс перед носом ранее уже открытой бутылкой Макаллана, которая, впрочем, казалась почти не начатой. — С Женьки все равно не убудет, у него запасы бухла нескончаемые, а мне пиздец надо. — Резюмировал Антон, кое-как запихивая все обратно в тумбочку и отмахиваясь от противной совести тем, что у Устюгова все равно там такой бардак, что он разницы и не заметит, затем поднялся и решительно направился в сторону кухни, встревоженный его состоянием Гараничев за ним.       — Тох, послушай… — Предпринял он еще одну попытку достучаться до друга. — Метка это не повод…       Впрочем, быстро определив его намерения, Шипулин на пороге кухни резко остановился, выставил перед собой руку и решительно вытолкал Женю обратно в коридор.       — Жек, давай ты со спокойной душой сейчас пойдешь спать и не будешь стоять у меня над душой, как заботливая мамочка, и читать мне нотации, ладно? — Недовольно цокнул он языком, упираясь рукой о дверной косяк и не давая Гараничеву проскользнуть следом. — И без твоих нравоучений тошно, уж поверь. Я уже большой мальчик и могу позволить себе на вполне законных основаниях от души напиться, не спрашивая ни у кого разрешения. Тебе ясно? Поэтому спокойной ночи, приятных тебе сновидений и все такое. — Нетерпеливо выдал Антон и бесцеремонно захлопнул дверь у Женьки прямо перед носом, тут же защелкивая щеколду и благодаря производителя двери за этот явный подарок судьбы.       Гараничев, расстроенный его состоянием и тем, что он ровным счетом никак не может помешать лучшему другу напиться и это при том, что он и без того не спал два дня, у него куча заданий, а завтра, между прочим, еще и пара у Серены, и не дай бог, та унюхает запах алкоголя, да еще от «любимого» студента… прошел обратно в комнату и забрался с ногами на кровать, вздыхая.       Он подумал, что жаль, что Устюгов опять свалил — он единственный, кто мог бы сейчас повлиять на Антона, поговорить с ним, надавать по шее, если потребуется, отобрать алкоголь и с силой уложить спать, даже если придется устроить ему скандал со всеми вытекающими. Несмотря на более доверительные отношения Антона с Женей, как с более старшим, рассудительным, понимающим и разумным (в последнем, впрочем, Шипулин периодически сомневался, особенно на фоне стенаний Гараничева из-за Домрачевой и отсутствия попыток хоть как-то решить свою влюбленность в свою пользу), влиять на него мог именно Устюгов. Упертый, своенравный и строптивый порой Шипулин в принципе редко кого-то слушал, даже родную сестру, чаще отмахиваясь от ее советов и попыток поучить его жизни, что Настя быстро бросила это дело и не пыталась залезть в душу брату и пристать к нему с извечным, «как надо жить». Прислушивался — да, иногда он это делал, если это касалось близких людей. Но не более того. Но Гараничев, несмотря на их более близкую связь, был слишком мягкий, тактичный и скромный и не слишком любил совать нос в чужие личные дела, даже если это касалось лучших друзей. Дима же… вообще казался слишком дурным, легкомысленным и взбалмошным и вдобавок ко всему порой побаивался Антона и старался лишний раз с ним не спорить. И только Устюгов, обладающий порой совершенно невыносимым нравом, что Антон иногда невольно сравнивал его с Фуркадом, прямолинейный, более жесткий, решительный и менее тактичный не боялся возражать упрямому и своевольному Шипулину, чего не решались делать ни друзья, ни их партнеры по команде, а порой даже и сам грозный Уле… он один периодически осаждал Антона и в лоб говорил ему, что тот «творит дичь», пусть и творил он ее довольно редко. И он один, кто не боялся критиковать его и прямо высказывать свое мнение о его поступках и каких-то отдельных вещах, где обычно предпочитали молчать даже друзья. И именно Женя был первым, кто начал говорить про них с Мартеном в открытую, нисколько не боясь гнева лучшего друга и активно убеждая парней в своей правоте… более тактичный Гараничев только посмеивался и старался тему про их с Фуркадом якобы «искру» не развивать, чтобы лишний раз не злить Антона, Димка же… периодически поддерживал друга, но из-за его не слишком-то большой симпатии к Марти тоже лишний раз старался на эту тему не шутить. И только Устюгов планомерно проедал Антону плешь, нисколько этого не смущаясь… и надо сказать, зачастую он был единственным, кого вздорный Шипулин мог послушать. Не в его теориях о Мартене, конечно.       