На руках у меня засыпай

— Да-да? — Я могу сегодня закончить пораньше. Тебя во сколько забр- Неудержимый смех перебивает его, передаёт веселье и радость и заставляет уголки губ дрожать в рассеянной, с трудом сдерживаемой улыбке. Только не отвлекаться, только не отвлекаться. Осталось дописать совсем немного, сдать Боссу, и — аллилуйя! — Чуя свободен. — Я смотрю, Вы прохлаждаетесь, молодой человек? — Накахара-сан, конечно нет! — серьёзный голос никак не хочет сотрудничать со рвущимися наружу смешками, но Ацуши старается, и можно закрыть на это глаза. Не в буквальном, конечно, смысле. — Я самый ответственный молодой человек! И я не прохлаждаюсь! Да, Танидзаки-кун? И Танидзаки-кун не прохлаждается! По ту сторону трубки послышалось какое-то невнятное, но очень отчаянное возмущение. От греха подальше Чуя откатился от компьютера и волей-неволей старался расшифровать эти нечеловеческие послания. «Асуши-кун, хохъодно! Это не смехно! У меня яхык хамёгхнет!» — Кто-то всё-таки прохлаждается, — скорее самому себе говорит Чуя, забавляясь. Надо же, ещё не успел вечер наступить, а эти двое уже веселятся. А ведь будний день! — Я был о Вас лучшего мнения, Накаджима-сан! Куда детективы смотрят, что у них сотрудники от работы отлынивают?! — Накахара-сан, Вы, наверное, забыли, но детективы здесь мы! И мы очень усердно работаем! — клятвенно заверяет Ацуши. Его телефон постоянно отодвигается, и слова иногда доносятся приглушённым эхом. Но Чуя только сильнее убеждается, что его мальчику действительно весело. — О, и как же? — Выясняем для экспертизы, сколько холодных шариков может съесть человек, прежде чем станет драконом! Танидзаки-кун, это пятый?! Накахара-сан, записывайте! — Я весь внимание, Накаджима-сенсей. Уверен, это мне очень пригодится. Ацуши смеётся ещё больше и подбадривает страдающего друга. У того «гхот гхагхывается» («рот разрывается») от седьмого шарика, но Чуя мысленно встаёт на сторону Ацуши и подбивает несчастного на этот героический поступок. — Скажи ему, если он запихнёт в рот все шарики, я отдам свою машину! Смех стих. — Чуя? — Я абсолютно серьёзен. Все шарики, и моя машина его! — Здесь двадцать штук! — Никто не говорил, что зарабатывать легко, — философски заключает Накахара, прикидывая в голове, какова вероятность потерять их лошадку. Если парень такой же целеустремлённый, как Ацуши, то… Нужно будет не забыть снять брелок с ключей. — Танидзаки-кун, это всего лишь машина, — ничего себе! Всего лишь?! «Всего лишь машина!» Я тебе дома устрою! — Танидзаки-кун, у тебя даже прав нет… Танидзаки-кун, зачем ты сразу четыре?! Это уже одиннадцатый!!! Чуя! — Молодец парень, пусть зарабатывает! — зловредно хихикает Чуя, вставая на ноги и прохаживаясь по кабинету. — А тебя дома ждёт разбор полётов. Что значит «всего лишь машина»?! — У меня друг сейчас Кутисакэ-отоко станет, это никакой машины не стоит!!! — Ой, да признай, ты бы поступил также! Тебе очадзуке предложи, и ты сделаешь всё, о чём тебя не попроси! В ответ ему красноречивое молчание, а затем очень осуждающее (и неуверенно тихое): — Ты преувеличиваешь. — Я преуменьшаю, дорогой. В любом случае, если бы на кону стояла крутая, дорогая, а не какая-то «всего лишь» машина, ты бы не устоял и уже мчался ко мне за ключами. — У меня есть гордость! — Я тебя умоляю, ты о ней забываешь, когда нуждаешься в деньгах. — Это звучит очень неправильно. — Накаджима-сан, а Вы шалун. — Это звучит ещё более неправильно!!! Я даже не имел в виду это! Чуя заливисто смеётся, запуская руку в волосы и не зная, куда себя деть от удовольствия. Пара минут общения с Ацуши подняли его настроение до небес. Как же он по нему успел соскучиться! А ведь не видел всего день! — Как там дела у нашего олимпийского чемпиона? Он стоит моего внимания? — Снимайте брелок, Накахара-сан, Танидзаки-куну осталось два шарика, — Ацуши перехватывает телефон и часто дышит от волнения. Танидзаки по ту сторону что-то ему мычит, но это абсолютно точно нельзя никак расшифровать. — Меня одновременно пугает и радует, что ты работаешь с такими целеустремлёнными людьми. Во сколько и откуда мне тебя забрать? — Чуя возвращается к письменному столу и потихоньку возвращает рабочий настрой. Последние минуты печати будут в сопровождении очень радостных мыслей. Надо почаще так звонить. — У нас сегодня разгрузочный день, заканчиваем раньше… Танидзаки-кун, один остался!!! Давай, я верю в тебя! Я буду в Агентстве, — шум на улице почти перебил последние слова, но их всё равно удалось услышать. — Понял. Значит, у них сегодня полноценный совместный вечер. День не тяжелый, лёгкий: у Чуи была одна документация и пара звонков, а после этого последнего, самого приятного, он буквально может чувствовать прилив сил и бодрости. И по голосу Ацуши можно услышать, что он в очень хорошем настроении и полон энергии. Может, им сходить куда-нибудь? Ресторан уже не подойдёт, столик нужно бронировать заранее, а вот в кино, в кафе или на прогулку… Одни только мысли об этом доставляют удовольствие. — Чёрт возьми… — Ты только понял, что мы останемся без машины? — улыбается Чуя, пробегая глазами по отчёту. — И всё же твоя преданность другу очень похвальна. Он не получает ответа. Вместо этого слышит только шум улицы и гвалт прохожих. В чём дело? — Ацуши? — Чуя, прости, я перезвоню. В трубке гудки. Чуя моргает раз, два. Смотрит на телефон. Сброшенный вызов.        