На руках у меня засыпай

Потолок окрашен в бледно-оранжевый цвет, на оголённых ключицах размеренное дыхание, а в руке сборник стихотворений хокку. Глаза пробегались по строчкам, закрывались и открывались. Губы шевелились, беззвучно читали слова, которые люди произносили на протяжении сотни и сотни лет. Рядом с кроватью тумбочка с лампой и часами, на которых горели числа: 04:32. Через час можно встать, осторожно положив сопящего Чую на подушки, закрыть дверь в спальню и провести остаток утра либо на кухне с преданной компанией книг и чая, либо в гостиной под прицелом плазменного телевизора с пультом, у которого слишком много кнопок. А до этого времени Ацуши будет спокойно лежать и учить наизусть поэзию. Куникида-сан посоветовал, сказал, память улучшает. Он не может иногда уснуть. Иногда. Некоторые ночи он проводит в крепком сне и просыпается рано утром. Ему вполне их хватает, чтобы высыпаться и даже не думать о том, чтобы озаботиться редким недосыпом. Несущественным. В ночи, когда скрипы кровати и неравномерные вздохи разносятся по комнате, Ацуши ещё может уснуть. Но когда тяжёлый, насыщенный день остаётся в прошлом, когда в настоящем времени он стойко борется со сном, чтобы поговорить, посмеяться, урвать совместные минуты, когда все недавние переживания остаются за пределами их тихой спальни, он не в силах отогнать старейших демонов, пришедших по его душу. Они заставляют смотреть прямо перед собой, в непроглядную темноту, лениво выводить узоры на лежащей под ним ладони, выстукивать незатейливый ритм подушечками пальцев по спине, накручивать нежно рыжие волосы и искать себе бесшумное и неподвижное занятие до самого утра, хотя бы до пяти часов. Там с протестующим ворчанием его либо отпускают выпить чаю, либо говорят не страдать ерундой и поспать ещё немного. Под «говорят» подразумевается то, что обречённо вздыхающий парень пошевелиться не может из-за случайно приложенной гравитации под и без того тяжёлыми руками. Не то, чтобы у него самого не было достаточно сил, чтобы справится с этим… просто это того совсем не стоит. Это не бессонница. Он просто не хочет спать.

***

— Чш-чш-чш, эй?.. Ацуши просыпается в холодном поту. Уткнувшись носом в напряжённое плечо и сжав в мёртвой хватке хрустящих кулаков ткань подушки, он старался прогнать от себя остатки кошмара. Не дышал, сжимал веки до искр на обратной стороне и говорил про себя: «всё прошло, всё прошло, всё прошло, всё прошло, всё прошло». Он закрыл глаза всего на немного и смог уснуть. Это можно было считать достижением. Непризнанным излечением. Если бы он не разбудил Чую посреди ночи явившимся кошмаром. Чёрт возьми… — Чш-ш-ш-ш… На взмокших растрёпанных волосах нежная рука. Она мягко гладит, успокаивает, а сонный шорох губ прогоняет чужой страшный голос. В груди закололо, и Ацуши подорвался с постели, чтобы убежать в ванную комнату в кромешной темноте. Обеспокоенный возглас заглушила громкая струя воды. Возвращался он уже к тусклому свету от лампы на прикроватной тумбе. Чуя сидел на кровати и сонно глядел в сенсорный телефон, но с приходом Ацуши положил его обратно. — Прости, — выдохнул Ацуши и с раскаянием посмотрел на него. Возвращаться в постель он не спешил. — Сегодня я… чёрт, даже не знаю… — Тебе приснился кошмар, — высказал очевидное Накахара и прервал его прежде, чем бы он пустился в оправдания: — Не считай себя виноватым, такое происходит. Накаджима не выглядел хотя бы на грамм утешенным. Он был мрачен и чем-то раздосадован, стоя на месте и упорно глядя вниз. — Эй, иди уже сюда, — мягко позвал Чуя, и Ацуши отмер. С понурой головой, с наименьшим шумом и с самыми мрачными мыслями он забрался на кровать и лёг. Лёг строго на другой половине, поодаль от Чуи, проводя между ними черту: провинившийся и пострадавший. Чуя от него такого предательства не ждал: он уже занёс руку, чтобы удобнее перехватить его и устроить в своих объятиях, не представляя другого исхода. Но Ацуши, чьи глаза заполонила пелена вообразимой им вины, не увидел этого. И Накахара неуклюже обнял воздух. Один вопрос: в чём Чуя провинился? Не придумав ничего лучше, он спросил: — Как ты? — В порядке. Хотя ни черта он не в порядке. Если Ацуши будет так лучше, тогда не смертельно. Хотя это выглядит как наказание на всю оставшуюся ночь. — Ты хочешь об этом поговорить? — …нет. А стоило бы. Смирившись с почти одинокой холодной ночью, Чуя вздохнул. Слабый воздух тронул оголённые плечи и ключицы парня, и он выше подтянул одеяло. Скоро он совсем в него закутается. И чем это лучше Накахары? Впрочем, ладно. Чуя приподнялся на локте, приблизился к нему и поцеловал в висок: — Спокойной ночи. Я рядом. Его губы скользнули по лбу, когда Ацуши повернул к нему голову. Чуть опускаясь, прижимаясь к нему своим лбом, касаясь кончиком носа его носа и дыша ему в губы, Чуя положил ладонь на его холодную щёку и нежно провёл большим пальцем. Ацуши выдыхал тихо, прерывисто, ещё беспокойный от сна.