Гараничев только вздохнул, хмуро глядя в сторону мерцающего голубоватым светом экрана телефона Женьки, оставленного им на зарядке — ну вот, ушел без него, и теперь когда он так нужен, до него не дозвониться. А искать его по всей общаге тоже резона нет — он может быть как у Мириам, так и шататься где-то по городу или зависнуть у друзей, а сообщать о своих планах, даже если это касается свиданий с Гесснер, Устюгов не слишком-то любит. Звонить Диме смысла не имеет еще больше — тот вряд ли сейчас может помочь. Их двоих Антон даже слушать не станет, что, в общем-то, он уже и продемонстрировал, вытолкав Женю из кухни и явно намереваясь вместо сна хорошенько напиться. И хотя сам Гараничев алкоголь не употреблял ни в каком виде, он не агитировал друзей бросать пить, тем более, что никто из них не являлся каким-то заядлым алкашом и всегда (ладно, не всегда, но все же) делал это в меру, и не осуждал их это, да и в том, чтобы выпить бокал-другой хорошего виски или той же текилы в пятницу вечером после пар, не видел ничего плохого. Но… состояние Антона и его реакция на имя Мартена на его руке его пугали. Конечно, от правильного Шипулина сложно ожидать, что он наделает каких-то глупостей даже будучи в не трезвом состоянии, но ведь у каждого бывает свой предел, да? И даже крепкие, непробиваемые скалы могут давать трещины. И что с этим всем делать, Женя пока решительно не понимал. Вздохнув, он потянулся к оставленному там же на кровати томику «Страна шиноби» — манги с примесью фантастики про войну людей с монстрами в 16 веке, и преодолевая сон, уткнулся в начатую главу — оставлять Антона одного в таком состоянии было рисково…

***

      Шипулин вытащил пробку из бутылки, нашел в одном из ящиков спрятанную там им же пачку сигарет — курил он очень редко, для этого нужен был повод прямо-таки очень весомый (например, в прошлый раз это было год назад, когда они проиграли в четвертьфинале Вашингтону в том самом матче, который до сих пор Антон вспоминает довольно болезненно и который до сих пор ему не дает покоя… ну так, ведя в счете 3:0, в итоге пропустить 6 безответных голов подряд и проиграть с итоговым счетом 3:6 — будет вам обидно или нет? и будет ли это достаточно весомым поводом, чтоб закурить? особенно если вы при этом капитан команды), но порой уровень стресса и происходящего с ним пиздеца достигал своего закономерного предела настолько, что пара выкуренных сигарет и бутылка текилы становились жизненно необходимыми даже для него. В конце концов у каждого есть свой запас прочности, и даже самые крепкие, стрессоустойчивые и обладающие стальными нервами когда-нибудь рискуют сорваться… у Антона подобные срывы случались достаточно редко, за всю его 21-летнюю жизнь это происходило от силы раз 5, и из тех настоящим срывом можно было назвать только 1-2 эпизода, при которых действительно крышу срывало не по-детски и от которых он потом очень долго отходил. В этот же раз… Шипулин бы не сказал, что его состояние близко к тому, когда всерьез хочется напиться яду из-за навалившегося дерьма — скорее всего для подобных суицидальных решений он просто сильно устал, порядком вымотался и к тому же не спал почти двое суток, да и сил на то, чтоб сводить счеты с жизнью, у него просто нет. Но метка с именем Фуркада добила его, если можно было бы закончить второй подряд, совершенно адский день на неделе еще хуже, это было бы просто невозможно… как говорится: я думал, достиг дна, но тут снизу постучали.       А есть ли вообще дно в его болоте? Хотя казалось бы… он и Фуркад — это ли не самое глубокое и затягивающее… дно?       