На руках у меня засыпай

Чайник кипит. Окно закрыто. По холодному полу не гуляет ветер и до ушей не доносятся шумы машин. Руки нервно цепляются друг за друга, нижняя губа распухла от зубов. В раковине пусто. На столе чисто. Ничего лишнего. Чуя стоит к нему спиной, упёршись обеими руками в столешницу. Ацуши нет дороги назад, он знает. Но всё равно… — Я мог обойтись простым стаканом воды. Молчит. Кивает, и последние растрёпанные пряди волос соскальзывают со спины на плечи. — Я предлагал переселиться на диван. — Выброшу его к чёртовой матери. — ...люди без дома будут счастливы. Чуя смеётся неестественно и долго, запрокидывая голову. — Да уж, только на это и… Ацуши не может разобрать остальных слов. Он вздыхает тяжело, опускает на переплетённые руки взъерошенную голову и старается успокоиться. Его ещё потряхивало. Горло скрежетало от недавнего крика, звучавшего в ушах отдалённым звоном, а глаза не успели высохнуть от слёз. Внутри всё перевернулось вверх тормашками и отчаянно било сигнал о тревоге. Он не хочет говорить. Не хочет, не хочет, не хочет… — Как насчёт того, чтобы я вернулся к Кёке-чан? — сглотнув, он предлагает совершенно нелепо. Чуя не отвечает, но спина его напрягается. — Или, не знаю, попросил у Дазай-сана приюта? — Чуя роняет голову. Ацуши сам не знает, что несёт. — У Куникиды-сана? Он явно будет не против проблемного сожителя. — Ты не проблемный, — резко говорит, почти обрывая. — Просто идиот. — Это лечится, — Накахара нервно бросает взгляд на фурычащий чайник. — Ранпо-сан рассказывал про «идиотизм» и «кретинизм», и что все на свете, кроме него, ими страдают. — Итак, молодой человек, ты завуалированно назвал идиотом и меня. Хвалю, — цыкает и выключает чёртову машину. Сгодится. — У Дазая понабрался? Он бы оценил твоё изящество. — Это не… — теперь очередь Ацуши раздражённо цыкать и прятать лицо в мокрой ладони. — Слушай, ни ты, ни я не выспались. Мы сейчас наговорим друг другу лишнего. Пойдём спать. — Ага, сейчас, я обязательно засну сладким сном младенца с твоим криком в ушах. — Я не буду кричать. — Я не про это. Чуя смотрит на Ацуши через плечо, и оба молчат. Красноречиво. Отводят друг от друга мрачные взгляды. Чуя продолжает делать им чай. Чёрт… из этого никак не выбраться. Очевидно, ему не избежать разговора, но он понятия не имеет, о чём можно говорить. Что он должен рассказать ему? Ацуши ни в чём не провинился перед ним, разве что не даёт выспаться в течении всего того времени, что они делят постель. Ещё больше — прошедшую неделю. — Я выпил накануне, в этом вся причина, давай не… — Чуя с громким, утверждающим свою позицию стуком ставит перед ним горячие кружки, присаживается рядом и пристально смотрит точно в глаза. Они явно не выспавшиеся, угрожающие и опасно-внимательные. Принуждающие. — Я не знаю, о чём с тобой говорить, — Ацуши сдаётся и скрещивает руки на груди. Защитный жест. — О себе, — предлагает Чуя. — Поговорим о тебе. — Ты знаешь обо мне всё, что можно, я не могу придумать что-то новое. — Правда? Ладно, а если вспомнить? — Мне нечего вспоминать. Чуя щурится. Поджимает губы. Выстукивает пальцами нетерпеливый ритм по столу. Ацуши с раздражением вздыхает, мотает головой, ерошит волосы и попросту не знает, куда деться от этого прожигающего взгляда. Он неожиданно усмехается, глядя в пол. — Это похоже на допрос. Он так проводится? — поднимает подбородок и отвечает вызовом, ответной атакой, что заставляет чувствовать себя неуютно уже Чую, ёрзать и отводить взгляд. Они не должны делать ничего, что входит в их рабочие обязанности. Это — моветон их отношений. И Чуя, похоже, сейчас ступает на тонкий лёд. — Нет, — наконец говорит хрипло, тихо, но твёрдо, и поднимает глаза. — На допросах связывают, калечат, манипулируют, вытягивают информацию любыми способами. Как видишь, ты не связан. — Значит, я могу уйти? — Куда? — голос садится ещё сильнее. — Спать. Я