Растерзанный

Прошло время, бродяги немного успокоились после гибели цыганки – жизнь продолжалась, и Жюли решила навестить Квазимодо, тем более, вечно сидеть во Дворе Чудес она не может. Она порылась среди своих сценических платьев в поисках подходящего, но такого не было, поэтому выбрала простое платье чёрного цвета. Она ускользнула на рассвете, пока не видел Клопен – он был единственным, кто не забыл цыганку, и теперь вдвойне опасался за Соловья. Квазимодо был очень рад визиту Жюли. Девушка заметила, как Квазимодо изменился, он осунулся, побледнел, весть о смерти цыганки оставила и в нём свой мрачный след. - Соловей! Я так рад тебя видеть! Я переживал, не случилось ли чего с тобой. - Извини, Квазимодо, я не могла прийти раньше. Слишком опасно. - Я знаю, Соловей. Моей Эсмеральды больше нет, я буду оплакивать её до конца своих дней, но я не могу потерять и Соловья. Потери ещё одного друга я не вынесу. - Мне ничего не грозит, – соврала она. - Я в этом не уверен. Судья стал сам не свой. Смерть Эсмеральды сильно ранила его. Мне казалось, что он преследовал её не просто так… - Я знаю. Но обо мне не беспокойся. Или ты не хочешь меня больше видеть? - Что ты! Очень хочу! Но тебе лучше избегать встречи с судьёй. Тсс…, - Квазимодо прислушался. - О, Боже! Судья идёт. Прячься за ту огромную занавеску, там темно, я там сплю, в тот угол он никогда не заглядывает. Через мгновение зашёл судья. Жюли заметила, как он изменился за последние месяцы, осунулся, сгорбился, его острые скулы, казались, стали еще острее, под глазами были тёмные круги, как свидетельство бессонных и тяжёлых ночей. «Ему безумно больно», - мелькнула мысль в голове, и на мгновение сердце сжалось от жалости к этому жестокому человеку. Судья сел, из его груди вырвался вздох, но, тем не менее, от зоркого взгляда не ускользнула взволнованность Квазимодо. Судья своим орлиным взором окинул каморку Звонаря. - Мальчик мой, что тебя тревожит? Или ты не рад мне? - Я? О, нет… Просто я… Квазимодо не решился упомянуть про Эсмеральду, но судья всё понял, но не подал виду, только до боли сжал пальцы в кулак. - Не умеешь ты врать, Квазимодо… Фролло медленно встал, он ещё раз внимательно осмотрелся, и взгляд его остановился на занавеске, отделявшей «спальню» от жилого помещения. Это было единственное место, где можно было… - …ты думаешь, мне не знакомо это волнение, - голос судьи был спокоен, но как обманчиво было это спокойствие, - когда хочется скрыть что-то … или… кого-то… Судья яростно сорвал этот ненавистный кусок ткани и застыл: перед ним стояла Соловей: величественная, прекрасная, суровая как приговор. Ещё один чёрный Ангел его жизни. Судья даже опомниться не успел, как раздался шлепок, потребовалось несколько секунд, чтобы он осознал - ему влепили пощёчину. Раздалось удивлённое «АХ!» Квазимодо. - Убийца! – голос Жюли сорвался на крик. И она хотела закатить вторую оплеуху, но судья опомнился, и моментально схватил девушку за руки. - Я тебе глаза выцарапаю… Несколько секунд судья ошарашено смотрел на Жюли. Квазимодо в это время перебирал все известные ему молитвы в голове. - Чудовище! Подонок! Отпусти немедленно! Осознание происходящего, а главное, его смысл медленно, но верно доходил до ошарашенного судьи. А смысл был в том, что, поливая ЕГО площадной бранью, ему врезали по морде, притом не случайно, а целенаправленно и хотели это сделать ещё раз. И девушка в его руках вырывалась так яростно, что была похожа на одержимую. В этой бешеной схватке шаперон судьи слетел с его головы, и густые седые волосы упали ему на лоб. Жюли пыталась вырваться из железной хватки судьи, но тщетно, он заломил ей руки за спину и прошипел: - А не сошла ли ты с ума, девочка?! Ты хоть знаешь, что я могу сделать с тобой?! Квазимодо в ужасе подбежал к судье, схватил его за сутану и с мольбой сказал: - Судья Фролло, прошу, пощады! Она не понимает, что говорит. Прошу… - Пошёл прочь, Квазимодо! Пощады не будет! - Не надо, Квазимодо, я отдаю отчёт своим словам! - Прекрасно! – рявкнул судья. - У чудовищ не просят пощады, они не