Шипулин нашел засунутую ранее в недра кухонного шкафчика зажигалку, выключил свет, открыл окно, впуская в комнату прохладный ночной воздух, настолько это вообще возможно в жарком Техасе, где температура ниже +25 не опускается до самого декабря, и захватив уже открытую бутылку Устюговского виски и пачку сигарет, забрался на подоконник, мельком поглядев на раскинувшийся внизу кампус и территорию университета чуть дальше него… как всегда, Остин и их любимый Вуз даже в 12 ночи засыпать не желал, отовсюду раздавались голоса, громкие или слегка приглушенные, где-то играла музыка, на этаже сверху кто-то, по всей видимости, у самого окна, читал вслух сонеты Шекспира на итальянском, а на этаже ниже компания парней распевала на всю ивановскую Ред Ривер [5] Show must go on… внизу то и дело кто-то куда-то направлялся, одни — в город, другие — наоборот обратно в общагу, третьи кучками рассаживались на скамейках во дворе, в маленьком сквере кампуса или на трибунах местного стадиона. На втором этаже отчетливо послышалась родная русская речь, в которой Шипулин распознал голос Кипелова в одной из популярных на родине песен… и вероятно, в какой-нибудь другой день и более удачный момент он бы даже умилился этому, все же Ария в далеком, жарком Техасе, самом южном штате США, да еще на границе с Мексикой… это сильно. Но на какие-либо другие эмоции сил уже не осталось, осталась только апатия, угасающие порывы злости, оседающие где-то на стенках уставшего сознания, безмерная усталость и острое желание напиться — все же не зря оно посетило Антона еще вчера. Как чувствовал ведь, что «веселое» до боли начало года вчерашними злоключениями не ограничится… а ведь закончилось всего-то 3-е сентября. Что же будет дальше?       Алкоголь медленно распространялся по венам, успокаивая нервы и раскладывая расшалившиеся эмоции обратно на полки сознания так же, как ранее сам Шипулин раскладывал футболки и свитера на полки шкафа. Когда ушла половина бутылки, что в обычных, нормальных вечерах для Антона считалось нормой, при которой больше не стоит пить, он отложил виски и затянулся крепкой сигаретой, уже более спокойно, флегматично, почти лениво задумавшись о жизни. Внизу у стен общаги страстно целовалась какая-то парочка, особо не заботясь, что их могут заметить… чуть дальше от них другая пара неторопливо прогуливалась по ночному кампусу, взявшись за руки и о чем-то негромко беседуя под тускловатым светом фонарей и выглядывающей из-за облаков луны. Антон подумал, что это ведь для людей, тем более их возраста, совершенно нормально — влюбляться, встречаться, гулять по ночам в обнимку, дарить другу другу милые подарки и обмениваться умилительными сообщениями с кучей смайликов и сердечек, целоваться под луной в лучших традициях любовных романов, и вообще… только почему-то у него уже давно все шло по какому-то совершенно другому сценарию, не как у людей, у нормальных, адекватных, молодых (и не только) людей… а совершенно иначе. Стоит ли тогда вообще удивляться метке с именем Мартена, если его нормальный мир уже давно отличается от нормального мира всех остальных людей? Впрочем… назвать нормальным выбор высших сил Фуркада-младшего в соулмейты кому-то другому язык бы все равно не повернулся.       Антон, в очередной раз анализируя свою жизнь, понимает, что ему хорошо одному. Ему комфортно одному. В его жизни попросту нет места отношениям, любви и возлюбленному, будь то парень или девушка. С 10 класса он слишком занят учебой, уделяя ей почти все свободное от футбола и тренировок время и редко позволяя себе отвлекаться на что-то другое. А ведь и футбол тоже отнимает немало времени… турниры, соревнования, кубки, бесконечные тренировки и матчи, перелеты в другие города и занятия в зале, а в школе к этому всему добавлялись и игры в футбол во дворе с друзьями и пацанами из других дворов до самой ночи. Затем усиленное изучение английского перед поступлением в американский Вуз, собеседованием и сдачей Тоефл [6], потом и кровью вымученная за 11 лет золотая медаль, которую еще тоже нужно было постоянно отстаивать на уроках, ежегодный ряд олимпиад, в том числе областных и всероссийских, творческие конкурсы и так далее и тому подобное… и как в таком графике найти время для полноценных отношений — то еще уравнение со множеством неизвестных. Собственно, именно это и стало причиной разрыва его первых и единственных за 21 год отношений, продлившихся два года с 9 и по середину 11 класса — когда вне стен школы они перестали видеться даже раз в неделю, а на уроках и переменах ему было до чего угодно, кроме нее… Луиза его бросила. Не то чтобы Антон сильно расстроился этому, но… С тех пор жить стало как-то проще.       