хочу спать. Чуя не верит. Он замирает в ожидании и молчит, смотрит пристально, почти скалится бешено. Их семейная идиллия настолько спокойная и умиротворённая, что он начисто забывает о том, каким несносным, невыносимым и просто ужасным упрямцем может быть Ацуши. И Чуе тогда приходится быть не лучше. Замерло буквально всё. Ацуши внимательно смотрел за его эмоциями и жестами, примеривался словно к чему-то. Выжидал. И наконец встал с места, собираясь пройти мимо и уйти. Чуя немедленно хватает его за руку, и в следующую секунду тот с гневным ругательством тяжело валится обратно на жалобно скрипящий стул. Закряхтел стол возмущённо, потекли по светлым кружкам широкие ливни чая. Ацуши злится. Пыхтит и скрипит зубами. Сжимает руку в кулак, несильно бьёт по несчастному столу, но это единственное, что он может сделать с неподъёмной рукой поверх своей. Лишённый выбора, он злостно смотрит исподлобья и тянется к чашке, чтобы хлебнуть немного чая. Не допрос, конечно. Я не связан, но сама гравитация не позволяет мне уйти. — Надо было записаться к терапевту, — шипит самому себе в чашку. — Утром можешь хоть на все четыре стороны идти, — жёстко заявляет Чуя, и во взгляде Накаджимы что-то меняется. — А сейчас ты со мной и разговаривать будешь со мной. — Я не знаю, о чём, — в голосе почти отчаяние. Нет, не почти. Оно самое. Господи, он монстр какой-то, не иначе. — А с Дазаем бы ты стал разговаривать? — Что? Чуя притягивает кружку ближе к себе и медленно делает глоток, не сводя с Ацуши глаз. Ацуши понятия не имеет, как они пришли к этому, но он точно не ослышался. Накахара ждёт ответа. — Принеси я сейчас телефон или оставив это всё… вот так, — взмахивает рукой неопределённо. — Ты бы стал разговаривать с Дазаем? — Ацуши молчит. — С ним бы ты поделился? Спросил совета? Белые брови сводятся, губы размыкаются и вновь смыкаются, не в силах сформулировать какой-либо ответ. А глаза стараются углядеть в этом какую-то шутку. Чуя фыркает и мотает головой, словно ему стало всё понятно. И действительно поднимается с места. Чёрт знает зачем: за телефоном, за необходимостью уйти в разочаровании, просто встать на ноги. — Нет, не спросил бы, — Ацуши крепко сжимает его руку и тянет назад. Накахара валится на стул также неуклюже, как ранее заставил возлюбленного. Приятного мало. — И разговаривать не стал. Чуя вопросительно изгибает бровь. Ему очень интересно узнать, как ненаглядный ученик пришёл к этому решению. Но Ацуши сжимает его руку, сжимает горячую чашку и смотрит абсолютно серьёзно. Бросает лишь один, один взгляд. И Чуе больше не интересно. Потому что знает и понимает: спрашивать совета у Дазая и выговориться ему — штука чрезвычайно сомнительная и провальная, иной раз даже губительная. Дазай только откроет рот, и пары его слов хватит, чтобы засомневаться во всём, во что верил до этого. К чёрту таких советчиков. — А с кем бы стал? Ацуши фыркает и едко скалится. — Было бы о чём. — Есть о чём. — Нет. — Ацуши, чёрт тебя дери, да, — голос выше. — Нет! — свирепее. — Чего ты хочешь этим добиться?! — Твоей честности! То, что тебе снятся кошмары — ненормально. То, что ты не можешь уснуть по ночам — ненормально. Ты не в порядке, и я устал ощущать себя бесполезным! Я хочу с тобой поговорить, я хочу тебе помочь, потому что я не враг тебе, но, похоже, только великие детективы достойны твоей откровенности! Так?! — Они мне никогда не скажут, что я геройствую! Или что «моё геройство» никому не сдалось! А меня… — он сглотнул, — никто не вспомнит. Они мне этого точно не скажут, — голос дрожит. Звенит хрупким хрусталём, звучит тяжело и через силу. Ацуши сжимает обе руки, силясь сдержаться, сдерживая себя и свою плотину, что дала глубокую трещину. Больше не слова. Ни единого. Её вот-вот прорвёт. Чужая ладонь дрогнула, и на кухне повисла тишина. Давящая, тяжёлая, громом поражённая. — Ацуши… — выдыхает тихо. — Я