Через минуту приходит осознание: в голосе Ацуши тревога. Через полчаса Чуя сдаёт Боссу отчёт. И узнаёт, что неподалёку от порта незарегистрированный эспер вместе с вооружёнными неодарёнными посеял панику на улицах. Нужно убедиться, что члены организации не пострадали. Остальное ложится на плечи Агентства и Отдела. Через час он выясняет, что никто не пострадал. Через полтора поступил приказ спонсировать ремонт зданий и лечение пострадавших гражданских. Через три часа ему приходит сообщение с номера Дазая: «Я в порядке. Скоро приду. Ацуши». Всё это время его телефон был вне доступа. Чуя не знал, куда себя деть от тревоги. По ощущениям, она выпотрошила из него все внутренности и перевернула вверх дном. Тошноту в горле и бешено колотящееся сердце он старался перебить сигаретами. Выкурил целую пачку. Чуть не сорвался на старике, который составил ему компанию. По-человечески не смог, но попытался принести извинения. Хироцу-сан отнёсся к этому философски. Юность ещё бурлит, что тут сказать. В Чуе бурлит отчаянное беспокойство. Забрать уже нельзя, это было ясно. Выяснить что-то ещё он пытался, но телефон никто не брал. Ему ничего не оставалось, кроме как вернуться домой. Через пять часов после звонка дверь тихо шуршит. Ацуши медленно входит и закрывает её за собой. Подскочивший с дивана Чуя замирает на месте, только увидев его. Движения заторможенные и рассеянные. На нём чужая куртка. Он слабо стаскивает её с себя, и Чуя не дышит. Белая рубашка вся пропитана затвердевшей кровью. В седых растрёпанных волосах он может различить слипшиеся тёмные пряди. Когда Ацуши поворачивается к нему, Чуя не знает, что сказать. Глаза большие, ошалелые. Лицо бледное как смерть с глубокой царапиной во всю левую скулу. Но вниз по телу не видно ни одной раны. Лишь протянутые дрожащие руки испещрены запёкшимися тёмными ссадинами. Чуя подходит ближе и старается попасть в поле его зрения. Ацуши шагает ему навстречу и медленно опускает голову на плечо, глубоко выдыхая. Руки обвивают его талию и прижимают к телу. Он рядом. — Привет… — шепчет рассеянно. — Привет. Ацуши не обнимает. Дрожащие руки вытянуты по бокам от Чуи. Когда белая встрёпанная макушка ложится на широкое плечо, а лёгкие наполняются родным запахом, его тело наконец расслабляется. Он в безопасности. Чуя с трудом отпускает его в душ. Он вообще не хочет его отпускать. Ни под каким предлогом, никаким образом. Не после этого. Подогревает чуть остывший ужин в глубокой задумчивости и отрешённости от мира. В ванной журчит вода. Ацуши стоит, еле двигается. Чуя приносит ему одежду и выбрасывает кровавые тряпки. Их не одна машина не отстирает. Выходит только через час, когда Накахара уже задавался вопросом, придётся ли готовить новую пасту. В большой футболке и свободных штанах, домашний, заметно посвежевший и оживший. Но глаза… Он тихо пожелал приятного аппетита и принялся за еду. Ели они молча. Чуя не представлял, с чего начать разговор, а Ацуши выглядел… как в воду опущенный. — Как ты? Накахара чуть не давится едой. Поднимает голову и встречается с виноватыми глазами возлюбленного. Он как?! Он?! Серьёзно?! — Кхм, я в порядке. А ты? — Порядок, — он перекатывает в руках вилку, мнётся, раздумывает над чем-то и наконец говорит: — Я не смог перезвонить. Извини, — тыкает в итальянские спагетти с соусом и виновато смотрит в тарелку. — Ты волновался? — Я почти заработал себе рак лёгких, чуть не прикончил старика и наорал на Акутагаву, когда тот заступился за косяк Хигучи. Испугал её до полусмерти. Думал, разобью машину к чёртовой матери, пока ехал домой, а затем пошёл пешком по лестнице, потому что очередной ремонт лифта нашего консьержа никак не устроит. В остальном, я был совершенно спокоен, спасибо. Чуя умолчал про пригубленный стакан виски. Он понимал, что в случае крайней необходимости у него должна оставаться трезвая голова — по этой причине он губился сигаретами, — но дома ему нужно было сделать хоть что-то, чтобы успокоиться. От табака уже тошнило. Пора