Он действительно почти перестал уделять ей время, когда Настя, на протяжении нескольких лет после переезда в Америку старательно выносящая мозг ему и родителям на тему переезда туда любимого младшего брата, наконец добилась своего и Шипулин сдался — Штаты так Штаты, возможно, там действительно для его будущей карьеры и жизни в целом будет лучше, как усиленно и убеждала его сестра, на тот момент проживающая там с 11 лет, когда ее отправили туда ради карьеры лыжницы, после чего впоследствии она приняла американское гражданство, стала выступать за сборную США и мечтала забрать туда и Антона. Антон долго сопротивлялся, Америка его не прельщала и от попыток Насти убедить его в том, что там с его умом, талантом и успехами его ждут золотые горы и чуть ли не место в списке Форбс, разумеется, если он сам же и постарается для этого… он только отмахивался. Но к 11 классу ее старания наконец увенчались успехом, Антон согласился поступать в Техасский университет, который на тот момент заканчивала Настя, но головняка у него от этого только прибавилось — все-таки поступление в иностранный Вуз и переезд в другую страну это не то же самое, что съездить в соседний город или уехать учиться в какой-нибудь Екатеринбург. И как тут устраивать личную жизнь, спросите? Когда они расстались, на самом деле кардинально ничего для Антона не изменилось — та же учеба, те же тренировки, тот же английский чуть ли не 24/7 в наушниках и в планшете, выигранная им всероссийская олимпиада по физике… только после их разрыва Шипулин четко осознал — в его жизни места отношениям нет. Плохо это или хорошо — это уже второй вопрос, но он отчетливо увидел себя и свою жизнь со стороны, где действительно первые места занимали учеба и футбол, где-то за ними маячила будущая карьера… а вот рядом с собой он не видел никого. Антон принял это и смирился, одиночество его не пугало, одному было хорошо, уютно и комфортно, да и зачем пытаться это изменить, если заранее знаешь, что оно обернется провалом?       Но конечно, полностью отгородиться от людей у него бы не получилось. Не так он устроен сам по себе. В жизни Антона всегда важное место будет занимать семья — родители, сестры, другие родственники. Также он привык, что он всегда в гуще событий, всегда остается на виду и в центре внимания — он вечно среди ударников на учебе, он неизменно где-то участвует помимо стандартных олимпиад и конкурсов — семинары, вебинары, видео-чаты с другими Вузами и научными работниками исследовательских институтов, организация концертов и театральных выступлений, студенческие межштатные конференции и ярмарки работодателей для ознакомления с будущей профессией, куда его отправляют каждый год среди лучших студентов курса… а еще помощь преподавателям на дне открытых дверей, помощь в организации праздников и соревнований, доклад о проведении выборов с обязательным посещением избирательных участков и многое другое. Иногда Шипулин понимает, что он задолбался, но в то же время осознает, что не может без этого всего. Он привык быть в эпицентре событий, привык общаться со множеством людей, привык, что ему доверяют и что к нему всегда будут гораздо более завышенные ожидания, чем ко всем остальным. И ему нравится их оправдывать, хотя порой эта ответственность, взятая на себя в десятикратном размере, и давит на плечи и шею тяжелым грузом… но еще более приятная сторона медали — это чувство нужности. Понимать, что ты нужен и на тебя надеются, а тем более на фоне большинства разгильдяев, включая его же друзей — это действительно приятно.       