не хотел ранить тебя. Ацуши поднимает на него взгляд, вновь раздражаясь и скрипя зубами, но… Чуя выглядит искренне. Отчаянно. — Тогда что ты хотел сделать? — хотя и понимает теперь, что было это не тем, чем казалось раньше и сейчас. — Достучаться, может быть? Я собирался достучаться до тебя, чтобы ты меня послушал. Ты всегда рвёшься в самое пекло- — Ты тоже. — Это другое. Ацуши не смешно, но он фыркает. Хмурится, не понимает и без слов спрашивает: «правда? ты считаешь, что это другое?». По глазам видит — считает. — Ты можешь вернуть себе ногу, сожранную врагом? Выжить после того, как тебе выстрелили в голову? Или остаться в сознании, когда твоё тело проткнуто насквозь? — Ацуши вновь переходит в атаку, и Чуя поджимает губы. В глазах не осталось ни единого проблеска света. — Могу остановить автоматную очередь и ею же истребить целый отряд. Могу сравнять с землёй небоскрёб. Могу в одиночку уничтожить целую организацию. Могу выжить после того, как всё внутри меня превратится в фарш. Ацуши щурится. — Я ничем не лучше и не хуже тебя, — «потому что я могу гораздо больше, чем исцелить себя, и мы оба это знаем». — Ты рвёшься в самое пекло… — …потому что знаю, что сильнее меня нет никого, — договаривает Чуя и видит невысказанное: «теперь понимаешь меня?». Но это… это же другое. Ты не понимаешь. Он берёт в руки чашку и вновь отпивает. Чуть погодя, замявшись, Ацуши пьёт вместе с ним. Ставит кружку. — Я не рвусь в самое пекло, — Ацуши вновь фыркает, но теперь это более раздражённо и злостно. — Знаешь почему? Потому что мне ещё дорога жизнь. — Мне тоже. Я не самоубийца, я всегда хотел и хочу жить, мне дорога моя жизнь. — Я этого не вижу, — цедит, стискивая ручку кружки так сильно, что может слышать опасный треск керамики. — Я вижу человека, который не представляет собственной ценности, которому плевать на свою жизнь и который отдаст её ни за что. — Я отдам её ради друзей! — Ацуши не сдерживается: рычит, бьёт по столу, всхлипывает, и его плотину прорывает. — Ради всех, кто мне дорог, потому что я не хочу никого терять! Я силён, меня практически невозможно убить, мне не за чем переживать за себя, когда мой друг может погибнуть, когда он истекает кровью на моих руках и говорит мне «беги». Я не хочу быть бесполезным, я не хочу, чтобы пострадали или погибли мои друзья, чужие друзья, чтобы кто-то, кто не может себя защитить, пострадал из-за того, что я не смог быть хоть немного полезен. — Ты слишком много… — Я слишком много на себя беру?! А ты бы не ценил каждый момент, прожитый с кем-то, кого ты любишь, потому что до этого у тебя не было никого и ничего?! Танидзаки-кун, Кёка-чан, Куникида-сан, Ранпо-сан, Кенджи-кун, Дазай-сан… Я не представляю своей жизни без них, потому что её бы не было, если бы не они. Я бы… я бы умер. Не было бы ни меня, ни нас, я бы просто не жил. Может, я и беру слишком много на себя, потому что я слишком слаб, чтобы вынести это… но я постоянно боюсь, что потеряю всё. Что потеряю всех, кто мне дорог… потому что я недостаточно старался, потому что я не смог сделать всё от меня зависящее, чтобы помочь им. Я постоянно боюсь, что снова останусь один, и мне вновь будут говорить, что я недостоин жить… Ацуши закрывает лицо ладонью и надрывно вздыхает, кусая губы и сжимая в пальцах волосы. Щёки мокрые. Глаза нестерпимо печёт. По подбородку безостановочно текут слёзы и падают на стол. Его трясёт. Он хочет исчезнуть и уменьшиться до размеров атома от того, насколько сильно ему плохо. Нельзя срываться. Нельзя выпускать столько эмоций. Нельзя так делать… Но он уже не может. Это — то, что преследует его. Везде и всегда. Он только-только чувствует себя счастливым — у него работа, у него преданные друзья, у него семья и любовь, его жизнь стала по-настоящему полноценной, без ненависти и ужасов. И теперь он боится лишится всего этого в один миг, потому что он за свою бесполезную