Растерзанный

Выступать Жюли должна была после Эсмеральды. Публика обожала девушку за красивый голос, её называли Парижским Соловьем, и, учитывая красоту девушки, Клопену приходилось присматривать за ней с удвоенной силой, защищая от «любителей сладенького». Именно в этот момент Жюли увидела судью впервые, и он поразил её. Вся поза мужчины выражала скуку и презрение. Черты его лица были резкими, тонкие губы презрительно сжаты, а глаза были очень выразительны, казалось, он взглядом метал молнии, от чего у Жюли пробежали мурашки по спине. На голове у мужчины была странная шляпа, из-под которой вылезли густые пряди седых волос. Сложенные вместе ладони служили «опорой» его подбородку, а изящные, тонкие пальцы были унизанные кольцами. Об остальном было трудно судить, но широкие плечи судьи нем мог скрыть даже одетый на нём балахон. «С этим кадром шутить нельзя, ну, меня он не заметит, но, если Эсми отколет номер, а она его отколет, то нам всем несдобровать! Не думала, что роман Гюго станет мне «навигатором». Ладно, попробую предупредить», - подумала Жюли. - Эсми! - Да? Мне скоро выходить, - глаза её заблестели,- и я думаю надо встряхнуть вон тот Мешок с Костями! Вот потеха - то будет! - Мешок с Костями – это ты про судью, так? - А про кого ж еще, сидит такой, так и ядом и брызжет! - Даже не думай. А то он всех нас встряхнёт до потери пульса! Там сидит серьёзный мужик. Я очень прошу тебя, обещай, что не подойдешь к нему. Поверь мне, просто поверь на слово, закончится это плохо! Но Эсмеральда не послушала и сделала то, что должна была сделать. Видимо, судьбу не обмануть. Она прыгнула к судье на колени, поцеловала его в нос, обмотав его шею платком. «Твою мать, Эсмеральда, что ты сделала!» - в ужасе подумала Жюли, наблюдая за судьёй. Ни один мускул не дрогнул на его гордом лице, он только ещё больше поджал губы, черты его лица стали ещё резче. Только по глазам можно было понять, какая буря страстей бушует внутри судьи. Этот взгляд выжигал, только одна Жюли видела это. Судья до боли сжал свои ладони в кулаки, собрав всю свою титаническую выдержку, чтобы спокойно смотреть на танцующую красавицу в красном платье. Он и так вздрагивал, когда перед ним мелькала маленькая, точеная ножка Эсмеральды. А при взлетающей юбке цыганки - с шумом втягивал воздух. «Держи себя в руках! Или ты совсем разум потерял и ради кого – этой девки, которая…», - закончить мысль путно судья так и не смог, но данная «мысль» закончила сама себя: «…которую ты бы с удовольствием вот прямо здесь и сейчас. Да, Клод, признайся себе. Я же тебя знаю, ибо ты – это я!» «Да!» - признался судья. Толпа замерла, ожидая, что же будет дальше: спустит эту выходку судья или нет, всем был хорошо известен его грозный нрав и отношение к цыганам. Конечно, сегодня особенный день, но никого не покидало чувство, что была пройдена точка невозврата. «Спасать ситуацию, срочно, пока судья не выскочил из своей сутаны от злости», - подумала Жюли. Сначала судья не понял, что привело всех в такой восторг, после выходки Эсмеральды, его перестало волновать происходящее на сцене. Но в следующее мгновение судье показалось - его слух сыграл с ним злую шутку или, что ещё хуже, у него начались слуховые галлюцинации, потому что НЕВОЗМОЖНО ТАК ПЕТЬ! Нет, конечно, он слышал пение и раньше, но ТАКОГО никогда. Казалось, голос проникал в душу, выворачивал ее наизнанку. И Клод поднял глаза, в этот раз его мир рухнул второй раз. Голос был прекрасен, как и сама певица, и держала себя так, как будто была королевой, а не цыганкой, хотя на неё она была совершенно не похожа: светлая кожа, выразительные карие глаза. Её роскошные, волнистые волосы непослушными прядями выбивались из причёски, ниспадая на обнажённые плечи. Девушка была невероятно красива и стройна, её фигура напоминала песочные часы, поэтому судья решил, что ему, как мужчине, лучше не рассматривать роскошные бёдра и грудь этой девицы. Но если не принимать всё это во внимание, то девушка разительно отличалась от всех, но самой удивительной и странной была её одежда: руки и плечи были обнажены, их прикрывала прозрачная ткань накидки, платье цвета изумруда, которое ей очень шло, начиналось от груди, оно было облегающим, и только юбка чуть расширялась к низу. «Странный покрой», - мелькнула в голове у судьи мысль и моментально погасла. От всего этого судья готов был выскочить из своей сутаны, он задыхался. Ему не хватало воздуха. Скорей бы всему конец! Осталось совсем немного, скоро выберут короля