Милый мой…

— Спокойной ночи. Я знаю, — выдохнул ему в губы и прижался к ним коротким поцелуем. Ацуши не пытался заснуть, но притворился спящим. Чуя смотрел во мраке на мерно вздымающуюся грудь и очертания любимого лица, любовался, думал, гадал, но вскоре усталость победила, мысли спутались между собой, и сон закрыл его глаза. Глаза Ацуши через пару минут бездумно смотрели в никуда. Он просил об одном: чтобы больше этого не повторилось.        Наутро всё было в порядке: Чуя нашёл Ацуши на кухне в компании зелёного чая и книги. Ему удалось выцепить то выражение лица, которое бывает у человека, оставшегося наедине с собой и своими переживаниями: ему не показалось, что Ацуши был словно бесконечно утомленным и одиноким. Печальное это видение отозвалось тоскливой болью в груди, и она была единственным доказательством его существования. Оно развеялось как мираж заблудшего путника, уступив место неподдельной радости на молодом лице, когда они встретились взглядами. Ацуши сразу встал с места и подошёл к нему, улыбаясь искренне и так, словно ничего не случилось. Чуя не мог не улыбнуться в ответ. На сковородке под крышкой лежал горячий омлет на двоих.

***

В следующий раз кошмар сковал его по рукам и ногам. Ацуши не мог пошевелиться даже раскрыв глаза. Тяжело дыша и сжимая в тисках простынь, он вглядывался в темноту. В груди, в ушах, в горле испуганно стучало сердце. Он окаменел. Кошмар не был насыщен ужасами, но сам по себе был ужасен. Он не мог освободиться. Выбраться из него. Злое видение чередовалось одно за другим, им не было конца и краю. И теперь, когда удалось прервать эту цепь и проснуться, его сковало оцепенение. Он едва мог понять, что он такое. Сначала пришло осознание: на щеках холодно. Вокруг темно. Тело тяжёлое. И бесчувственное. Где нога? Где рука?.. Затем постепенно приходило спокойствие. Он очнулся. Вокруг тихо и безопасно. Безопасно. Ещё немного времени у него заняла способность двигаться. А после — необходимость. Сон не было никакого желания возвращать. Ему пришлось осторожно выпутываться из рук и ног, наваленных на него сверху. Чуя — горячий как печка, слишком независимый для таких пустяков, как жалкие одеяла, зато очень зависимый от тепла Ацуши. Придётся воспользоваться альтернативой, Накахара-сан. Укутав его одеялом, Накаджима неслышно ушёл на кухню, закрыв за собой все двери. Яркий свет бил по чувствительным глазам, но вскоре он привык: электрический чайник усердно шуршал, очень громко, на скромный счёт вечного полуночника и заядлого жаворонка. Но, как показала бесконечная практика, недостаточно громко, чтобы пробудить ото сна очень уставшего исполнителя крупнейшей организации одарённых Иокогамы. Удивительно, что ночные сонные метания Накаджимы способны это сделать. Плохие сны всегда были негромкие, незаметные для остальных детей в холодной общей комнате. Ацуши просыпался всегда в одиночестве в полной тишине, окружённый безмятежно спящими детьми. «Ещё бы» — усмехается в чашку он. В маленьком замкнутом мире, где ты можешь получить жесточайшее наказание за любую маленькую провинность, сон является самым безопасным и самым ценным досугом. Особенно если он хороший и счастливый. Снились ли ему такие когда-нибудь?.. Конечно. Он был маленьким ребёнком, ещё надеявшимся на счастье. Даже после того, как люди попытались разбить его надежды о твёрдое убеждение в его никчёмности, он не мог заставить себя перестать мечтать. Продолжать надеяться. Понимая, что дальнейшие размышления приведут к ещё более печальным и удручающим мыслям, Ацуши вернулся к настоящему. Чай горячий, согревающий, хороший. Он посмотрел в окно и увидел разрастающуюся светлую полосу на горизонте. Уже утро. Скорее