завязывать. Иначе вправду в зависимость попадёт и будет дымить как старик. Ну его… — Что? — Чуя не расслышал, когда Ацуши к нему обратился. Лицо того ещё больше искажено виной. — Прос- — Даже. Не думай, — сурово чеканит Накахара. — Тебе не за что извиняться. В конце концов… — он тяжело вздыхает, — я счастлив, что ты в порядке. Ацуши шмыгает носом и рвано кивает, молча поглощая пасту. У них неожиданно тихо. Окно закрыто. Даже часы удаётся расслышать с трудом. Только стук вилок о тарелку. В воздухе витает вкусный аромат приготовленного томатного соуса. Чуя давно отучил себя покупать магазинную дешёвку. Зачем она, если есть домашнее, проверенное, а главное — вкусное и полезное средство? Он чувствует гордость за себя и мысленно хвалит: еда получилась отменная, в следующий раз можно приготовить побольше, чтобы хватило на добавку. Но в этот раз Ацуши с трудом прикончил свою единственную порцию. Чуя собирает их тарелки и приборы, слышит негромкое «спасибо» и складывает посуду в раковину. — Ты… выбросил одежду? — Накаджима оглядывает кухню, кладя руки на свои плечи. — М? Да, её было уже не спасти, — отвечает, гремя посудой. — Верю. — Пойдём, я тебе обработаю раны, — Чуя усмехается и оборачивается. — Расскажешь мне, что случилось с этими идиотами. Простыми синяками они явно не отделались. — Может быть… — хрипло говорит, не глядя. А потом спохватывается и вскидывает голову: — Меня подлатала Йосано-сенсей, не нужно! Чуя щурится. Ацуши, понимая, что это было слишком резко и громко, отводит взгляд и… напрягается. — Я не могу о тебе позаботится? — тихо спрашивает и ловит каждое действие Ацуши: его вороватый взгляд, тревожно сходящиеся брови, нервное кусание губ… Привычки, оставшиеся с тех тревожных времён, когда ему приходилось угадывать настроение этих людей… мучителей. Чтобы узнать, что его ждёт. Какое наказание повлечёт его детский проступок. Чуя ненавидит эти привычки. Потому что Ацуши неосознанно видит в нём ужасного человека. Он не хочет этого, но… не может справиться с тем, что привык ждать худшего даже от близких людей. — Можешь, но… я в порядке, — естественно. В абсолютном, милый. Можешь даже не прятать дрожащие руки, я вижу всё в мертвецки бледном лице. Тихо. Они молчат. А часы в гостиной идут своим чередом. — Ацуши, могу я спросить? Он хмурится. Проводит рукой от локтя до плеча, пытаясь то ли согреть себя, то ли успокоить. Была бы возможность, он бы закинул ноги на стул и прижался грудью к коленям, обнимая себя. — Да. — Чья это была кровь? Его глаза распахиваются, и на секунду Ацуши словно перестаёт дышать. Чуя держит строгое и непреклонное лицо ровно до тех пор, пока Ацуши не бросает на него случайный взгляд, а в следующую секунду не жмурится от боли. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он понимает это до того, как ему ответили сдавленным голосом: — Не моя. И совсем тихое: — Танидзаки… Облажался. Не Ацуши, Господи, нет. А он, чёртов придурок Накахара. Мог же догадаться, идиот, мог. Но не сделал этого... Ацуши бродит призраком по квартире. Его глаза безучастны и равнодушны, когда он снимает домашнюю футболку и даёт Чуе осмотреть его тело. На правой лопатке аккуратный шов. По бокам, спине и животу расплываются большие, но редкие синяки и гематомы. Они уйдут, стоит только пробудится тигру. Но пока что… Ацуши молча терпит боль, аккуратно одевается и облокачивается о спинку кожаного дивана. А затем соглашается на виски. Не пьёт до беспамятства, едва осиливает один стакан, но, может, оно и к лучшему: ранее он принял обезболивающее. Чревато мешать таблетки с алкоголем, но Чуя ничего не говорит. Сам в своей ранней юности плевал на пару с Дазаем на рекомендации Мори-сана и пичкал себя всем, чем только можно, вливая всё, что только под руку попадалось. Обезболивающие, казалось, не приносили такого облегчения, как алкоголь. За виски и неторопливыми, негромкими разговорами они сидят, пока их головы не клонятся от усталости и в глазах не расплывается от тяжести век. Когда они укладываются, когда Ацуши выключает свет, когда Чуя желает ему спокойной ночи, целует на прощанье и осторожно обнимает, утыкаясь в шею, вдруг приходит мысль… Это был отвратительный день. Он бьёт все рекорды по недавним прошедшим дням, неделям и даже месяцам. Это… плохо. Очень. Чуя не может уснуть очень долго. Тревога струилась по венам вдоль всего тела и не давала спокойно закрыть глаза. Он вслушивался в чужое дыхание, ёрзал по спокойно вздымающейся груди, вывел с пару десятков узоров на расслабленной ладони. Ждал. Ждал. Ждал. Перебрал кучу мыслей. Сосчитал сотни овец. Но ближе к двум часам ночи, ближе к его привычному режиму, сон положил свою ладонь на его веки…