дураков и судья будет свободен. «Кто же ты такая?» - подумал судья. «А тебе это зачем? Ты теперь будешь наводить справки обо всех уличных девках?! - вкрадчиво шептала мысль в голове судьи. «Блять! Да когда же конец!» - отчаянно завопил судья. Он не прислушивался к тому, о чём она поёт, но всё его существо, наперекор всему, требовало только одного, чтобы она не замолкала. Голос красавицы пел о нежности, любви и ненависти, страсти и верности. Жюли оставалось спеть последнюю песню. Она знала, что будет дальше, только б Квазимодо передумал выходить из Собора. Девушка закончила песню, и толпа заревела от восторга.. - Пой «Цыганку», красотка! – донеслось из толпы. - Да, спой её, Соловей! – ревела толпа. Жюли не планировала петь ЭТУ песню по известным причинам, конечно, сама песня, вырванная из контекста мюзикла, в котором она исполняла партию Эсмеральды, не несла особого смысла, но провоцировать судью ей не хотелось. Вживаться в роль цыганки, в которую влюблён судья, не вызывало особого восторга, но ей не пришлось. «Помирать, так с музыкой!» - подумала Жюли и запела. Стоило ей только начать петь, а судья готов был бежать прочь с этого проклятого судейского кресла. Эта песня взволновала его больше всех. «Боже Всемогущий, за что?!» - шептал судья. Судья был просто счастлив, когда эта пытка закончилась. А дальше случилось неизбежное: Квазимодо выбрали Королём Шутов, и когда толпа поняла, что это НЕ гримаса, а лицо, то послышались: свист, хохот, ругань, а в Звонаря полетело всё, что попадалось под руку. Жюли сорвалась с места, словно сумасшедшая, с трудом протиснулась сквозь толпу, которая иногда уступала дорогу Соловью. Она подбежала к несчастному Звонарю и закрыла собой, это немного охладило толпу, которая была поражена не только тем, как Красавица обнимает Чудовище, но вытирает грязь с его уродливого лица. - Квазимодо, всё хорошо, пошли отсюда. - Ангел…, - прошептал Квазимодо. Жюли не обратила внимания ни на судью, ни на Эсмеральду, которая назвала его дураком, тем самым, подписывая себе приговор, она хотела одного: увести Звонаря от этой обезумевшей толпы, пока та не пришла в себя. Но от зоркого взгляда судьи не ускользнуло ничего: ни красавица, закрывшая его приёмного сына своей грудью от бушующей толпы, ни вся та грязь, летевшая в неё, и ни то, как она своей шалью вытирала уродливое лицо Квазимодо, уводя его в Собор. И ещё эта девка – Эсмеральда, потребовавшая Убежища, теперь её никак оттуда не вытащить! Что ж, он умеет ждать, о чем он непременно ей должен сообщить. Эсмеральда - вольная птица, долго она не просидит в Соборе, не сможет, а когда выйдет, то непременно угодит ему в руки. «Да, в мои руки, и тогда я ей покажу!» - гремело в голове у судьи. «И, что ты ей покажешь, Клод? Огласив весь список… А со второй, что будешь делать? Ты же обратил на неё внимание…», - мысли, словно бешеные, носились в голове судьи. Вторая? Ну, с этой разберусь позже. Весьма странная особа. Ведьма. У тебя все ведьмы, да, Клод? КЛООД?! Довольно! Пока судья объяснял Эсмеральде внизу про величественную тюрьму и про веревку на её шее, представляя себе совершенно другую картину, наверху происходила иная сцена. Жюли пыталась успокоить Квазимодо, которого трясло от нервного возбуждения и страха. - Тиши, Квазимодо, всё позади. Ты в безопасности. - Ангел…, - снова прошептал Квазимодо. -Хочешь, я тебе спою… - Да, пожалуйста… Судья будет зол. - Судья? - Да. Он не велел мне выходить, а я ослушался, а он этого не любит… - Тише, Квазимодо. - А ты ещё придешь? - Приду. Судья, в котором ещё бушевал пожар страстей, ярости, желания, решил подняться к Квазимодо и разобраться с ним, раз с цыганкой он уже всё решил. Судья, словно хищник, взлетел по лестнице, хотел было уже с грохотом распахнуть дверь и обрушиться всем своим гневом на Квазимодо, как вдруг, услышал знакомый прекрасный голос. На мгновение он замер, нервы были напряжены до предела. Судья подошёл к двери, которая была не закрыта и перед ним предстала следующая картина: прекрасная женщина сидела на полу спиной к судье, её волшебные волосы, прекрасные до безумия, ниспадали на обнаженные плечи и спину. Красавица что-то напевала, слов судья не мог разобрать, но это было не важно, за этот голос в эту минуту он готов был отдать дьяволу душу. Если этот чудный голос приказал бы ему спрыгнуть с крыши самого Собора, судья бы спрыгнул, не задумываясь. Рядом с красавицей на полу лежал Квазимодо, она гладила рукой его уродливую голову… Судья шумно