знают жалости! Великий и всевластный судья, ты умрёшь в одиночестве, никем не любимый, никому не нужный. Ну, так ты этого и хотел! Ты недостоин ни любви, ни сострадания, ни нежности! Ты губишь всё на своём пути! - Жюли…, - жалобно пискнул Квазимодо. Судья покачнулся, словно пьяный, её слова, как острый нож, вонзались и вонзались в сердце. Она озвучила его самый страшный кошмар. Эсмеральда боялась его, Соловей смотрела с отвращением. Но самое ужасное, что ПРИГОВОР слетал не с его уст, а с уст уличной девки! - Раз я недостоин ни любви, ни сострадания, может, девка научит меня и тому, и другому! Вот потеха - то будет! Он яростно отшвырнул Жюли, и девушка упала на пол, ударилась головой и потеряла сознание. Судья не заметил этого, продолжая, словно лавина, надвигаться на беспомощную девушку. Квазимодо моментально вышел из оцепенения, куда его постоянно погружали эти двое, которые явно задумали поубивать друг друга. И что-то во всей этой сцене было не так, но у Квазимодо не было времени и сил, чтобы понять, ЧТО ИМЕННО? Он подбежал лежащей без сознания девушке, и в буквальном смысле, упал на неё, закрыв своим телом. - Судья, она не дышит! Остановитесь! - Что?- вырвалось у судьи. Фраза «она не дышит» была подобна ушату холодный воды, который вылили на судью. Гнев его прошел моментально, он несколько секунд смотрел на неподвижную Жюли под распростёртым телом Звонаря. Нет, снова он этого не перенесёт. - Прочь!- заорал судья, отшвырнув Квазимодо. Судья склонился над девушкой и прислушался к её дыханию, через несколько секунд у судьи вырвался облегченный вздох – Жюли дышала. Он подхватил её на руки, положил на стол, стоявший посреди каморки Квазимодо, предварительно смахнув все его фигурки. - Боже, Боже, помоги мне…, - шептал судья. Квазимодо застыл, словно вкопанный, видя, как судья внимательно осматривает Жюли, прощупывает пульс, прислушивается к дыханию. Сам от себя не ожидая, Фролло провёл ладонью по волосам и лицу Жюли, потом, словно опомнившись, одёрнул руку, закрыв на секунду глаза. Мозг Квазимодо, наблюдавшего за всей этой противоречивой сценой, отказывался что-либо понимать. - Она в порядке, – ровным голосом сказал судья, хотя руками со всей силой вцепился в край стола. – Это просто ушиб. Я пришлю из дома нужные снадобья, которые сделаю сам лично. Других лекарей я к ней не подпущу, они ее просто угробят. Я скажу, что и в каких пропорциях давать, это будешь делать ты, с моих рук она и под страхом смерти ничего не примет. Судья горестно усмехнулся: - Пусть остается здесь, пока не будет уверенности, что её жизни ничего не угрожает. Я буду иногда приходить, разумеется, тайком. Можешь передать Клопену, что он может её навещать, но только он один. Не хватало, чтобы здесь собрался целый цыганский табор, - судья брезгливо поморщился. Квазимодо уставился на судью, ему казалось, что слух сыграл с ним злую шутку. - И да, я знаю, что ты с ним общаешься. После этих слов судья ушёл, и в скором времени всё, о чем он говорил, было доставлено, и более того, он распорядился доставить одеяла и тюфяк, понимая, что пастель Квазимодо такой красавицы не подойдёт. Судье так хотелось забрать Соловья к себе домой, заботиться о ней, но в ушах эхом пронеслись её слова: «Ты недостоин ни любви, ни сострадания, ни нежности!» Судья вздохнул. Жюли недолго была без сознания, а, когда пришла в себя, у неё болела голова, и первым порывом было убежать отсюда, но Квазимодо убедил в обратном. - Я не знаю, Жюли, что между вами здесь произошло, но тебе ничего не угрожает. Судья приказал всё это доставить для тебя, поить лекарствами, и можешь не сомневаться, лучше лекаря нет во всем Париже, если не во всей Франции. - Он решил меня вылечить, чтобы захерачить собственными руками. - Ох, не думаю, Жюли. Теперь уже нет. Он так испугался, когда ты лежала без сознания. Никогда таким его не видел. Даже разрешил Клопену приходить. Я ему уже передал. Я, правда, не понимаю, что с вами такое, что с ним такое. Жюли проболела неделю. У неё был нервный срыв: чужое время, невозможность вернуться