А потом еще в его жизни появились и эти три балбеса, к которым за эти три с лишним года он уже успел порядком привязаться… поэтому переосмысливая свою жизнь, свое настоящее и будущее, цели, мечты, реализованные и пока только задуманные планы, Шипулин понимает, что абсолютное одиночество ему не грозит. Да и он и сам бы не хотел надолго отгородиться от всего мира, даже если порой и хочется на все забить и пожить отшельником где-нибудь в горах Альберты… И глядя на друзей, он понимает, что с одной стороны, отношения и дела сердечные их порядком отвлекают и от учебы, и от других более серьезных дел, включая футбол. И на почве разыгравшихся гормонов, влюбленности и прочих «побочных эффектов» любовной стороны самым адекватным и здравомыслящим, пожалуй, остается только Устюгов. Как периодически убеждался сам Антон, почти всегда невозмутимого Женьку смутить чем-то крайне сложно, вдобавок он редко заморачивается чем-либо дольше пары часов и все вопросы предпочитает решать сразу и наверняка. Поэтому и в личных отношениях у него всегда все было понятно, просто и самое главное — в его пользу. Не зря он постоянно ворчит на этих двоих — мол, «жуете сопли и дождетесь, что они себе кого-то найдут, вместо того, чтобы хотя бы попытаться что-то сделать». И Гараничев же, и Малышко вместо этого предпочитают страдать, только если Женя делает это молча, пряча свои любовные стенания в себе и особо не делясь с друзьями, то Дима, напротив, регулярно выражает свои недовольства, ревность и праведное негодование вслух, и за два года его учебы в университете уже довольно сложно представить хотя бы один день без его нытья. И естественно, по мнению Шипулина, это порядком отвлекает друзей и от учебного процесса, и от тренировок. Но… также с другой стороны, ему приходится признать, что причина вечного раздолбайства друзей это вовсе не любовь, страдашки и извечное «а он/она меня не любит». Точнее в их случае все выходит в компексе.       Также Антон многократно признавал, что слишком они разные. И слишком по-разному складывались их судьбы… и у Гараничева, и у Малышко довольно состоятельные семьи, и родители их всячески помогали им, чтобы их детям, в отличие от них самих в свое время, прокладывать жизненный путь было легче. А родители Димы еще вдобавок потакали каждой его прихоти и исполняли практически каждое его требование — от занятий скалолазанием и сноубордингом, где помимо самих занятий еще довольно дорогостоящая амуниция, до «мелочей» вроде последнего айфона, оригинальных кроссовок Найк «как у Роналду/Федерера/Рамоса», билетов на концерт любимой группы, проходящем на закрытой вечеринке знаменитого диджея в элитном клубе, или рубашки Армани из последней коллекции на новогодний вечер. У Женьки запросы, конечно, были гораздо скромнее, но и его исполнению желаний родители всячески способствовали. Отправили в футбольную школу, когда ему надоело пианино, которым он занимался с 6 лет, подарили дорогой фотоаппарат, когда одно время он увлекся фотографированием (который, впрочем, когда перегорел, он отдал Диме, которому фото- и видеосъемка была больше по душе), записали на индивидуальные уроки игры на гитаре (которую — каламбур! — он позже передарил уже Устюгову, у чьих родителей, напротив, таких денег не было), оплачивали частного дорогого психолога и личного тренера по йоге и медитации… в общем, поддерживали сына там, на что у других родителей денег и возможностей нет. Вдобавок семьи и Жени, и Димы переехали в Штаты еще до их поступления в университет, и школу они заканчивали в Америке, а если точнее — в Сиэтле, где и познакомились 5 лет назад и сдружились, попав вдобавок в одну школьную футбольную команду. Семья Устюгова переехала в Канаду еще раньше — ему едва исполнилось 10, и времени на адаптацию к жизни в чужой стране, к другому менталитету и банально — к языковому барьеру, у них у всех было гораздо больше, чем у Антона. В отличие от этих двоих, Женя на поддержку семьи не надеялся. У его родителей не было столько денег и возможностей, как у семей Гараничева и Малышко, но в футбольную академию его все же записали, а сам он фактически вырос на улице, где царят несколько другие