выдохнул… Квазимодо спал, на его лице блуждала блаженная улыбка… Судья представил себя на месте Квазимодо, что рука Красавицы гладит ЕГО ВОЛОСЫ, И от этой картины зашатался, словно пьяный. Боже мой, Боже… Судья чувствовал, что сейчас упадет, ноги его отказывались слушать. Он прислонился спиной к стене, даже, не задумываясь, что, если полностью открыть дверь, то он получит по своему длинному носу. Судья весь обратился в слух, послышались лёгкие шаги и шорох платья. Он ещё больше вжался в стену. Нет, судья не боялся, что его увидят, но ещё одного потрясения он не выдержит. Но к великому счастью судьи, Жюли его не видела и по носу он не получил. Красавица вышла и, не заметив судью, прошла мимо, и совершенно не опасаясь быть услышанной, сказала: - Ну, Эсмеральда! Я же тебя предупреждала, чтобы ты не лезла к судье, и не подводила всех под монастырь! Я тебе сейчас вставлю по первое число! Черные брови судьи поползли вверх, если бы у них была такая возможность, то они удрали бы под шаперон. Красавица ушла, а он все еще не мог прийти в себя. Но, в конце концов, собрав всю свою волю в кулак, заглянул в каморку Звонаря, но увидев спящего и блаженно улыбающегося Квазимодо, махнул на него рукой, решив разобраться с ним в другой раз. Никуда он не денется, выходить на улицу охоту ему отбили лет, эдак, на сто. Судья спустился вниз и вот, что он услышал. - Эсмеральда! О чём ты думала, когда ЦЕЛОВАЛА самого могущественного человека в Париже, который гоняет цыган, как бешеных собак! О чём, скажи! О, ты ему ещё и платок намотала на шею! Красава! - Да этот же День Дураков! Это была шутка! - Шутник из тебя, я скажу, так себе! Судья твой юмор не понял, но оценил! Да как тебе в голову взбрело дразнить взрослого мужика?! И ты ещё удивляешься, что он тебя здесь зажал! Судья не мог поверить своим ушам. А девка – то с мозгами! - Так он же старый… - Да, да. Знаю я вашу тему про Мешок с Костями. Да при чём здесь это! О, так ты ещё и дураком назвала САМОГО ОПАСНОГО ЧЕЛОВЕКА ПАРИЖА! Эсми, это аукнется всем НАМ! Он теперь нас днем и ночью гонять будет! Я же просила тебя! Ты понимаешь, что тебе не выйти отсюда! Пока судья ловил собственную челюсть в районе каменного пола, диалог продолжался дальше. - Он убьёт меня, если я выйду. - Милочка, боюсь, что не ЭТО он имел в виду! Я скажу, что ты сделала: нажила не просто врага, а гораздо хуже, влюбленного врага… - О, не может быть. Он… - Очень даже может. Я пока не знаю, как найти выход. - Может, Феб поможет, моё солнце… - Твою мать, прости, Господи, да пустозвон твой Феб! Он и пальцем не пошевелит ради тебя, ты для него девочка одной ночи! Ни ради тебя, ни меня он не будет впутываться в эту историю, тем более, он обещан другой! Дворянке, Эсми, запомни мои слова! «Браво, не думал, что когда-нибудь это будет относиться к цыганской девке!» - продолжал удивляться судья. - Нет, этого не может быть, - Эсмеральда заплакала. – Почему ты так жестока!? - Эсми, прости, я не хотела тебя обидеть, я хочу, чтобы ты посмотрела на вещи реально. Я хотела тебя спасти, ведь, ты… Неважно. Мне надо подумать. Постарайся, не вляпаться в ещё большие неприятности, хотя, куда ещё больше. Жюли обняла Эсмеральду за плечи. - Всё, заканчивай реветь. - О, ну ты же не пойдёшь к… - Куда я не пойду? - К этому адскому судье! - Эсми, ты себе как это представляешь? Прихожу я такая к судье, нежно шепчу ему на ушко, что неплохо было бы всё простить и забыть, Эсмеральду отпустить. И он такой - конечно, ща, только приказик отдам! Шутка заставила немного развеселиться Эсмеральду и НЕ ЕЁ ОДНУ. Никто не слышал из них двоих тихий вздох судьи, представшего себе эту картину. Судья дошёл до точки кипения в ярости и любви, понимая, что пора уходить, и незаметно выскользнул из собора, вскочил на своего чёрного жеребца и сказал капитану: - Чтоб ни одна мышь не проскользнула, иначе не сносить Вам головы, капитан! - Как прикажете, Ваша Честь. А со второй девицей, что делать? – глаза капитана похотливо загорелись, что не ускользнуло от судьи. «Похотливый ублюдок! Даже не смей, в противном случае, я из тебя чучело сделаю, засуну твой похотливый член тебе в рот. Или натяну мошонку тебе на голову, а фантазии у меня хватит, уж поверь!» Но вслух судья сказал: - Оставьте свои похотливые мысли при себе. А то я вижу, те вам мешают! Не смейте её трогать даже пальцем! Она может быть полезна. И ребенку понятно, что цыганка там долго просидеть не сможет, а друзья обязательно попытаются её спасти, а эта девица будет связующим