Этот день был чертовски утомителен.

       Пасмурным утром Чуя едва может раскрыть глаза. Уши улавливают шорох и скрип кровати. Рука чувствует тёплую руку, а губы бормочут что-то невнятное, настойчиво зовут, пока их не накрывают мягко другие. Становится теплее. Чуя расслабляется и вновь проваливается в сон, держа руку Ацуши в своей. Чуть позже звонит будильник. Казалось, прошла всего секунда. Но чёрт… было холодно. А когда Чуя выходит, ему становится одиноко. На столе записка с пожеланием доброго утра и с извинениями. А на плите подостывший рис с соевыми бобами. Ацуши не будет до самой ночи.

***

«Ты проиграл машину». Читает это ближе к полудню и буквально ощущает в голове диссонанс. Какого?.. Секундой позже ему приходят два MMS-сообщения: одно — смазанное и сделанное явно впопыхах сэлфи молодого парня. В нём сразу узнаётся Танидзаки-кун: копна светло-рыжих волос и огроменный рот, до отказа забитый цветными бледными шариками. Чуя смеётся сквозь стон: этот парень лишил его машины! И каким дурацким способом! Пора бы уже запомнить, Накахара, что азартность никогда ни к чему хорошему не приводила, ай-ай-ай. Второе сообщение — совместная фотография этого упёртого пацана с его упёртым тигрёнком. Ацуши улыбается широко и радостно, так, что в щеках появляются складки, а вокруг глаз собираются мелкие морщинки. Он так искренен. Правда счастлив. Но выглядит уставшим. Неудивительным открытием окажется, если совсем не выспался. Чуя просыпается, когда приходит третье сообщение. Он так долго смотрел на Ацуши, что совсем забыл, из-за чего ему вообще написали. Рыжик, кстати, выглядит очень даже целым и невредимым, и вообще вполне себе нормальным. Хотя и лежащие под ошалелыми глазами тёмные круги свидетельствуют о нелёгких последних часах жизни. Он всё ещё не от мира сего. «Танидзаки-кун спрашивает, ждать ли ему угроз». Чуя фыркает.