законы и понятия, быстро научился драться, постоять за себя и товарищей и решать практически все конфликты в свою пользу, даже ценой разбитых кулаков, сломанного носа и закрытых переломов, после которых еще требовалось искать убедительные отмазки для тренеров, как он в очередной раз умудрился схватить травму, не выходя на поле… и конечно, это наложило на него отпечаток и более способствовало адаптации, чем орда репетиторов и родительские деньги (как ни странно). Да и за учебниками ни Дима, ни Женька не сидели часами, как Антон, пытаясь вобрать в себя чужой язык — им для этого не было ровно никакого резона, и на английском, американском английском, к своим 20 годам они говорят без единого намека на акцент. А Устюгов вдобавок и французский, на котором говорят в Канаде, знает на отлично, практически ни разу за годы учебе в Гамильтоне не открыв по нему учебник… а ведь кому-то приходилось и до сих пор приходится сидеть за изучением обоих языков часами. К слову, с Устюговым Женя и Дима также дружат еще до учебы в университете, познакомившись с ним на коммерческом турнире среди лучших школьных команд США и Канады, на который они попали 4 года назад и который проходил в Монреале и Бостоне. Ну и как еще одна маленькая «плюшка» в довесок — это полученное гражданство США Димой и Женькой (последним — совсем недавно, т.к. он переехал в страну позже и по закону имел право на американский паспорт только по происшествию 5 лет), и гражданство Канады Устюговым, получившим паспорт еще в 16 лет, что тоже давало всем троим определенные преимущества. А ведь еще есть Настя, которая в Штатах практически выросла, да еще и выступает под их флагом…       И по иронии судьбы, Антону, в отличие от сестры и друзей, легко ничего и никогда не давалось. Если более рассеянный и мягкий Гараничев до сих пор не знает, чем будет заниматься после окончания университета, то он смело может рассчитывать на содействие родителей, которые помогут устроиться в жизни и не оставят любимого и единственного сына без поддержки. Взбалмошный и непредсказуемый Малышко, который тоже и сам не знает, что ему взбредет в голову в следующий момент, уже сейчас склоняется к футбольной карьере, где у него еще с юниоров были довольно высокие перспективы выстрелить и где также он никогда особо не напрягался, беря талантом и будучи не уверенным вплоть до 3 курса, что футбол — это его… А наглый и напористый, как танк, Устюгов с его характером, дерзостью и пропитанным до мозга костей североамериканским менталитетом и природной хитрожопостью не пропадет ни в одной сфере от футбола, журналистики и до дипломатии вместе взятых. То Шипулин в своей жизни привык рассчитывать только на себя, поддержки ни от кого не ждал и с самого детства во всем пробивался сам.       В отличие от Гараничева, у него не было ни репетиторов, ни личных тренеров, ни дорогих гаджетов для облегчения, так сказать, учебного процесса. И футболом с 8 лет он плотно занимался сам, а учил его двор и интуитивное понимание, как надо — кому отдать пас, как правильно сделать навес, как улучшить скорость и так далее. В 12 лет его взяли в школьную команду, в 14 — в городскую, где обучения как такового не было, только многочасовые упорные тренировки. В отличие от Малышко, он не обладал врожденным талантом, умея при этом и обвести соперника на высокой скорости и не теряя при этом мяч, и отдать пас четко в одно касание партнеру, после которого он в 9 из 10 случаев точно попадет в ворота, и филигранно финтить в лучших традициях легенд мирового футбола, да еще самому забивать из самых разных точек поля, что ни один вратарь никогда не угадает заранее, откуда ему прилетит, и при этом еще не уставать и практически не травмироваться… Дима, не особенно напрягаясь на тренировках в академии Зенита в Питере, где он жил до переезда в Сиэтл, а потом и в школе в Америке, все это умел и без обучения, поражая своими способностями тренеров и вместе с ними потрясающей легкомысленностью и ленью, как это зачастую бывает у талантливых парней. Антон же как футболист во многом сделал себя