всего, четвёртый час. Тело ломит от усталости. Если его не будет слишком долго, Чуя проснётся. Додумывать, что будет после этого, Ацуши не позволяло воображение: ничего плохого не случится, но годы нарушения комендантского часа ради любимой книжки выработали у него привычку ждать худшего. Ему самому противно от того, как сильно влияет на него прошлое. Оно везде, всюду, всегда, во всём… Вымыв чашку, выключив свет и зайдя осторожно в спальню, Ацуши на мысках прошёл на свободную сторону кровати и сел. Темнота казалась абсолютно непроглядной, глаза ещё не привыкли. Но он всё равно повернулся, чтобы отыскать Чую. И у него заныло в груди. На кровати лежал комок одеяла, из-под верхушки которого на подушке едва-едва удалось разглядеть расплёсканные рыжие волосы. Чуя чувствует тоже самое, когда видит его?.. чувство вины и сочувствия. Ацуши тоже холодно. Он медленно лёг на постель и вздохнул. Ему светит лишь лёгкая дрёма. И всё же… Рука бесшумно скользнула по одеялу и устроилась сверху. Лбом Ацуши прижался к нему и расслабился. Так можно и до утра пролежать. В момент, когда он совсем успокоился и почти провалился в неглубокий сон, его окутало ещё большее тепло. Настолько ощутимое и родное, что Ацуши вернулся в реальность и прислушался к своим ощущениям. И застыл в ужасе. Он накрыт одеялом почти с головой, руки, охладевшие от кухни с открытым окном, уже касались голой спины, а живот прижимался к животу. Как он не заметил этого? Чуя проснулся? Давно? Он разбудил его? Сердце билось чаще. Чужие ноги завозились и случайно прижались к его. А они ледяные. Босиком ходил по полу, все сквозняки собрал… Ступни перемешались между собой, сплелись. «Грейся». Ацуши уткнулся Чуе в шею и прерывисто вздохнул. Почти всхлипнул, но держался. Зарывшаяся в его белые волосы рука держаться не помогала, но… от неё было теплее. Он всё же всхлипнул. — Замёрз? — Уже нет. — Я рядом. — Я знаю.        — Ты не хотел бы поговорить? — спрашивает Чуя, когда они едут домой. На улице темень ночная, час пик давно пройден. Хоть какая-то польза от поздней работы. — О чём? — Ацуши поворачивается к нему с вопросом, медленно отрываясь от бумаг. Детективы опять его работой загрузили. «О кошмарах», «О том, что ты не спишь», «О твоей бессоннице». Язык не поворачивался говорить прямолинейно сейчас. Когда Ацуши не замечает, как уголки его губ приподнимаются при мысли о том, что он едет домой в приятной усталости. Поэтому он говорит: — О ночи. Ацуши не отвечает ему пару секунд. Чуя даёт ему время собраться с мыслями и обдумать это: готов ли он поговорить об этом? Накахара всегда выслушает. — Сегодня ты… или я? Чуя хмурится озадаченно и поворачивает на перекрёстке, прежде чем обернуться к нему. Выжидательный взгляд, приподнятое настроение и лёгкая краска на щеках… Ох… О-ох… Но речь не об этом… — …ты. Чуя выдыхает это уверенно и дожидается ответственного кивка. — Понял. Но уши заалели.        Вопреки переживаниям Чуи, спит сегодня Ацуши как убитый. А наутро балует его вкуснейшими блинчиками.

***

В комнате тихо и темно. Чуя просыпается. Медленно раскрывает глаза и утыкается взглядом в подушку. Хмурится. Сколько времени? Третий час. Вздыхает. Ещё спать и спать. Смотрит в сторону. Ацуши лежит на боку спиной к нему.

Может, сегодня обойдется?

Надо бы воды попить. Чуя не задерживается на кухне. Возвращается, ставит на тумбу стакан и вновь укладывается. Прислушивается. Тихо. Спокойно. Что его разбудило? Пока он не уснёт, у него есть время узнать. Чуя придвигается ближе к Ацуши и кладёт руку ему на плечо, а лбом прижимается к затылку… Волосы взмокли. Он зарывается в них ладонью. Мокрые, холодные. Приподнимается, заглядывает в лицо и убирает со лба неровную чёлку.