домой, смерть цыганки, поэтому она сорвалась на судью. Но причина была не только в этом: она умудрилась влюбиться в этого человека, а он никогда не полюбит её. Судья вернулся домой, у него еле хватило сил, чтобы не упасть на пороге. Он зашёл в кабинет, и словно мешок, плюхнулся в своё любимое кресло перед камином. Фролло пытался читать, но буквы решительно не хотели складываться в слова, поэтому книга была выброшена к чертям. Судья уронил лицо на ладони. «Почему, блять, ПОЧЕМУ?» - задавал себе вопрос снова и снова, но не находил ответа. Эсмеральда вырвала его душу, Жюли устроила дикие танцы на ней. Сегодня, когда он увидел её, такую потрясающе красивую, лежащую почти бездыханно у его ног, он готов был отдать душу дьяволу, чтобы только она жила. Что теперь, Клод? Чего ты хочешь теперь? Я хочу… хочу, протягивая руки для объятия, не видеть страха и отвращения. Хочу видеть страсть, желание, хочу… Не хочу быть один… Ты умрёшь в одиночестве, Клод! Знаешь, почему, Клод? Да всё очень просто - ты распугал, к херам собачьим, всех, кого только можно. Ты убил цыганку, ты почти убил Соловья. Ну и сволочь ты, Клод! Когда Клопен узнал обо всей этой истории, то вылил такую порцию площадной брани, что все черти в аду поперхнулись! Была бы его воля, он бы повесил эту судейскую сволочь! Спустя несколько дней, эта самая судейская сволочь гордо вышагивала к Собору. Клопен побледнел бы, если б мог. И тут он сорвался, чего этот гад сюда зачастил? Клопен рванул к судье, но тот резко обернулся, заломив ему руку. «Экая сильная и ловкая сволочь, эта судейская крыса!»- удивленно подумал Клопен. - Не советую, мил человек. У вас ко мне интерес какой? Могу вас порадовать, у меня к вам пока интереса нет, к счастью для вас, но боюсь, ситуация может резко измениться,- грозно шипел судья почти в ухо Клопену. - Оставьте Соловья в покое! -Ты смеешь мне указывать?! Ты в своем уме, цыган! - Мы не отдадим Соловья, не будь я цыганский барон! - Напугал, так напугал: я весь дрожу. И что же ВЫ сделаете: увезёте её, спрячете? Ну, я бы вам не советовал этого делать! - судья заломил руку Клопена ещё сильней, от чего тот покрылся испариной. - Я ведь и сломать могу, не плохо, правда, для Судейского Стервятника. Могу попалить вас всех к херам, как в старые, добрые времена. Так что слушай меня внимательно и запоминай! Если вы увезёте, спрячете Соловья, и я, по каким - то причинам, не увижу, не услышу её на парижских улицах, то я найду вас. Достану из-под земли, с того света, я выкурю вас с ваших поганых нор, а Соловей будет петь над вашими кострами! Если ты меня послушаешь, то я РАЗРЕШУ вам спокойно выступать, солдаты не тронут вас. Даю слово. Моё слово - самая твердая гарантия. Ты человек сметливый, должен понимать, сколько звонкой монеты можно получить. Ты меня понял? Клопен чуть не выл от боли. - Я не слышу ответа. Но я человек терпеливый…, ну? - Д… да, – еле выдавил Клопен. - И чтобы я тебя не видел здесь. А теперь, пошёл вон! Клопен бросился от судьи прочь, как чёрт от ладана. Фролло, закончив разборки с Клопеном, направился в Собор Парижской Богоматери. Квазимодо был удивлён такому раннему визиту судьи, тем более, ему надо было идти к архидьякону, а он боялся оставлять Фролло с Жюли, тем более, девушка ещё спала. Звонарь после случившегося совершенно не понимал, что судья хочет от Соловья? Квазимодо хотел было что-то сказать, но судья жестом приказал ему замолчать, указав свои длинным пальцем на дверь. Квазимодо вздохнул и вышел. Судья прошёл вглубь каморки, Жюли спала на импровизированной постели, её прекрасные волосы разметались по тюфяку. Боже, Боже, она спит на соломенном тюфяке, а могла бы спать в тёплой кровати… Ой ли, Клод, не в твоей ли… И эти чудные волосы могли бы волной лежать на мягкой подушке… Судья подошёл к Жюли, тихо опустился возле неё на колени, хотел было прикоснуться к волосам, так манившим его, но резко отдернул руку. «Я мог бы разбудить её, но не буду»,- подумал судья, потом встал, взял стул, поставил его в самый дальний, тёмный угол, сел, сложил руки на груди и стал