сам, порой украдкой сравнивая себя с Роналду, который с самого детства долго и упорно пахал на поле и в зале, чтобы стать в итоге мировой звездой, и даже в 35 продолжает поражать своим трудолюбием и старательностью. Конечно, сравнивать себя с легендами слишком самоуверенно и все такое, но… Шипулин также удивлял учителей и тренеров своим упорством, он выжимал из себя все даже ценой будущей травмы или рецидива, он приходил первым на тренировки и уходил последним, а в старших классах, чтобы уделить время и футболу, и урокам, зачастую занимался дополнительно на маленьком поле недалеко от дома, слушая при этом аудиоуроки, книги или английский в наушниках. И в отличие от Устюгова, у него не было ни пробивного характера с рождения, ни той дерзости, которая не заставит Женю замолчать, даже стой перед ним сам президент, и остановиться даже перед самым огромным соперником, ни природного, здравого пофигизма, благодаря которому Женька сделает ровно то, что посчитает для себя нужным, а остальное пошлет лесом, ни умения приспосабливаться к совершенно любой среде, где бы он ни оказался… Антону для достижения своих целей, в отличие от них всех, приходилось много работать над собой. Вырабатывать силу воли и наступать на горло своим «хочу» ради многострадального «надо», постоянно напоминать себе, что без труда и приложенных усилий у него в жизни не будет ни-че-го, держать себя в рамках своих же установленных правил и не давать послаблений, даже если уже от усталости хочется сдохнуть… Ни пофигизма, ни эгоизма у него никогда не было, он попросту не умел жить так, как хочется ему, забивая на правила хоть иногда, и даже один день без дела вгонял его в тоску. А перед мысленным взором постоянно маячило «надо, надо и надо», надо побольше потренироваться перед игрой, надо повторить параграф перед контрольной, надо подготовиться к олимпиаде, надо прочитать Гамлета, естественно, на английском, и выучить реферат по биологии для сдачи в среду… и так до бесконечности. И дипломатии, как и общению с людьми, он учился сам, в отличие от того же Устюгова, который всегда очень тонко чувствовал любую ситуацию и любого человека перед собой, и что можно или нельзя ему сказать, когда стоит катить бочку, а когда наоборот стоит остановиться. Не говоря уж о том, что у него никогда не было ни айфонов, ни дорогих кроссовок, ни часов, ни прочих штучек… и даже плеер, на который он перекидывал аудиокниги и уроки, ему подарила Настя, привезя его из какого-то жутко дорогого магазина техники в Хьюстоне, отчего ему было жутко неудобно — и когда только он сможет ответить тем же? Поэтому к своему 21 году Антон хорошо усек, что в этой жизни ему с неба на голову ничего не упадет, если только он сам, и только сам, не приложит к этому усилия, научился ценить время и держать себя в рамках своего же бесконечного «надо», порой доводя себя до истощения и вызывая ворчание Устюгова и слабые попытки Гараничева отправить его отдыхать, как правило, такие же бессмысленные, как и морали Женьки… он порой ловил себя на мысли, что тяжело быть таким неисправимым трудоголиком, перфекционистом и педантом в одном флаконе, а особенно когда смотрел на своих более легкомысленных и беспечных друзей, которым обычно мало что мешало делать то, что им вздумается, и радоваться жизни, разве только коварная невзаимная любовь, порой отравляющая двоим из них существование в их счастливом мирке… но вот только, в отличие от них, Шипулин также твердо знал — ему в жизни так же, как и им, если он вдруг решит послать все лесом и плыть по течению, никто не поможет и нужно рассчитывать только на себя.       