звеном. Так что, ПОКА её не трогать, своим солдатам скажи, иначе это сделаю я! А что касается остальных цыган - не щадить никого! – закончил свою гневную тираду судья, после чего умчался прочь. «Старый Стервятник! – мелькнуло в голов у Феба. – Лучше б не сторонился красоток, а он всё с облавами по Парижу носится!» А судья в это время летел по улицам, как сумасшедший, на своём жеребце домой. Люди шарахались от него. «Не к добру это», — думали они в страхе. Никто не понимал, какая буря бушевала в душе судьи, и не видел пожара безумия, пылающего в его глазах. Всё, что хотел сейчас судья, так это оказаться подальше от досужих людских глаз, остаться один, успокоиться, привести мысли в порядок, хоть на время усмирить свой внутренний пожар, оценить масштабы бедствия, и решить, что делать ему дальше. Судья неделю производил «оценку своему бедствию», не показываясь в Соборе, а Жюли наладила доставку еды Эсмеральде, принесла теплых вещей, подружилась с Квазимодо. Он с удовольствием рассказывал ей о колоколах, показывал сделанные им фигурки людей, макет Парижа. Однажды Квазимодо протянул две новые фигурки. - Это - Эсмеральда и ты. - Это так красиво. - Послушай, — Квазимодо опасливо посмотрел по сторонам, — не позволяй судье приближаться к тебе. - Ко мне? Так на всех облавы. Про эту опасность я знаю. Что касается Эсмеральды, пока она здесь, ей ничего не угрожает. Квазимодо был так взволнован, что никак не мог толком ничего объяснить. - Ты тоже должна попросить Убежища. Он подбежал к двери, убедился, что за той никого нет, после чего продолжил: - Квазимодо, мы не можем все собраться в Соборе, иначе судью точно кондрашка хватит. Это невозможно. На жизнь нужно зарабатывать. Вечно здесь ты не просидишь. Я знаю, что солдаты следят за нами, чтобы узнать, где Двор Чудес, но мы с Клопеном благополучно уходим от этих дураков. - Нет, нет. Ты не понимаешь, – Квазимодо отчаянно замотал головой, – я не видел хозяина уже неделю, а это плохо, очень плохо. - Квазимодо, я тебя не понимаю. Какое отношение я имею к судье, тем более, ты его даже не видел? - В том и проблема. Он никогда не исчезал так надолго. Я думал, что он сразу придёт и мне влетит, что я ослушался, но он не пришёл, а он никогда не прощает непослушания. Значит, он задумал что-то. - Ты боишься его? - Нет. Он очень строг, но заботится обо мне, у меня есть дом, тёплая постель, одежда и еда, я в безопасности, судья даже грамоте меня обучил. Без судьи я пропаду, люди никогда не примут меня. Он говорил мне это и был прав. – Квазимодо вздохнул и продолжил, - Жюли, я видел его взгляд, когда ты закрывала меня. И от этого взгляда я забыл, что нахожусь на площади, и в меня летят грязь, камни, гнилые овощи. Не сулит этот взгляд добра. И говорю я это тебе, потому что ты была добра ко мне. А Эсмеральду я могу тайком вывести из Собора, я знаю здесь каждый камень, в отличие от этих солдафонов. - И судья устроит из Парижа костёр, если она сбежит. А ты можешь лишиться всего. - И то правда. Спой мне, пожалуйста. Жюли исполнила просьбу Квазимодо с удовольствием, ей нравилось ему петь. Он был самым благодарным слушателем, в эти несколько минут Квазимодо становился самым счастливым человеком на земле, забывая о своем уродстве, которое держит его в Соборе, как в клетке. - Всё, мне пора, а то придёт твой благодетель, и добром это не закончится. Они не знали, что в это мгновение грозный судья Клод Фролло, мрачнее тучи, поднимался по узкой лестнице. В конце концов, надо преподать урок Квазимодо. Он и так с этим опоздал. Но мысли судьи были далеко. В каких облаках ты летаешь, Клод?! В каком аду ты горишь? А дальше произошло следующее: на узком лестничном пролёте столкнулись двое: задумчивая Жюли и сгорающий в муках судья. Девушка буквально врезалась в судью, а он, привыкший к покушениям, машинально схватил её за руки, вжал в стену, и только потом понял, кого он поймал. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Судья впервые имел возможность рассмотреть прекрасное лицо Жюли так близко. Фролло был ошарашен, ошеломлен. Вся буря чувств нахлынула на него. - Мне кажется, ты залетела не в тот сад, СОЛОВЕЙ! – прорычал судья. – Что ты забыла, девка, у Квазимодо? Во какую мерзкую историю ты пытаешься его впутать? - Меня сюда привело, Ваша Честь, то, что Вам незнакомо: человечность, доброта, нежность, дружба. И никуда и никого я впутывать не собираюсь! - Что ты сказала? – рявкнул Судья, не веря своим ушам. Фролло завернул руки девушки за спину, прижав её ещё сильнее к себе, посмотрел ей в глаза и сказал: - ПОВТОРИ ЕЩЁ РАЗ ВСЕ СВОИ СЛОВА, НО СОВЕТУЮ ВЗВЕШИВАТЬ КАЖДОЕ СЛОВО, ИБО ОНО МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ ПОСЛЕДНИМ! - О, Вы прекрасно слышали меня, если только у Вас нет проблем со слухом! И я Вам больше скажу! Вы – самый влиятельный и грозный судья всея Парижа, сжимаете в своих когтях беззащитную девушку, мало того, угрожаете и кому? Мне - слабой девушке, которая ничем не может ответить… У Жюли пронеслась мысль заехать судье между ног, но она отвергла эту мысль, судья не пытался её изнасиловать или убить, поэтому врезать взрослому мужику, разозлив его ещё больше - не самая удачная идея. - ….и ничего Вам не сделала. Или Вы всегда угрожаете слабым?! Судьёй овладело безумие, он так сильно тряхнул Жюли, что они чуть не потеряли равновесие и не пали, девушка невольно прижалась к судье, и её губы почти коснулись его губ. Мир судьи с оглушительным треском рухнул - это вошло в привычку, он чувствовал, как хваленая выдержка Клода Фролло с угрожающей скоростью летит к чертям. Вдруг, до острого слуха судьи долетел звук шаркающих шагов, а это могло значить только одно – Квазимодо. «Проклятье!» - выругался Фролло, резким движением оттолкнув Жюли. - Прочь с глаз моих! – рявкнул судья, упираясь одной рукой в стену, дыхании его стало тяжёлым и прерывистым. – И никогда, слышишь, НИКОГДА не показывайся мне на глаза. Или… Или что, Клод? Будешь пытать, замучаешь до смерти, заставишь замолчать Соловья на веки?! «Заставлю!» – мучительно простонал судья. Чего ты так боишься, Клод?! Жюли не заставила себя долго уговаривать, и пулей вылетела из Собора. Судья готов был убить проклятого Горбуна за его вмешательство, хотя и сам не понимал, что конкретно он собирался делать дальше. И от расправы Квазимодо спасла лишь полная уверенность Фролло в непреднамеренности поступка несчастного Звонаря. О, как же он ошибался! Квазимодо сделал это специально. После ухода Жюли, Звонаря охватило волнение такой силы, что он не мог себе это объяснить. В это время всегда приходил судья, но он не показывался вот уже неделю, но судья мог прийти в любое время, ему никто не указ, если он столкнется с ней…., даже думать страшно об этом. Квазимодо открыл дверь и ужаснулся: он услышал шелест платья красавицы и лёгкую поступь шагов судьи. «О, Боже!»- пронеслось в голове. Но что мог противопоставить несчастный Звонарь грозному судье? Единственное, что пришло в голову Квазимодо – это обозначить своё присутствие, а так как его походка не отличалась «изяществом», то он начал спускаться нарочно ещё более неуклюже, шаркая ногами так, что не выдержало бы ничьё терпение. - Ну, мальчик мой, рассказывай, как давно тебя посещают Соловьи? – грозно сказал судья, заходя к Квазимодо, и от его взгляда не укрылась ничего: ни знакомая зелёная шаль, так бережно хранимая Звонарем, ни две новых фигурки, стоявшие на столе. «Хм, ни одна, ни вторая не боятся Квазимодо, который уродлив, как все грехи мира, а от меня шарахаются, как чёрт от ладана. И сейчас Соловей смотрела на меня с такой ненавистью», - судья поморщился от своих мыслей. А чего ты, собственно, Клод, хотел, когда угрожал ей всеми карами небесными?! - Она ... она заходила меня проведать. - А, нанесла визит вежливости Вашему Сиятельству,- усмехнулся судья, многозначительно подняв бровь. - О, Судья Фролло, она так была добра ко мне, и закрывала меня собой от толпы, которая… - Кидала в тебя дерьмом! – взревел судья. – А я предупреждал тебя! Но ты меня посмел ослушаться! И получил то, что заслужил! Квазимодо с ужасом наблюдал, как судья медленно подходит к его поделкам, берёт в руки две женские фигурки… - Нет! – вырвалось у Квазимодо, невольно вытянув руку. - Что «нет», мой мальчик? – снова усмехнулся судья. - Я просто хочу посмотреть, разве, мне нельзя? Фролло сделал такой невинный вид, что Квазимодо невольно поперхнулся. - Нет, ну, я их не доделал, они… - А, по-моему, они готовы, сделаны так выразительно, что я могу сказать, КТО ЭТО… Судья растягивал каждое слово, от чего по телу Квазимодо пробегала дрожь. - Эта – Красавица Плясунья… Судья обрисовал пальцем все изгибы фигурки. - …что танцевала на улицах Парижа, а теперь, находится здесь, но я человек терпеливый. Я подожду. Долго она здесь не усидит. А тогда…, - сказав чуть тише, он сделал неопределенный жест, после чего фигурка Эсмеральды полетела в огонь, - ко мне или на костёр! Я освобожу тебя, мой мальчик, от её влияния. Последнюю фразу судья