любоваться спящей красавицей. Жюли проснулась, села на своей «кровати» и подтянулась. Сегодня она чувствовала себя хорошо, и решила, что пора уходить. Она поправила свои волосы, как вдруг услышала чей-то шумный вздох и резко обернулась. В углу сидел судья. - Вы? - Я. Как ты себя чувствуешь? - Ну, до этого вам нет никого дела! Судья встал, продолжая в упор смотреть на неё: - Ошибаешься. - Где Квазимодо? - Помогает Архидьякону. Ты не ответила на мой вопрос. - Нормально. Зачем вы пришли? - Здесь живёт мой приемный сын. Я могу приходить, когда угодно. - Ну, счастливого ожидания. Жюли встала, осмотрела и поправила своё чёрное платье, не мешало бы переодеться. Как ей хотелось принять нормальную ванну, а не плескаться в каких-то лоханках, нормально одеться. Да и ещё, чашечку кофе. Жюли улыбнулась, забыв на секунду про судью, а он, в свою очередь, залюбовался ею. Вспомнив, что ОН все ещё здесь, Жюли решила оставить его одного, и пойти посмотреть панораму Парижа с высоты птичьего полёта. Квазимодо его приёмный сын, он волен сюда приходить, когда хочет, так что пусть ждёт того, к кому пришёл. Она должна быть спокойна, не провоцировать судью, если хочет уйти отсюда, пока ему в голову не пришла мысль о мести. Жюли любовалась парижским утром, она посмотрела вниз: всё казалось таким маленьким и незначительным. За спиной послышались тихие шаги. Клод. Она чувствовала каждой клеточкой тела, как судья подошёл к ней сзади так близко, что она слышала его дыхание. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Так волнительно. Судья судорожно втянул ноздрями воздух, он не видел утреннего Парижа, он не видел ничего, кроме соблазнительного силуэта прекрасной женщины на фоне парижского утра. И тут судья почувствовал, что на него накатывает … НО не сейчас же… Только возбуждения ему и не хватало для полного счастья! Судья несколько секунд собирался с мыслями, потом спокойно сказал: - Париж прекрасен. Если ты решила таким способом избежать моего общества, то могу тебя огорчить, я МОГУ ждать Квазимодо ГДЕ угодно, – судья усмехнулся. Жюли вспыхнула и резко обернулась: - Так жди. Клод впился в неё хищным взглядом и насмешливо произнёс: - Я встретил Клопена, он, к сожалению, зайти не смог… Жюли побледнела. А судья, как ни в чём не бывало, продолжал: - ... зато я СМОГ поговорить с ним. Ты решила, что после всего, я позволю тебе сбежать?! «Конечно, нет, - подумала Жюли. - Эсмеральду, которую ты ЛЮБИЛ, гонял по всему Парижу, а что ты сделаешь со мной ….», - девушка не успела закончить мысль - Конечно, нет, дитя. Ты можешь, если сама того желаешь, вернуться к цыганам - детям сатаны, - судья поморщился, - уже сегодня и свободно петь на улицах Парижа, СОЛОВЕЙ. Но ты же не думаешь, что я позволю тебе сбежать или спрятаться?! Так вот, если я узнаю, а Я УЗНАЮ, что ты сбежала или сделала такую попытку, последствия будут самыми ужасными. Я их красочно описал Клопену, он тебе всё передаст. Итак, я жду? - Чего, чудовище, ты ждёшь? – вызывающе сказала Жюли, понимая, что всё потеряно. Судья не выдержал, обхватил своими ладонями лицо Жюли и прошипел: - Чудовище?! Ну, дорогая, об этом надо было думать ПРЕЖДЕ, чем закатывать мне оплеухи! Жюли резко скинула ладони судья со своего лица. - Не прикасайся ко мне! НИКОГДА! Судья усмехнулся. - Я жду ответ, Жюли. Это было первый раз, когда он назвал её по имени. - Хорошо, – сказала она, гордо вскинув голову. Жюли ушла. Силы покинули судью. Он подошёл к краю и посмотрел вниз, как в бездну, он может сейчас прыгнуть, и не будет больше ни боли, ни желаний, ничего не будет. «Не прикасайся ко мне! НИКОГДА!» - звучало эхом в голове судьи. Он поднял руку и до боли сжал ладонь в кулак. Боже, Боже, неужели, опять… Судья тряхнул головой, приводя мысли в порядок. Клод, что ты будешь делать дальше? Не знаю… Чего бы ты сам хотел? Ну уж точно не того, чтобы Соловей боялась меня. Тогда ты не с того начал. Какого хера, Клод, ты напугал её до чёртиков, посулив опять любимую свою огненную феерию?! Любишь гонять с огоньком? Судья ушёл. Дела никто еще не отменял.