жизнь не заслужил и половины того, что имеет сейчас. Боится, боится, боится, боится, боится… Ему не говорят прекратить плакать и не успокаивают, не наказывают и не поощряют. Он остаётся практически наедине с самим собой, выплакивая остатки тревоги и печали. Когда они все притупляются, достигают своего пика и стихают, Ацуши ощущает, как его гладят по руке в бессильной и отчаянной нежности. Сжимая крепко, не отпуская. — Я тоже боюсь потерять своих друзей… Ацуши, — Чуя говорит тихо, тише обычного и привычного. Глухо. — Всегда боялся. И я всегда стремился защитить их. От всего и от всех, пытался прыгнуть выше своей головы, ведь… однажды я был единственным, кто мог действительно помочь. На кого можно положиться. Свалить на плечи беспризорного ребёнка жизни таких же беспризорных детей. Это было… тяжело. Не знаю, что бы делал, если бы… в моей жизни не появилась Портовая Мафия. Сомневаюсь, что смог бы выдерживать этот груз ответственности и дальше. Он замолкает ненадолго, и Ацуши стирает влагу с век, хотя слёзы и не прекращают катиться по щекам, и старается дышать спокойнее. Вдох, выдох… — Мафия — лучшее, что могло случится со мной тогда. Я не горжусь тем, на что я добровольно шёл ради неё, но… я благодарен Мори-сану, сестре Коё, старику Хироцу… даже Дазаю, — усмехается болезненно, — за то, что… я сейчас тот, кем являюсь. Живым, здоровым человеком с полноценной жизнью. Я благодарен им за то, что они дали мне, и не представляю своей жизни без них. Я тоже боюсь потерять их, — Чуя поднимает глаза на Ацуши. — Я тоже боюсь, что когда-то… буду недостаточно силён, недостаточно умён, или что я не смогу сделать что-то, чтобы спасти их, помочь им. Я боюсь своего бессилия, — Ацуши начинает дышать, а Чуя тепло улыбается, глаза его поддёрнуты странным туманом. — Но я давно понял, что они тоже сильны, даже гораздо сильнее меня. У них больше опыта, они старше, умнее меня, и у меня нет причины брать за них ту непосильную для меня ответственность. Я знаю, что могу быть в них уверенным. Эта мысль поразила Ацуши. Он никогда не задумывался об этом. Вернее… да, он безусловно знал, что его друзья — сильнейшие люди, у которых можно только учиться и учиться. Было множество примеров их невероятной силы и впечатляющего ума. Ацуши действительно восхищался каждым детективом их маленького Агентства, уважал и ценил, но… со временем забыл о том, что все люди хотят жить и все они сделают всё возможное, чтобы спасти не только других, но и себя. Он не должен бояться так сильно их потерять, потому что они тоже боятся потерять то, что им дорого. Жизнь, друзей, любовь. У каждого есть причина вернуться домой целым и невредимым. Чуя неуверенно потянулся к чашке и припал к её ободку поджатыми губами. На переносице сдвинуты брови. Глаза глядят в никуда. Его что-то беспокоит. — Но?.. — голос хрипит, Ацуши поддаётся ближе. Он качает головой и отводит взгляд. Не решается. Но его ждут. Тихий вздох. — Я… знаешь, я всё ещё не могу быть спокоен. Не все люди, что дороги мне, в безопасности. Я всё ещё боюсь, что кого-то из них в один момент не станет, а я мог, но не сделал ничего, чтобы ему помочь. Ацуши вертит в руке чашку и хмурится. Кто не даёт Чуе покоя? Из-за кого в его голосе столько печали, что последние слова он смог сказать только шёпотом? Кто в постоянном риске от гибели?.. Он усмехается. Трогательно, по-доброму. Он всегда знал, что несмотря на все фокусы и выходки, Дазай-сан остаётся важным человеком для многих людей, и Чуя не исключение. Поглаживая взмокшую руку, теребя её пальцами, Ацуши даже не находит слов. Это трогательно, что несмотря на многие разногласия, Чуя так неравнодушен к человеку, которого до сих пор называет «напарником». — Дазай-сан был бы… Он внезапно прерывается. Их руки всё ещё вместе. Ацуши даже не замечал того, ни Чуя, ни он сам не отпускали друг друга всё это время. Он… многое не заметил.