сказал нарочно громче. Квазимодо побледнел. - А это…, - судья страстно сжал вторую фигурку, закрыв глаза, - Соловей. Прекрасная ведьма, что околдовала тебя…. Ой ли, Клод, только его?! - … замолчит навсегда. Я заставлю замолчать Соловья, если только… Судья не смог сформулировать свою мысль, и фигурка Соловья полетела в огонь. Квазимодо думал, что большего ужаса он испытать не сможет, но он ошибался, все его члены онемели, он упал на колени: - Судья Фролло, прошу… - О чём, мальчик мой? – брови судьи взметнулись вверх, а губы снова искривились в усмешке. - Пощады, судья, пощады! Вы спасли такого урода, как я, так пощадите этих красавиц! - Спасенья нет, прощенья нет! Тем более, - сказал, уходя, судья, - я знаю все их планы. Солдаты выследили этих оборванцев. Я знаю, где находится Двор Чудес. И сегодня Париж полыхнет и ты, МОЙ МАЛЬЧИК, поможешь его зажечь! Судья вышел, хлопнув дверью. До этого момента судью не интересовало место нахождения Двора Чудес - у оборванцев всегда были норы, в которых те прятались, словно крысы. В принципе, эта «выгребная яма» и сейчас не вызывала в нём любопытства, но нужно выкурить Эсмеральду из Убежища, и чем скорее это произойдёт, тем лучше, а единственное место, куда она пойдёт - это Двор Чудес. «Цыгане!» - усмехнулся он. А ещё судья знал, что без помощи Квазимодо ей ни за что не выйти из Собора, догадывался и о планируемом побеге, значит, надо ускорить данное мероприятие, ибо ему хорошо было известно, что нет более провальной затеи, чем поспешная её поспешная реализация. Жюли, выйдя из собора, выдохнула, от Клопена ничего не ускользнуло состояние девушки, поэтому он поинтересовался причиной. - Не, ну ты погляди, старый козёл, стервятник. Он лишил Париж плясуньи, а теперь, метит на Соловья. А хер ему! Тебя мы пока спрячем во Дворе Чудес. Там ему тебя ни за что не достать. - Так ему это и надо. Он мечтает найти Двор Чудес. - Хрен ему, судейская крыса. Не найдёт. А Эсмеральду мы выкрадем из Собора, Квазимодо нам поможет. - Клопен, возможно, он только этого и ждёт. - Ну и пусть. Он жизни ей не даст в Соборе. Чё он так не любит красоток, а ну да, какая ж отчаянная ножки-то перед ним раздвинет по доброй воле, там судорога сведёт! - Клопен грубо захохотал. Жюли поморщилась. - Клопен! Париж полыхнёт! Да уж, ориентация на мультик, молодец, Жюли, нечего сказать! А ты не подумала, что в реальности судья может поступить гораздо умнее? - Ну и пёс с ним! Цыгане - вольный народ. Таких «Парижей» много, а Эсмеральда одна. Да и ты у нас на вес золота. А чё, и так последнюю неделю спасу нет от этого дьявола ни нам, ни Парижу. Всё, уходим, пока этот старый чёрт не показался. Не успели бродяги скрыться, как Фролло вышел из Собора. К нему подошел капитан. - Капитан, сегодня готовится побег цыганки. Думаю, это будет ночью. Удвойте бдительность. Я буду с вами. Ни калечить, ни бить, доставить ко мне целой и невредимой. Я сам допрошу. И ещё, если попадется Соловей, то схватить и привести ко мне, если, хоть один волосок упадёт без моего ведома с её головы, я ПРИМЕНЮ всю свою удивительно богатую фантазию к тем, кто меня ослушается. - Судья, можно спросить, как вы узнали? Судья вздёрнул свои тонкие брови: - Вы сомневаетесь во мне, капитан? Или я похож на идиота?! ЕСЛИ Я ГОВОРЮ, ЧТО СЕГОДНЯ ЦЫГАНКА ПОПЫТАЕТСЯ СБЕЖАТЬ, ЗНАЧИТ, ТАК ОНО И БУДЕТ!!! Вопросы? «Упаси, Боже!» - подумал Феб. Но всё же… - Ваша Честь, простите, но…,- обратился капитан к судье, уже сидевшему верхом на своём адском коне. Фролло угрожающе наклонился к капитану и вкрадчиво спросил: - Да, капитан? Я весь во внимании. - Цыганка вас прилюдно оскорбила, но, судья, в чём вина Соловья? - глаза Феба стали какими-то масляными. Феб с удовольствием бы задрал юбки не только Эсмеральде, но и Соловью: одно другому не мешает, тем более, после женитьбы на Флёр-де-Лис свои похождения ему будет совершать трудней. Ладно, добрым нравом судья никогда не отличался, и гонение на красотку Эсмеральду Феб мог понять – она совершила большую глупость, оскорбив судью прилюдно, и, хотя, внутренне он сочувствовал цыганке, портить свою жизнь ради уличной девки он не собирался. Но что сделала ему Соловей? «Да вы капитан, сукин сын! Никогда Соловей не будет ни твоей, ничьей - либо ещё, если, если понадобиться, я ЛИЧНО задушу её!» Клод, так в чем её вина? - Как вы думаете, с чего это мой приёмыш стал им помогать, или вы наивно полагаете, что цыганке удалось бы покинуть Убежище без помощи Звонаря? Эта Ведьма, ваш Соловей, вскружила