Ацуши вздрагивает всем телом.

Его лицо омрачается страданием и болью. Затем успокаивается, но остается хмурым.

Чёрт, не обойдётся.

— Ацуши. Ацуши, — Чуя зовёт его и несильно трясёт за плечо. Голос со сна ещё слабый. — Ацуши! Он не просыпается. Дыхание частое, тяжелое. Ещё чуть-чуть, и начнёт задыхаться. Чуя настойчиво гладит его вдоль плеча и старается заклясть силой мысли. С их работой много не надо, чтобы проснуться. Чуе хватило почувствовать его перемену, чтобы открыть глаза и понять, что что-то не так. — Ацуши. Без толку. Его не слышат. Он вздыхает и принимается делать единственное, на что способен: успокаивать. Пытаться облегчить ту боль, что побеспокоила его сон. Шебуршить мокрые волосы, гладить шею, плечи, спину, шептать «всё хорошо» и приникать короткими поцелуями к щеке и виску. Когда дорогой человек рядом мечется в агонии, нет ничего хуже осознания своего бессилия. Его старания себя оправдали: Ацуши окончательно успокаивается и внезапно раскрывает глаза. С трудом удаётся разглядеть его усталый печальный взгляд. Чуя чувствует небольшое облегчение и мысленно хвалит себя за маленькую победу: плохой сон остался позади. — Как ты? — шепчет он, склоняясь ближе. Ацуши отвечает не сразу. — Я пойду на диван. Ещё раз: Чуя в чём провинился?! И это его первые слова при пробуждении. Ацуши уже силится подняться и откинуть одеяло, но Чуя в возмущении давит на его плечи, кладёт обратно на подушки и горячо шепчет: — Что значит «на диван»?! Ацуши смотрит на него сонно и озадаченно. — Я… я снова разбудил тебя. Тебе нужно поспать. — Тебе тоже! Какой смысл мне спать, если тебя нет рядом?! Глаза круглые как монеты. Чуя вздыхает и поправляет себя: — Знать, что ты рядом, но не иметь возможности быть совсем рядом — тот ещё кошмар. Я не смогу спать нормально. Ради чего тогда эта жертва? Ответом ему служит молчание. Стакан воды Ацуши принимает тоже молча. У него мелко дрожат руки, взгляд сонный, болезненный от тусклого света, мрачный и направленный в пустоту, а глотки судорожные и быстрые. — Не торопись. Он что-то мычит и старается сбавить темп, но в итоге едва не расплёскивает по кровати воду. Подавился. — Сказал же… Бьёт несильно по спине и забирает опустевший стакан. Ацуши выглядит ещё более подавленным. Словно вот-вот прорвёт его километровую, высокую плотину и затопит всё вокруг. — Что тебе снилось? — Тигр. — Тигр? Ты?.. — Я не знаю. Я не могу отличить реальность ото сна… как мне отличить то, что происходит в моей голове от того, что она придумывает?.. — дрожащие пальцы впутываются в волосы и с силой их оттягивают, тело наклоняется вперёд, и он лбом утыкается в одеяло, прерывисто вздыхая. «Как мне отличить реальность того, что со мной происходит, от воображения? Как мне понять, что я должен делать, когда вижу хищника в самом себе? Что я должен знать? Что я должен делать?» — Ацуши, ты всё ещё здесь. Не тигр, никто другой. Всё в порядке, и я рядом… — смутные сомнения, опасения терзали голову, но Чуя, гладя его по плечу, решает сказать: — Если тебя что-то тревожит, скажи мне. Если беспокоишься, если тебе страшно — скажи мне как есть, Ацуши. Я же… — «я же не чужой тебе». Последнее он сказал невнятно и тихо, будто думал вслух и обронил совершенно случайно. Почему-то… почему-то он был необоснованно неуверен в верности этого. Чёрт, поживёшь с человеком… Напряжение и дрожь под рукой унялись. Ацуши глубоко вздохнул, и едва слышно, будто не полностью, выдохнул, расслабил сжатые в кулаки руки. А затем медленно поднялся. — Я… я в порядке. Теперь рука Чуи превращается в кулак. Но незаметно, не впиваясь ногтями в тонкую кожу, а бессильно сжимаясь. Стараясь не привлечь внимания к жесту, он выставляет большой палец и гладит по плечу. И смотрит в глаза, поджав губы. Ацуши улыбается снисходительно и через силу. Выглядит это настолько… сломанно и болезненно, настолько очевидно и больно, что Накахара не знает, куда себя деть от безысходности. На кулак ложится мокрая ослабшая рука. — Я правда в порядке. Просто плохой сон. «Просто». «Просто». Если