— Я тоже скучаю. — Мне не хватает тебя здесь. — Я горжусь тобой. — Я люблю тебя.

Он поднимает неверящие глаза. — Для детектива ты довольно туго соображаешь, — немного укоризненно, Чуя усмехается с теплотой и нежностью, сжимает его руку чуть сильнее. А Ацуши… у него в голове не укладывается. — Я ведь… я сильнейший эспер. Почему?.. — Потому что… — он тяжело сглатывает. — Потому что ты дорог мне. Я уже не представляю своей жизни без тебя, и… меня убивает то, что ты не понимаешь этого. В один день ты просто не вернёшься, и я… я не знаю, что буду делать. У них обоих в глазах — непроглядная горькая пелена. Страх перед возможным, страх перед самым ужасным. По бледной щеке катится одна единственная слеза, когда тонкие дрожащие губы прижимаются к руке. Лбом ко лбу, глаза в глаза, печаль с печалью, и дрожащее, слёзное облегчение одно на двоих. Они долго разговаривали. Делились страхами и переживаниями, исповедовались и раскрывали душу. Негромко, почти шёпотом, касаясь, прижимаясь, а может, давая место и пространство, если было нужно, необходимо. Никто не вытягивал друг из друга слова — тайны открывались одна за другой, малозначительные (с первого взгляда) и большие. Всё то, что не давало долгое время покоя, не имело возможности для выхода, теперь становилось явным и облегчало нелёгкую ношу на душе. Сейчас их сердца бьются спокойно, грудь дышит свободнее, им впервые за долгое время по-настоящему хорошо. Но жизнь насыщенна разнообразными красками: потрясающими, ужасающими, невероятными и леденящими кровь. Когда-нибудь им вновь будет необходимо говорить друг с другом. И они будут говорить. Столько, сколько нужно. Голова встречает мягкую подушку. Ацуши обнимает Чую со спины, крепко-крепко и близко-близко, так, что до утра точно не отпустит. Утыкается в рыжие волосы, сопит довольно, почти мурлычет, легко-легко улыбается. — Я люблю тебя. — Правда? Не заметил. — Я же говорил. — Знаешь ли, говорят не слова, а действия. Я запомнил сегодняшний день во всех подробностях. — Ты злишься?.. — Нет… конечно нет. Но я злопамятен. Прости уж, от этого мне не отвертеться, работа такая. Я обижен на сегодня. — Обижен? — Да. Ацуши прекращает рассеяно гладить живот и руки поверх своих, замирает озадаченно. Чуя поворачивается к нему, не понимая, в чём дело. Поцелуй в висок. Чуть левее. Чуть ниже. В скулу. В щёку. В челюсть. И вновь в щёку, задерживаясь на ней и рассыпаясь в поцелуях по всему лицу. Чуя жмурится и ворчит, но к чёрту слова. Ацуши ластится, не выпускает из объятий, прижимает даже крепче, и у Чуи нет никаких шансов против своего любвеобильного котёнка. Ловит улыбкой мягкие губы. Дышит в унисон. Обнимает и отпускает последние тревожные мысли. Ему хорошо. Сон простирает к нему руки, усталость берёт своё. Он кладёт голову на подушку и смотрит на Ацуши в рассеивающемся полумраке. Тот, мягко улыбаясь, поправляет его волосы. В его глазах - расцветающий на горизонте рассвет. А ещё улыбка. Нежность. Тепло. Веки слипаются. Последний бодрствующий вздох колышет прохладный воздух, а затем... Они засыпают.