голову моему воспитаннику, чтобы втянуть его в эту историю! Этого вам достаточно, капитан? Или мне и впредь давать Вам отчёт о моих действиях? - О, нет, что вы?! «Ты соврал, Клод, поздравляю! Ты же знаешь, врунишка, что она не подговаривала Квазимодо. Она возникла из ниоткуда, иначе бы ты её заметил, и вряд ли знает все здешние порядки!» – свербела мысль в голове судьи. В День планируемого побега цыганки из Собора, Жюли ради собственной безопасности находилась во Дворе Чудес. Но рок нельзя обмануть. Квазимодо помог Эсмеральде покинуть Собор, и они, как им казалось, скрылись и затерялись на улицах ночного Парижа, совершенно не замечая фигуру в чёрном, которая следовала за ними. Судья внимательно следил за своей жертвой, он дождался, пока к этой «компании» присоединился Клопен, а Квазимодо вернулся в Собор. С Звонарём он разберётся потом, не до него сейчас. Клод с горечью подумал: «О, красавица, если б ты только знала, что я твой раб, твоя судьба была решена, когда я увидел тебя. Ты придёшь ко мне. Эсмеральда должна стать моей, и лишь моей!» Клод, а, если она тебе откажет, ты запугал её до смерти. Если не ко мне, то на костёр! Произошедшее в дальнейшем, было столь стремительным, что судья не сразу осознал реальность происходящего. Эсмеральда была окружена, солдаты медленно приближались к ней, один из них решила схватить цыганку, и девушка достала единственное оружие, не раз спасавшее ей жизнь на улицах, свой нож. На помощь к цыганке подоспел Клопен, но солдат успел схватить её за руку, и девушка нанесла ранила солдата ножом, тот вскрикнув от боли, отреагировал моментально, и нанёс цыганке смертельный удар кинжалом. Эсмеральда упала на грязную мостовую, Клопен застыл, он не мог поверить своим глазам. - Нет! – вырвалось у судьи. Фролло подбежал к Эсмеральде, мощным ударом отбросив Клопена, чем очень удивил капитана и цыганского барона. Судья, словно выпал из реальности, не мог воспринимать происходящего. Он подхватил умирающую Эсмеральду, пытаясь остановить кровотечение, понимая всем своим существом - её не спасти. - Боже, за что?! Не отнимай её, прошу! - Феб…, - прошептала Эсмеральда последнее слово в своей жизни, умолкнув навсегда. Клопен с Фебом удивлённо смотрели на Фролло, не веря своим глазам, что самый грозный судья Парижа, перепачканный кровью, сжимает с таким трепетом тело мёртвой цыганки. Он, что, любил её, да нет, не может быть, только не он. - Боже… Сердце мое, душа моя, безумие мое… Моя, только моя… Как бы я любил тебя, если бы только ты позволила мне…, - шептал судья, сжимая тело Эсмеральды в своих стальных объятиях, и, покрывая поцелуями её лицо. Остальные боялись не только пошевелиться, но и отказывались понимать происходящее. Клопен хотел свернуть шею убийце, когда первая волна ужаса отхлынула, но его остановил судья: - Я бы не советовал тебе этого делать, цыганское отродье! Я с радостью отправил бы тебя в пыточную, но, на твоё счастье, ты мне нужен. Клопен поперхнулся от неожиданности. Какого хера от него хочет этот Стервятник? Судья из последних сил старался сдержать себя, он поднялся, выпрямился, как стрела, и его голос снова прогремел на ночных улицах Парижа: - Этого ублюдка, - он указал на солдата, убившего Эсмеральду, - схватить и отправить в пыточную. Умирать он должен медленно и очень мучительно! Остальных солдат высечь в назидание другим! На лице невольного убийцы цыганки отобразился весь возможный спектр ужас, все почувствовали дыхание смерти. А судья продолжал оглашать свой приговор, словно был на Гревской площади: - Что касается вас, капитан Феб де Шатопер – я решу вашу участь, можете не сомневаться! И молите Бога, чтобы вы умерли до этого времени, в противном случае, молите дьявола и всех языческих богов, чтобы они вам помогли, потому что вы не исполнили мой приказ! Я приказал доставить её живой и невредимой, а теперь у нас суд может вершить каждый. Феб де Шатопер испугался не на шутку, и был бледен как смерть, конечно, ему было жалко цыганку, но был нарушен приказ судьи, а последний имел непререкаемый авторитет даже перед королём, и ослушаться судью Клода Фролло – означало ослушаться короля. Так пали многие могущественные люди. Судья повернулся к Клопену, схватил за руку цыганского барона, вложив в ладонь горсть золотых монет, сказал: - Похороните мою Эсмеральду, я хочу, чтобы её оплакали и за меня! И, если, хоть одна монета отсюда пойдёт не на дело, я найду каждого из вас, и вы испытаете такую боль, о которой не имели даже