На руках у меня засыпай

Родной балкон. Родной город. Родная горечь. Ацуши опирается локтями о ледяные от ветра и холода ночи перила, зарывается тонкими пальцами в белые волосы и медленно-медленно выдыхает. Свежий воздух в десятках метрах над землёй треплет прядки, остужает горячие щёки и до гусиной кожи ласкает кожу под лёгкой домашней футболкой. Спит без неё, уже привык, уже приучили, но в такие ночи на улице и делать нечего полуголым. Даже если его никто не увидит. Дыхание давно выровнялось, дрожь ужаса покинула тело, а глаза высохли от непрошенных слёз. Опять. Опять. Ацуши отодвигается от перил, но держит ладони сомкнутыми, тянет напряжённые жилистые руки с проглядывающимися мышцами и запрокидывает голову кверху, глубоко-глубоко вдыхая через нос. Всё тело хрустит. Оглядывается по сторонам, не зная, куда деть свой взгляд от ярких огней Иокогамы, успокаивается и вновь облокачивается о перила. Маленький круглый столик с двумя стульчиками, на нём — стеклянная прочная пепельница, возле — дешёвые сигареты, призванные отучиться от пагубной привычки и быть использованными только в крайних случаях. Ацуши насмешливо улыбается. Будто он не знает, что на работе Чуе выпадает счастье пробовать дорогие сигары. Накахара не то чтобы умалчивает об этом… но с такими возможностями курить никогда не бросишь. В руках у него — жвачка. Квадратная, с пластинами, даже стильная в какой-то степени. А в горле тяжёлый ком от обиды. Они никогда не оставят его постель. Никогда эта дрянь не перестанет усаживаться на его грудь, пока он так беззащитен, не перестанет давить, давить-давить-давить до самых страшных и самых тревожных сновидений, от которых он просыпается и не знает, как дышать. Никогда он, похоже, не будет спать спокойно, чёрт бы всё это побрал. Может, ходить к психотерапевту — не такая уж и плохая мысль? Это будет хоть какой-то попыткой исправить ситуацию. Даже если придётся открыть душу нараспашку, выдать всю свою подноготную, заплатить чёрт знает сколько денег… Нет. Это не вариант. Нет-нет-нет, он сам справится. Ещё чего. С его зарплатой, по сути, должно отсчитывать каждую копеечку на еду, а не тратиться на промывку мозгов. Довольно суровые и неправильные мысли, но Ацуши согласен подписаться под чем угодно, только бы не раскошеливаться лишний раз. И на кого? На себя. Много чести. Он почти может почувствовать этот поучительный подзатыльник и услышать затем нравоучительную речь о важности себя любимого. Да, конечно. Хорошо Чуя спит сейчас крепким сном и не умеет читать мысли. От этих размышлений стало гораздо веселее. Настроение, бывшее до того ниже плинтуса, пожалуй, в самой Преисподней, из которой выбрался его личный кошмарный демон, чтоб ему провалиться, приподнялось и даже смогло приподнять вместе с собой уголки его губ. Всего-то нужно было выйти на балкон и подумать о Чуе. Ацуши заходит на кухню, не включая свет набирает воды в стакан и уносит его в комнату. В полумраке спальни видит раскрытые сонные глаза, когда подходит к забытой двери балкона и закрывает её. По полу тут же перестаёт литься трогающий голые ступни холодный воздух. — Ты давно не спишь? — шепчет он и хмурится. Чуя приподнимает брови и устало смотрит на него. — Проснулся от того, что тебя нет. Знаешь, ты мог бы и меня разбудить… — он начинает пускаться в сонные рассуждения хриплым голосом, пока Ацуши выпивает немного воды, кладёт на тумбочку стакан и забирается в постель, — это довольно романтично, когда двое влюблённых выходят вместе ночью на балкон и делают разные вещи, например, говорят, но вместо этого я вынуж-ж-шь… — Чуя затыкается, как только Ацуши, пристально глядя ему в глаза, уверенными движениями начинает снимать футболку… цепляясь за её воротник, а затем обоими руками за спину, стаскивает её через голову и выныривает растрёпанный и вздыхающий… — Я смотрю, твои биологические часы уже встали… — он любуется, любуется много и с наслаждением, но ровно до того момента, пока не замечает открытую шею, намеренно демонстрируемую… и застывает почти что в ужасе. — Чёрт, я… я не знаю, как это произошло. Ацуши смотрит на него с иронией, и да, она здесь очень уместна, потому что красное пятно очень однозначно говорит о том, как именно это произошло. Чуя садится полностью, пялится на тонкую шею с чёртовым пятном и только и может, что вымолвить: — Прости. При обычных обстоятельствах за свою несдержанность он бы и не подумал извиняться. То, что происходит за дверями спальни — личное дело каждого, в этом нет ничего постыдного, и то, как они выражают свою страсть — это лишь их дело. Почему бы и нет? — можно задастся вопросом. Но это при условии того, что они живут как нормальные люди. Смешно. У них всё идёт по наклонной, потому что детективы не знают понятия «личная жизнь» и превращают эту самую жизнь, очень