«Я хоть и плохой парень, но привык держать своё слово». [Фотография] «Послезавтра отдашь ему ключи»

«Ты отдашь их вместе с брелоком?».

«Не отдам. Моё».

Ацуши не отвечает, но буквально через минуту звонит. Чуя, оглядывая территорию порта и проверяя, нет ли кого поблизости, берёт трубку. — Тебе не кажется, что у тебя неправильно расставлены приоритеты? — спрашивает очень подозрительным голосом, и Чуя на сто процентов уверен, что его выражение лица сейчас похоже на: «я не понимаю, с кем связался и что происходит, но это всё выглядит, как полный абсурд». Обыкновенное лицо, когда рядом оказываются невыносимые эксцентричные эсперы, вроде его бесспорно замечательного парня. — Нет, не кажется. Машину я купил на свои деньги, счёт которым давно не веду, — он буквально может слышать, как скрипят зубы его мальчика от этой вселенской несправедливости, — а вот брелок получил за личные заслуги от любимого парня. — Это была неделя отношений, — негромко вставляет Ацуши. — Я не знал, что нужно дарить хотя бы на месяц, и это было… — Это было прекрасно. Ты вытерпел целую неделю отношений со мной, а потом и месяц, и год. Скажи я об этом тому восемнадцатилетнему ублюдку, который подорвал мою машину, что нашёлся тот избранный, способный меня вынести… — Пожалуйста, прек- — Он бы рассмеялся мне в лицо и назвал список причин, по которым я никогда не смогу быть счастливым в отношениях, — «и не смогу сделать счастливым кого-то». — А тут… настоящее свидетельство твоего героизма. Так что, милый мой Ацуши, машин можно купить множество, а вот настоящих подарков — ни одного. Мои приоритеты расставлены правильно. — Ты мог бы не говорить это так? Чуя улыбается. Нет, он натурально скалится. — Я тебя смущаю? — Здесь Танидзаки-кун, а я… чёрт, это несправедливо. В трубке раздаётся мягкий искренний смех. — Я всегда думал присмотреться к камаре. — Ты проиграл машину, чтобы только купить другую? — о, это непередаваемое осуждение в голосе того, кто трясётся за каждую йену, в адрес того, кто давно не держал в руках монеты. Только крупные банкноты и дебетовые карты с огромным счётом в банке. — Нет, чтобы выбрать с тобой нашу новую. Кое-кто обещался сдать на права, чтобы однажды не пасть жертвой вождения Дазая, — Чуя достал свою записную книжку в кожаном переплёте. — Ни за что в жизни- стой, нашу? Чуя согласно угукнул, рассматривая задачи сегодняшнего дня. К вечеру он будет полностью загружен, и освободится, скорее всего, также поздно, как Ацуши. Вот уж два сапога пара, работают и работают, работают и работают… — Я уже говорил, что это несправедливо? Я звонил сказать, что Танидзаки-кун честно выиграл, но… — …но тут я всё испортил и заставил тебя краснеть на глазах всего Агентства? — смеётся Чуя, захлопывая книжку. По ту сторону трубки Ацуши начинает ворчать и отбиваться от подначивающих шуточек Танидзаки-куна. Хороший парень. Он единственный из всего Агентства, кто так спокойно относится к их отношениям. Может быть, это из-за того, что его собственные могут показаться даже более сомнительными. А может из-за того, что он сам по себе понимающий человек. И к этому прилагается ещё то, что он почти задаром получает от парня своего друга офигенную тачку. Пускай. — Напиши мне, когда закончишь, хорошо? — Я… — со стороны Ацуши начинает слышаться какая-то возня и посторонние голоса. — Хорошо, я напишу. До связи. — До связи, люб… — вызов сбрасывается до того, как он успевает договорить. Чуя закатывает глаза и тяжко вздыхает: Ацуши бы не стал делать это специально, так что придётся подождать до ночи, прежде чем он сможет передать сообщение. Очень важное, между прочим…