Но все-таки иногда, наверное, как и все люди, он задумывался — кого же он хотел бы видеть рядом, если сложатся звезды? Подсознание услужливо рисовало смутный образ человека, с которым ему будет хорошо. Уютно. Который будет ему и партнером, и другом, и союзником, будет поддерживать в трудные моменты, обнимать вечерами после тяжелого дня, возможно, будет ругать, если он что-то сделает не так, но обязательно по делу и подбирая слова, чтоб не обидеть, который всегда будет рядом и не бросит… пусть даже у них не будет той страсти и искры, как у многих парочек, которые все равно потом рискуют распасться, пусть даже не по большой любви, но они будут уважать друг друга, вдохновлять, делить все радости и печали и так далее, и… судьба теперь подсовывает ему не кого-нибудь, а, блять, Фуркада! Который скорее удавится, чем скажет ему пару добрых слов — если, конечно, это не будет на публику где-то в кабинете у Серены или на общих парах, где он тоже особо не церемонится… который первым толкнет его в яму, даже не думая потом подать руку… от которого он будет бесконечно выслушивать никогда не заканчивающиеся насмешки, подъебки и тупые шутки. Да, конечно, в долгу он, Антон, не останется, но… но разве это нормальные отношения?! Да еще и с соулмейтом? Шипулин тяжело вздыхает, делая большой глоток из бутылки, и хмуро смотрит куда-то вдаль — на вечно не спящий Остин. И даже у друзей его все, как у нормальных людей… но то же у нормальных. Он порой ловил уже себя на мыслях, что он не от мира сего. Но чтобы настолько? Чем он заслужил от провидения этого совершенно невыносимого, несносного и бесконечно противного ему человека? Впрочем… вопрос был явно риторический.       Он допивает виски и опускает пустую бутылку куда-то на пол, чуть не свалившись с подоконника из-за потери координации и чувствуя, как начинает кружиться голова. Вместе с наполнением его крепким алкоголем, усилилось подавляемое им последние полтора часа раздражение. Антон затягивается сигаретой и хмурится, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд на чем-то одном в университетском пейзаже кампуса. Почему? Почему такая блядская несправедливость? Ладно, он не заслужил себе такого человека, которого хотелось бы — он привык, что ему ничего не достается просто по факту его существования… но блять, Фуркад — его соулмейт? Серьезно?! Он бьет кулаком о подоконник, едва не слетая с него уже на улицу, усаживается обратно, чувствуя, как никотин наполняет легкие и оседает где-то на их стенках, но совершенно не чувствуя того спокойствия, которое обычно приносил едкий дым, растворяясь в нем… Антон прикрывает глаза, но совершенно не чувствует прежней сонливости, шок, охвативший его при виде метки с именем Мартена, крепкий алкоголь и сигареты сделали свое дело — спать он перехотел, как будто и не было этих бессонных двух суток, горы домашних заданий, будущего нагоняя от Серены, двух игр подряд с Лонгхорнс и тяжелых от недосыпа и усталости век… в его полупьяном мозге проносится флегматичная мысль: интересно, как отреагирует сам Фуркад, когда увидит его имя у себя на руке? Ее догоняет более ехидная, злорадно потирая ручки где-то в его подсознании: да, Марти будет очень счастлив, сложно спорить… Шипулин вымученно ухмыляется и думает, что наверно, это единственный положительный момент в этом свалившемся на него дерьме. Фуркад будет очень, очень зол… он уже представляет эту ярость на его лице, сощуренные глаза, сжатые кулаки… ууу… Да, поделом этому говнюку — проносится еще одна ленивая мысль, и Антон исптывает какое-то больное, садистское удовлетворение от осознания, что Марти так-то тоже влип. Судьба просто не могла пошутить над ними еще более изощренно, кроме как подкинуть их друг другу… иронично.       В 2 часа ночи Шипулин, порядком опьяневший, разомлевший и вполне бодрый, вздохнул и решил, что раз все равно сон не идет, да и после таких-то событий… надо использовать время до утра с умом. Он достал новую пачку сигарет, достал-таки текилу и еще парочку энергетиков из Диминого запаса, взял тетрадь и уселся обратно на подоконник — справедливо рассудив, что эссе по корпоративной аналитике само себя не напишет, принялся за задание, размышляя про себя, что это было самое ужасное 3-е сентября за весь его 21 год, да и вообще, похоже, худший день в его жизни… если это была шутка судьбы, то было очень не смешно. Хотя? Под действием текилы и ранее выпитого вискаря… мир снова становится нормальным. И даже чуточку более цветным. Но то ли еще будет завтра, когда пелена алкоголя спадет?