бы всё было так просто, это бы не повторялось так часто. Ты бы не выглядел так… Он медленно убирает руку с плеча и подымается. «Я должен умыться». Проходит мимо как призрак: бесшумно, на слабых ногах, пряча лицо. Чуя провожает его потерянным и не понимающим взглядом. Смотрит на закрывшуюся дверь и перестаёт её видеть. «В чём твоя ошибка? Что ты делаешь не так? Почему он не может тебе довериться?» «Что я должен делать? Что я сделал не так?». Оказывается, в их спокойной квартире не так тихо, как казалось раньше: на кухне открыто окно, слышно, как скрипят и стучат изредка жалюзи и как проезжают далеко внизу автомобили. Как в гостиной тикают настенные часы. Как журчит вода в ванной, прерываемая хаотичными всплесками… Чуя не выдерживает и выходит на балкон. На улице шум ещё сильнее. Воздух свежее. На мгновение сила ночи врывается в комнату, но отступает перед закрывшейся стеклянной дверью. В пачке осталась лишь одна сигарета. Даже непонятно: радоваться ли оттого, что он даже не вспоминает о ней, так редко чувствует потребность, или огорчаться оттого, что эта самая пачка была куплена и оставлена здесь, когда они стали жить вместе… Она кончается. Прямо сейчас. Это последняя сигарета. Шум ночи отступает и перед сигаретным дымом. Красота ночного неба и обманчиво спокойного города не трогают его сердце. Беспокойное, тревожное. «Что я должен делать? Что я должен сказать? Как мне дать понять, что я не враг ему?» Люди боятся раскрыться только перед теми, кого считают врагами. Теми людьми, которые желают им зла. Как они думают и не всегда ошибутся. Только… Чуя не желает ему зла. Он хочет помочь. Но как?.. Приглушённый щелчок. Выдох дыма во тьму. Он смотрит через стекло. Не оборачивается. Растерянный и испуганный взгляд сжимает сердце в тисках. Но Ацуши находит его. Они смотрят друг на друга. Страх в глазах уходит прочь, гонимый виной. Он кладёт руку себе на плечо, обнимает себя и отводит взгляд. Затем ложится, накрывается одеялом и пропадает. …если бы Ацуши открыл дверь балкона, положил голову ему на плечо, крепко обнял, как ласковый кот, терпя запах табака, пока бы они не ушли вместе спать. Как делал это раньше… Чуя небрежно выбрасывает окурок и ищет жвачку. Ох… а вот её не находится. В отличии от сигарет, эту пачку они делили на двоих. Теперь от него будет за несколько этажей нести табаком. Он не проветрится, даже если будет стоять на балконе всю ночь. У Ацуши очень чуткий нюх. Облажался. Он вновь впускает в комнату суету ночного города и вновь оставляет её за пределами квартиры. Горит лампа. А Ацуши лежит на самом краешке, с головой укрывшись одеялом. Если Чуя ляжет сейчас, между ними словно разверзнется пропасть… И чёрт знает, может ли он её преодолеть… В голову приходит мысль. Она не радует, поселяет сомнения, оставляет вопросы: нужно ли оно на самом деле?.. Но всё сводится к этому. Только на одну ночь. Он проходит к «своей» стороне, берёт подушку, выключает лампу и выходит из комнаты, закрыв за собой дверь. Высвобождает давно забытое одеяло, укладывается на диван и… вздыхает. В голову сразу врезаются воспоминания о тех давних, далёких днях, когда он валился с ног, приходя с работы, успевал только сбагрить в кучу одежду — плевать какую, хоть дорогой костюм, хоть испещрённые кровавыми дырами тряпки, — и завалиться на мятое ложе, откуда днями и неделями не пропадало это самое одеяло. Прямо как сейчас: без простыни, в холоде, почти в одиночестве… Казалось, эти дни позади. Но вот Чуя вновь чувствует себя также… покинуто?.. […] Но речь сейчас не о Чуе. А об Ацуши. Ацуши нужна поддержка, а не ему. А он его оставил с надеждой, что от этого, возможно, ему станет лучше?.. С кухни по полу подкрадывается ночной воздух. Холодно.        Ближе к утру он просыпается не один. Утыкаясь в обнажённые ключицы, обнятый костлявыми родными руками. Словно домашний кот, почувствовав печаль двуногого друга, Ацуши пришёл к нему — ночью? утром? — и лёг рядом. Чуя укрывает его одеялом и обнимает крепче. Чёрта с два он отпустит.