***

Уже к полуночи он узнаёт, что вряд ли дождётся ночи. Дай Бог утра. Ацуши не отпускают с работы: он, как сильнейший одарённый Детективного Агентства, должен принимать непосредственное участие в расследовании. И это не является чем-то из ряда вон выходящим, такое часто бывает, и у Ацуши даже не всегда получается ночевать у него… вернее, у них дома. В неспокойные месяцы Чуя и сам постоянно отсутствует, и в этом плане нет и не может быть никаких претензий. Тем более что Накахара, как самый ответственный начальник-трудоголик, полностью солидарен с политикой Агентства: сделать всё как можно быстро и качественно, порой (зачастую) невзирая на усталость и недовольства подчинённых. Не то чтобы кто-то осмеливался ему перечить… Он отписывается Ацуши, что пришёл домой, и говорит надрать там всем задницы, чтоб неповадно было. В ответ ему приходит недовольный эмодзи и приписка: «боюсь, тогда я вообще дома появляться перестану». Чуя обещает, что в таком случае понадирает задницы уже он, чтобы Ацуши приходил домой и спал спокойно. Потому что работа работой, но когда дело касается его мальчика, он не может оставаться равнодушным. Ложится спать Чуя только в третьем часу, выпив перед сном кофе. Ацуши бы за это его по головке не погладил, но с кофе, как ни странно, спится лучше всего. Особенно если спится одному…        И всё же это правило даёт сбой. Чуя просыпается, когда по потолку начинает несмело разливаться бледный солнечный свет. Часы показывают четвёртый час. А на той стороне кровати всё также пусто. Неизвестно, радоваться ли ему или нет, но сонное желание пошарить рукой по постели в поисках сопящего тепла отпало в первые недели их совместного сна. Он просыпался в шестом, седьмом часу один в постели и гадал, есть ли кто сейчас в квартире. Именно что гадал: Ацуши был до отвратительного бесшумен. Естественно, это имеет преимущества в их сфере, но… Чуя усмехается, закрывая глаза ладонью. Он чувствует себя почти беспомощным, когда дело касается Ацуши. Все его профессиональные навыки летят к чёрту, и… это похоже на то, как если бы он был самым обычным человеком. Самым обыкновенным… На кухне открыто окно. Стучат жалюзи. Тикают часы. Так тихо у них, что даже можно расслышать автомобили далеко внизу. Так тихо, что не остаётся сомнений: он один. И всё же он очнулся. Глаза не спешат закрываться вот уже десятую минуту, и от нечего делать он решает свести все маломальски беспокоящие его потребности к минимуму. И первая потребность, которая у него возникает, когда он выходит из комнаты — это не воды попить. И даже не покурить, хотя очень близко к этому. Надавать подзатыльников и силком затащить в постель, чтобы отсыпался, вашу мать. Потому что Ацуши, его милый Ацуши, самым независимым образом лежит и дрыхнет на диване даже не раздевшись. Чуя стоит как вкопанный и смотрит на это с таким видом, словно его домашний любимец вдруг оставил дом и ушёл жить к безответственной скумбрии прямо на его глазах. И ещё на коврике потоптался, даже не обернувшись. Предательство какое-то. Вздох. А ведь могли поспать вместе. Чуя тихо подходит к дивану, едва шурша ногами. Он осторожен и предельно серьёзен. Останавливается и наклоняется на пару сантиметров, прежде чем Ацуши не вздрагивает мелко и не раскрывает на миг ошарашенных глаз. Ох, надо же, спящему принцу даже не понадобился поцелуй. Какая досада. — Я уснул? Чуя облокачивается рукой о спинку дивана и, фактически, делает лежачий кабе-дон. Домашняя версия. — Да. — Сколько времени? — не своим голосом шепчет и пытается посмотреть на часы. — Без двадцати четыре. Ацуши облегчённо вздыхает и откидывает назад голову. На оголённой до ключиц шее проступают чёткие очертания острого кадыка… Четыре утра, Накахара. Четыре утра. — Чёрт, всего немного. Мне нужно работать. Он бы без труда поднялся и отправился на подвиги в пределах их квартиры, а затем и вне её. Если бы Чуя не поднял ногу, не придавил коленом его поднявшийся корпус и не сел сверху на бёдра, скрестив руки на груди и смотря самым строгим из своих взглядов. Ацуши при этом успел сменить все оттенки своего удивления, задержавшись больше всего на шокировано-смущённом. Не отрывал глаз от их бёдер. И своих рук на домашних штанах.

«Это мои?»