понятия! Клопен, привыкший к разврату, смертям обитателей Дворца Чудес, не мог смириться со смертью прекрасной Эсмеральды, но чего он точно не мог ожидать, так это признания в любви Старого Стервятника к малютке Эсмеральде. Самый страшный человек Парижа, гроза цыган, устроил это всё ради простой бродяжки. На лице судьи не отображалось ни одной эмоции, только ещё больше поджатые губы выдавали пережитую трагедию. Он вскочил на своего адского жеребца и ускакал прочь. За ним последовал капитан Феб де Шатопер, боясь расправы цыганского барона. И видит Бог – это был лучший вариант для Феба де Шатопера. Капитан боялся того, что его будут пытать перед казнью, или просто сгноят в тюрьме, но глупый капитан не понимал, что есть вещи страшнее смерти. Судья отомстил гораздо страшнее. Он не собирался убивать Феба - это было слишком просто, он хотел заставить капитана гореть в аду, в котором он сгорал сам. Вешать, жечь, пытать можно всякое отребье, им терять нечего, жизнь их жалкая и никчёмная, другое дело, дворяне и знать, здесь всё гораздо сложнее, и месть должна быть изощренней, а толк в мести и интригах судья знал лучше всех! Фролло сделал всё, чтобы произошедшее дошло до короля. Монарху всё было преподнесено в таком свете, в котором Феб выглядел страшнее самого дьявола, ибо чуть не стал причиной массовых волнений в Париже, те могли начаться из-за смерти цыганской девки, которая была под покровительством цыганского барона Клопена. А судья прикладывает ТАКИЕ ОГРОМНЫЕ усилия для защиты богобоязненных горожан от грязных цыган! Сказать, что Людовик XI был в ярости, значит, ничего не сказать, сначала хотел бросить капитана в тюрьму, а потом казнить. Но Фролло не был бы Фролло, если не довел бы задуманное до конца, а смерть капитана в его планы не входила. Это было слишком просто. Судья довёл ярость короля до нужной ему точки кипения, после чего подвёл монарха к необходимому ему решению: лишение капитана должности и дворянского звания и всех его привилегий пожизненно: капитан Феб де Шатопер становился просто Фебом Шатопером. И если у Шатопера будут дети, то они родятся простолюдинами. Что касается семейства де Гонделорье, то ни о каком браке не могло идти и речи. Мадам де Гонделорье скорбно качала головой - муж должен быть таким, как судья, но, увы, заманить последнего в ловушку не удалось ни одной мамаше. Семья готова была отдать девицу за блистательного капитана Феба де Шатопера, а не за безродного нищего, который навлёк на себя гнев самого короля, и только, благодаря благородному судье Клоду Фролло, остался в живых. Да храни Господи судью! Судье оставалось только ждать, как медленно, но верно будут всходить семена его мести, ведь он уничтожил Феба, и, заливая своё горе вином в объятиях продажных женщин, бывший капитан закончит свои дни в сточной канаве. Что же до Жюли, то она была потрясена до глубины души. Она думала, что ей удастся спасти Эсмеральду, но судьба свела все её старания к нулю: красавица Эсмеральда пала от безумной любви судьи Клода Фролло. А Клод? Каково любить чудовище?! - Убийца! Я вырву ему глаза!- яростно сказала Жюли, узнав о смерти Эсмеральды. Клопен не на шутку испугался, пытаясь удержать её от безумств. - Тише, малютка. Мы потеряли малышку Эсмеральду, не хватало, чтобы мы потеряли ещё и Соловья. Ты пока не высовывайся. Не хочу, чтобы этот Стервятник прибрал и тебя. Четыре месяца Соловей не показывался на улицах Парижа, город осиротел и опустел: не танцевала красавица цыганка, и не пел прекрасный Соловей. А что же судья? Судье было хуже всего. Эти месяцы он горел в аду, ему казалось, что он сходит с ума. Первое время силы ему придавала месть, но и та перестала вскоре его утешать – Эсмеральду ничто не могло вернуть. Она забрала его душу. Он был пуст. Но никому Фролло не мог высказать своей боли, никто не знал, каких страшных усилий стоит грозному судье быть все таким же высокомерным, спокойным, размеренным. Никто не обратил внимания на то, с каким остервенением он погружался в дела. И, конечно, никого не удивила та ярость, с какой он судил, выносил приговоры, отправлял на казнь и пытки. Никто не подозревал, что судья почти не спит, а, приходя домой, обессилено падает в кресло у огромного камина, а одиночество и боль обрушиваются со стен холодного и пустого дома. Никогда ещё собственный дом не казался тюрьмой, из которой нет выхода. Почва ушла из-под ног. Судья тонул, отчаянно ища в этой беспросветной тьме то, за что или кого можно было зацепиться. Он искал ориентир.