***

Первое, что льётся в его бедные уши при пробуждении — назойливая трель телефона. Даже не будильника, а входящего звонка. Он стонет, ругается и тянется за мобильником, проклиная того бессмертного, что поднял его в рань несусветную. Успевает только провести пальцем по сенсорной панели, готовясь поносить на чём свет стоит этого изверга, как вдруг ему сразу кричат в трубку: — Шкет, где тебя носит?! Ты мог заблаговременно предупредить о своём опоздании?! Встреча может закончиться с минуты на минуту, а нам не хватает только тебя! Чуя пялится в потолок и осоловело моргает. Его что, сейчас отчитывал замдиректор Агентства? Даже в самых нелепых снах такое не привидится. — Шкет, ты меня слышишь?! Шкет? Чуя смотрит на телефон. Это не его. Покоцанный и модели не той. Боже, Ацуши, конечно, очень аккуратный, но ему всё же пора обновиться: его нелёгкая работа даже самую фанатичную аккуратность убьёт начисто. Какая-то шумиха, шорох, гневное дыхание, даже возмущённые сигналы автомобилей — город кричал о себе чуть ли не на всю комнату. Ацуши так сильно торопился, что забыл телефон? Остаётся надеется, что хотя бы голова при нём. Чуя вздыхает, потягивается и уже готовится с превеличайшим удовольствием послать очкарика, который уже в печёнках у него сидит, далеко и надолго, как неожиданно задевает что-то… что-то. Замирает. Осторожно проминает пальцами. Медленно поворачивает голову. Господи Боже. — Шкет, ты там живой вообще?! Спасибо, что справился о его здоровье, потому что Чуя ни жив, ни мёртв. Он резко приподнимается на постели, смотрит ошеломлённо и прижимает телефон к груди. Он точно не спит ещё? Вроде нет, крик очкарика и мёртвого подымет... Ацуши здесь. Ацуши спит. Белые волосы растрёпаны до невозможности, костлявые руки раскинуты вдоль подушки, а лицо... умиротворённое, непривычно спокойное, такое родное... Оно не отягощено грустью и печалью, ничто в нём не выдаёт тревоги или страха. Отдыхает. Самозабвенно спит в… Полвосьмого? Полвосьмого утра? — Шкет? — Куда подойти? Неужели Ацуши правда спит? Он проспал? Какой же он красивый. — Эм… прошу прощения, я, наверное, ошибся номером, — сконфужено говорит Куникида, очевидно, смотрит в экран телефона и окончательно заходит в тупик. Раздаются негромкие голоса, неуверенные переговоры, и Чуя бы мог даже различить голос Танидзаки, если бы не любовался своим спящим тигрёнком. Чудо.— Нет, я позвонил правильно… — «Куникида, это Накахара-сан!» Вот сообразительный малый, вот молодец. Откровенно обалдевший кашель ложится бальзамом на душу. — Прошу прощения, ещё раз… Накахара-сан, я бы хотел узнать, что с Ацуши… — Говори место, я буду в течение десяти минут. — Но… — Я за него.        У Чуи по всем параметрам самое хреновое настроение. Если бы не утренний, несомненно приятный сюрприз, гревший его всю дорогу до сюда, он бы проклял всех нерадивых велосипедистов, мотоциклистов, автомобилистов, бабулек и глухоманей с наушниками, которые сами не видят, куда прутся, ещё и на него что-то рявкают. Скажите спасибо, что у него настроение такое милосердное, с землёй бы сравнял, идиотов. Он уже успел порядком взбодриться, когда подошёл к месту встречи менее, чем за десять минут. Куникида был приятно впечатлён его пунктуальностью, и они немного уделили время на формальную вежливость. Танидзаки он дружески помахал, справился о здоровье и вновь убедился в том, что этот парень — приятный малый. К делу они перешли быстро. Куникида вкратце изложил ему обстоятельства дела, не преминув упомянуть роль и значимость Ацуши в нём, что Накахара выслушал с гораздо большим интересом и удовольствием. Конечно, задача быть лишь предупреждением, возможно, даже угрозой, гарантом сохранности детективов была довольно сомнительна, но Чуя гордится тем, что его мальчик прославился настолько, что к нему относятся с большой предосторожностью маломальски влиятельные