***

В течение следующих нескольких месяцев Жюли и остальные цыгане спокойно выступали на улицах Парижа. Клопен и другие первое время ожидали подвоха, но ничего не последовало, поэтому успокоились даже они, хотя Жюли охраняли более бдительно, чем раньше. Судья сдержал слово. Его нигде не было видно. Иногда вдалеке цыгане замечали проезжающего верхом судью на своём огромном жеребце, но к выступающим бродягам судья не выказывал никакого интереса, даже не смотрел в их сторону. А что же Жюли? Она скучала без судьи, без его выразительного голоса, заставлявшего трепетать, не хватало его широкоплечей и мощной фигуры, и ей так нравились его изящные пальцы, унизанные перстнями. Многие пытались завоевать Соловья, но разве могли они сравниться с образованным и сильным судьёй. Брутальный пацанчик, как бы сказали её знакомые из другой жизни. Вернётся ли она когда-нибудь? Почему из всех мужчин ты ВЫБРАЛА именно ЕГО? На этот вопрос её сознание отвечало «по кочану». Первое время, как и другие, девушка опасалась встречи с судьёй, и не могла поверить, что он спустит ей нанесённое оскорбление, но время шло, а судья словно забыл про её существование. «А что ты хотела? Начиталась, насмотрелась про него, решила, что он будет гоняться за тобой день и ночь, как будто у судьи нет других дел», - настойчиво твердил голос разума. Жюли была реалисткой, это за Эсмеральдой он гонялся словно сумасшедший, а теперь, когда любовь всей его жизни мертва, то, какое судье дело до неё и остальных? Гоняет цыган не больше обычного, слово держит, не лютует как раньше. «И тебе бы радоваться, что он занят делами, и забыл про тебя, в противном случае, гореть тебе на площади, учитывая склонность судьи к поджигательству», - успокаивало её подсознание. Никто не обращал внимания на фигуру, которая иногда неожиданно появлялась и исчезала в толпе. Лицо всегда было скрыто, никто не видел хищных и одновременно грустных, восхищенных глаз, направленных на Жюли. Никто во всей вселенной больше не интересовал этого таинственного гостя. Да и что примечательного в фигуре обычного парижского буржуа. Это был судья Клод Фролло, который очень редко, когда становилось совсем невыносимо, казалось, все муки ада обрушивались на него, одевался обычным горожанином, чтобы не быть узнанным, и шёл слушать самую прекрасную птицу Парижа. И если он проезжал по своим делам на чёрном жеребце, и до его ушей доносился голос, который рвал душу на части, судья еле сдерживал желание, чтобы не схватить Жюли, посадить на коня и умчаться со своей добычей домой, и там она бы пела только для него одного… Ну, Клод, пение – это последнее, чем бы ты хотел заняться. Об этом лучше не думать, потому что при одной только мысли у судьи закипала кровь. Как же его раздражали эти похотливые ублюдки, которые пожирали её глазами, он мысленно применил все известные виды пытки к ним… Что касается Шатопера, то он закончил свою жизнь так, как и предполагал судья. Если в первое время бывший капитан старался держаться, про месть судье и речи быть не могло, хотя мысленно Феб проклинал судью до смерти, то, в конце концов, скатился в пучину грязи, пьянства, разврата, был убит в одной из пьяных стычек.