Дара речи он лишился напрочь. — Когда ты пришёл? — Полчаса назад. — Когда закончил? — Тоже, пришёл как только, так сразу. — Во сколько на работу? — К девяти. — Почему не пошёл в кровать? Ацуши смотрел на него недоумевающе и только глазами хлопал. И даже, забывшись, пригладил большими пальцами голый рельефный живот. Чуя никогда не спит в майке. Четыре утра. — Я-я должен был ещё поработать. У нас… тупик. — Ацуши, ты только с работы, какого чёрта? — против воли внутри закипало раздражение. Самое ужасное, что Чуя не знает, откуда оно взялось. Если бы он мог отыскать причину, отыскать источник этой злости, ему было бы проще совладать с эмоциями и сказать самому себе нужные слова, только чтобы не вываливать лишнего на возлюбленного. Но… эмоции идут впереди его рассудка, и язык говорит быстрее того, что он успевает подумать. Ацуши убирает руки и поднимается на локтях, выглядя в высшей степени неудоменно. Шевелит бёдрами. Не важно, это не специально. — Я не хочу повторения того, что случилось с Танидзаки, поэтому я стараюсь, ясно? — Конечно ясно, не забудь мне приглашение на похороны прислать, когда согнёшься от недосыпа. — Я не!.. Дазай-сану достаточно всег- — Не говори мне про Дазая, я говорю про тебя! — Не надо говорить обо мне, я в порядке! — Ты не в порядке! Ацуши открывает рот и так и застывает. Из него вырываются какие-то звуки, протестующие, вроде как начинающиеся «я не…», «ты…», «это…». Но у него не получается ухватиться ни за одну мысль. Не тогда, когда его испепеляют командирским взглядом, не тогда, когда его насильно придавили к дивану, не тогда, когда ему устроили чёртов допрос. Не тогда, когда он чувствует себя словно на поле боя дома. Он медленно звереет. — Чуя, отпусти меня. Накахара сглатывает и сжимает бессильно губы. Скрещенные руки дрожат и царапают плечи. Он в тихом бешенстве. Но чем они друг друга стоят — это упрямством. Ацуши может как угодно скрывать свою силу и быть перед другими учтивым добрым мальчиком, но он не может отрицать того, что он невыносимый и бескомпромиссный упрямец, когда дело касается принципов. А его главный принцип — «со мной всё в порядке, даже когда это явно не так», «я должен идти дальше, даже если я истекаю кровью». «Я не нужен», «я ничтожен», «я бесполезен». «Я не уверен, что заслуживаю жить». Взгляд Чуи меняется. Ацуши не может этого видеть и не видит — он всё ещё чувствует себя запертым и неспособным освободиться. Даже когда на него в упор смотрят с медленно тающей злостью, на месте которой расцветает боль — свою собственную он не спешит отпускать. Чуя поднимается тихо. И также тихо уходит в спальню. Секундой позже оглушительно гремит дверь.

Они вновь здесь.