и сильные противники Агентства. Дело… плёвое. И вообще-то, полезное для него самого. Немногочисленная банда, в которой числится парочка незарегистрированных эсперов, под недавний городской шумок стала промышлять рэкетом и вымогательствами местных рынков и маленьких магазинчиков, а это не по правилам Мафии. Не так они договаривались. — Стойте здесь, я всё улажу. Чуя пошёл совершенно один, в повседневной одежде и не при исполнении. Даже вид его не вселял особого страха: он выглядел уставшим, не выспавшимся трудоголиком, которому мало двух выходных в неделю. Куникида и Танидзаки хотели вмешаться, но одно лишнее движение — и они останутся неправильно понятыми. Поэтому внимательно смотрели за тем, как Накахара-сан подходит к двухэтажному зданию, у входа в который стоят два высоких, не самых мускулистых охранника. Они сначала борзо зыркают на рыжего коротышку, приподнимают дерзко очки, надменно скалятся… и обмирают от ужаса. Чуя входит, сопровождаемый воистину императорскими почестями. Даже походка его, казалось, поменялась: всё в ней кричало о власти. Танидзаки и Куникида прождали не долго. Они вслушивались, вглядывались, осторожно прогуливались, но не могли уловить ничего подозрительного. Охранники обливались ледяным потом и, судя по всему, печатали на скорую руку завещания в мобильниках. Наконец Накахара вышел. Придерживая двумя пальцами фильтр у губ, он совершенно спокойно, даже с ленцой курил чью-то сигару. Прошёл мимо полумёртвых мужчин, остановился и длинно затянулся, прикрывая веки. Затем совсем немного повернул голову в их сторону, и этого было достаточно, чтобы те вытянулись по струнке и низко-низко поклонились. Чуя удовлетворённо хмыкнул и оставил их. Куникида с Танидзаки смотрели во все глаза. — Ацуши жди после обеда, — сказал Чуя, обращаясь к Куникиде. — И при встрече скажешь ему всё то, что сказал сегодня мне. Танидзаки, — одним изящным и чётким движением он подкинул встрепенувшемуся парню что-то небольшое и блестящее, — ты хороший друг. Куникида хотел возразить, ибо негоже молодому сотруднику отлынивать от работы, когда вздумается. Но Чуя посмотрел на него так пристально и угрожающе, что слова против воли сами застряли в горле. А затем сказал тихое: — У него была тяжёлая неделя. И ушёл. Куникида оглянулся на Танидзаки. Тот вертел в пальцах серебряную зажигалку. На улицу мало-помалу выходили якудза: не тронутые и пальцем, но поражённые благоговейным ужасом.        Чуя закрыл дверь и сбросил ботинки. Почему-то он почувствовал себя чертовски уставшим — физически. Завалиться в кровать и вырубиться — единственное, что ему сейчас отчаянно хотелось. И он направился прямиком в спальню, однако тут же остановился у дверей. Ацуши всё ещё спал. Спал крепко. Чуя слышал его умиротворённое сопение, видел высоко вздымающуюся спину и чувствовал разливающуюся внутри нежность и торжество. Чтобы Ацуши наконец стало спокойно, чтобы он наконец смог спать полноценно, им нужно было лишь поговорить? Чуя должен был доказать не только словом, но и делом, что с ним можно говорить, что он выслушает и поймёт? Не отринет, не отвергнет, а сядет, услышит и поддержит? Казалось бы, простая совершенно вещь — разговор, но какая важная. Не менее важная, чем действие, ведь разговор — это тоже действие. Слушать, понимать, делиться и принимать. Чуя сбрасывает с себя одежду. Небрежно оставляет на полу, забирается под одеяло и обнимает Ацуши, вдыхая его запах и расслабляясь. Он обязательно проснётся чуть раньше и приготовит ему завтрак, благодаря за всё; убедит, что с уважаемым Куникидой-саном обо всём договорились и тот ни слова не скажет; а потом опрокинет на постель, сдавит в медвежьих объятьях, из которых не выпутаться даже большому и страшному тигру, и лениво проваляется с ним столько времени, сколько им обоим захочется. А пока что он засыпает в руках своего мальчика.