***

Даже когда они рассорились, Чуя не может заставить себя пойти на горделивые, типа «красноречивые» выкрутасы: он отвечает по мере возможности на каждое сообщение, звонит как обычно и без лишних прелюдий, без коротких, деланно-сухих реплик спокойно разговаривает с Ацуши. Это обыкновенные ежедневные ритуалы, которые никакой ссорой не могут быть нарушены: им необходимо знать, что друг с другом всё в порядке. А остальное может подождать. Он ни разу не сомневается в способностях сильнейшего эспера Детективного Агентства, но не может совладать с естественным желанием убедиться, что с его человеком всё в порядке. Что его Ацуши в порядке. Чуя понимает, что вновь, в очередной раз облажался, и они вновь, в очередной раз пришли к тому, что всегда было их яблоком раздора. Помимо рабочей рутины, до безобразия безобидной по сравнению с тем, какой она была лет девять тому назад или какой она сейчас является у Агентства, он думает: «Что я сделал не так?», «Что я должен сделать?», «Что мне нужно делать?» Задаёт себе вечные вопросы, на которые так и не находит, как оказывается, ответов...        Рабочий день протекает быстро и незаметно. Чуя возвращается домой в обычное для себя время: в одиннадцатом часу ночи. Ждёт от Ацуши сообщения о том, как продвигаются у него дела и когда он придёт. С каким-то истинным мазохизмом ставит карты на то, что и эта ночь у него будет холодна и одинока. В замке звенят ключи. Залипая в тупые видео на телефоне, Чуя не сразу признаёт их существование, но моментально поднимает голову и смотрит вверх-тормашками на то, как вяло Ацуши входит в квартиру и тихо говорит ему «привет». Он обещает, что сейчас досмотрит эту бессмыслицу и подойдёт к нему. Эта ерунда неожиданно засасывает. Особенно когда ты этим же утром поругался с любимым человеком на этом самом диване и так и не обсудил это. Чудесный способ деградировать. За своим самобичеванием и мозговым штурмом по выработке вступительных речей он не сразу замечает, как Ацуши становится рядом с ним и опускается на колени. Чуя успевает только телефон в сторону увести, когда на грудь несмело ложится белая макушка, а руки проскальзывают под спину и крепко обнимают. — Прости меня. Даже если бы Ацуши вмиг стал абсолютно глухим, он всё равно был бы вынужден слышать, как быстро и громко стучит сердце под самым его ухом. Крепкая грудь, на секунду прекратившая свои колебания, вновь заходила ходуном. Чуя убирает телефон прочь и затаскивает своего котёнка наверх с ногами, полностью укладывая на себя. Зарывается пальцами в волосы, утыкается носом в висок и шепчет: — Ты прости меня. Я не должен был сердиться. Это не твоя вина. Ацуши утыкается ему в шею и прерывисто вздыхает. Он весь становится будто… маленьким, его так легко обхватить руками и обнять… чёрта с два Чуя отпустит его в ближайшие часы. — Устал? Он не отвечает. Тогда ладони кладутся на щёки и немного приподнимают голову. Под глазами тёмные мешки, а лицо бледное и измотанное. Но смотрит Ацуши совершенно ровно. Словно продолжает любоваться светлыми глазами напротив. Чуя оглаживает его щёку и без каких-либо мыслей смотрит на губы, пока негромко говорит: — Ты отлично поработал, отдыхай. Но Накаджима качает головой и прижимается к его губам своими. Когда он отстраняется, голос его незнакомо хриплый и низкий: — Видел новости? — Иокогамская станция, — кивнул Чуя. — Ни одного погибшего, — и прикипает взглядом к лицу. Вчерашняя глубокая царапина на скуле исчезла, словно её никогда и не было. — Но раненных… — щека соскальзывает с ладони, и Ацуши роняет голову на его плечо. Он не говорит ничего пару минут, а Чуя не решается прерывать тишину. Только зарывается в белые волосы и пропускает их сквозь пальцы. Что бы он сказал? «Раненные есть всегда, хорошо не убитые?» Тц, ещё чего не хватало. Звучит абсолютно бездушно, Накахаре бы самому не понравилось, если бы ему такое сказали. И всё же?.. — Ты не стоишь на месте, Ацуши. Я вижу, что ты стараешься. Завтра вы найдёте этих ублюдков, поквитаетесь с ними… — Задержим, Чуя. — Точно, извини, — Накахара выпускает неловкий смешок и виновато треплет волосы. — Задержите их, посадите за решётку и будете спать спокойно, и будет у вас такая же скучная и нудная рутина, как у меня сейчас. Идиллия, согласись? С этим не получается согласиться сразу. Пусть Чуя и говорит это беззаботно, но вещи на самом деле гораздо сложнее. Есть много «но». Например, их работа. Огромное, сплошное «но», никаким образом не вписывающееся в понятие «идиллии» или «скучной и нудной рутины». Что же, нормальность — понятие относительное. И пара-тройка дней без конца света или без тупых идиотов, неспособных держать себя и своих тараканов в узде — это череда событий под названием «скучная и нудная рутина». По-другому никак. Ацуши согласно мычит и… говорит. Чуя распахивает глаза, его рука застывает. Голос был тихим, приглушённым и невнятным. Он не собирался говорить это Чуе, но слова, сказанные из последних сил, сами сорвались с губ и прокручивались теперь в чужой голове.

«Я устал»

Чуя бы сказал: «Я понимаю». Но его собственные слова остаются невысказанными. Вместо этого он расслабляется и старается расслабить самого Ацуши: гладит его по рукам, спине и волосам. Говорит на отвлечённые, обыденные темы, вроде: «Сегодня кондитерскую за углом закрыли. — Хорошо я не Ранпо-сан, не пережил бы», «Скоро месяц кончается, нужно выйти куда-нибудь. Есть предложения? — Выставка укиё на стыке эпох Эдо и Мейдзи. Открывается через неделю на выходные. — Мне нравится, возьмём с собой Кёку», «Недавно освежил память о европейской мифологии. Хочешь послушать? — Конечно». И рассказывает ему об огнедышащих драконах, о старейших эльфах, коварных гоблинах, мерзких троллях, прекрасных феях и о добрых и злых чародеях... Ацуши засыпает быстро и крепко. Чуя относит его в кровать, переодевает в домашнее, укрывает одеялом и ложится рядом. Губы шепчут искреннее «добрых снов», глаза закрываются, а руки обнимают крепче. Так теплее.