важную, между прочим, младшего коллеги в увлекательную игру под названием: «Угадай, где мафиозный бойфренд оставил свой след». Каждый чёртов раз. — Сегодня?.. — Я не успел зайти в офис, как Ранпо-сан объявил награду в пятьсот йен тому, кто отгадает, где это, — «ну, это он даже продешевил» — подумал Чуя, но не стал озвучивать. Он отчётливо различал то, как сильно раскраснелся его мальчик. Страшно представить, как тот выглядел, когда это только случилось. — Хотел развернуться и уйти, но Куникида-сан пригрозил, что лишит меня премии. Он единственный, кто не участвует во всём этом, — обречённо вздыхает и смотрит обвинительным взглядом в пристыженные голубые глаза. Чуе правда совестно. Хотя бы потому, что он прекрасно понимает его чувства. — Я не нарочно. — Верю, — кивает покорно Ацуши, но затем, глядя опасным прищуром, неожиданно выдаёт: — Но одни извинения не помогут. Чуя настораживается. Он видит прекрасную перспективу взять ситуацию в свои руки и свернуть её на очень заманчивую дорожку, но Ацуши выглядит слишком угрожающе, и… он невольно отодвигается от него. Почти в тот же самый момент, когда Накаджима плавно и тихо подаётся ему навстречу, словно хищник перед нападением… — Ацуши… Ацуши, нет! Он натурально вскрикивает и дёргается прочь из кровати, но чёрта с два у него получится против этой молниеносной хватки, что дёргает на себя, заставляет проехаться по гладким простыням, выдохнув от неожиданности весь воздух, и подминает под тело. Он быстро ориентируется и не даёт зажать себя ногами, переворачивает их обоих под удивлённое оханье, придавливает Ацуши своим весом и перехватывает его сильные руки, чтобы крепко сжать запястья и прижать их к кровати над белокурой головой. Ох, какой вид… — По спаррингам соскучился, тигрёнок? — мурлычет сквозь сбитое дыхание, елейно улыбаясь и сдувая спадающие пряди. Губы Ацуши изгибаются в хищном оскале, глаза его радостно блестят, когда он неожиданно толкает его ступнёй в бок, скидывает и окончательно придавливает собой, наваливается сверху и зажимает проворные ноги между своих. В ответ на широко распахнутые глаза он победно усмехается: — По поражению соскучились, Чуя-сан? А Чуя-сан хаотично соображает, что бы мог сделать в своём трудном положении: что-то эффектное, показательное и действенное против этого тигра, но ни в коем случае не травмирующее, не нокаутирующее, никаким образом не причиняющее… Всякие мысли оказываются каким-то вмиг отброшенным и навсегда забытым мусором, когда его губы неожиданно мягко накрываются другими. Ацуши окутывает его всего собой, гладит вспыхнувшие щёки осторожными ладонями, нежно целует, и Чуя сдаётся практически без боя. Обхватывает шею, прижимает ближе к себе и целует в ответ, самозабвенно и пылко… С громким причмокиванием Ацуши отстраняется, вдыхает больше воздуха и пропадает ещё до того, как Чуя успевает раскрыть глаза… он чувствует горячее дыхание на ключицах, слышит тихие вздохи и ощущает кусаче-болезненный поцелуй на ключицах… смотрит в расплывающийся потолок, зарывается пальцами в белые волосы и признаёт поражение. Ладно. У него есть оправдание. Целых два. Во-первых, он только проснулся, чем этот бесстыжий тигр вероломно воспользовался. Во-вторых, вследствие первого, мышечная память в уязвимом состоянии генерировала исключительно те приёмы, которые полностью выводили противника из строя. Так что он поддался. Да. Ацуши не останавливается. Мягкими поцелуями будто извиняется за всё это, рассыпается в них по всей груди, поглаживает напряжённые бока и рёбра, щекочет, ласкает, и в глазах у Чуи мутнеет… — Ещё немного, и тебе не поздоровится, — хрипло предупреждает он. Ему бы выспаться хорошенько, набраться сил, потому что кое-кто лишился только одного выходного, и то с ближайшей компенсацией в понедельник под прикрытием «санитарный день», а Чуя будет в рабочем напряге, по меньшей мере, весь ближайший месяц, если не два. Это побуждало быть более осторожным и внимательным к своему отдыху, однако… Чуя будет очень даже не против, если Ацуши продолжит… Но, пару раз приникнув к ключицам и шее напоследок, он всё же прекращает и приподнимается над ним. Светлые глаза тепло смеются. — Мне? — лукаво, вполголоса. — Я не дам тебе остановиться до самого утра, — многообещающе, шёпотом. Тихо, почти бесшумно смеётся и касается его губ коротким поцелуем. — До него не так далеко… — ластится к протянутой ладони, что оглаживала его щёку, утыкается и мажет губами. — Но ты прав, пора спать, — шепчет в неё и заваливается на бок, но точно на другую руку Чуи. Болезненное шипение почти сразу же прерывается сбивчивыми извинениями, которые Накахара старается утихомирить, не очень успешно, к слову, но в конце концов они всё же укладываются и развлекают друг друга негромкими сонными разговорами. За окном увядающая ночь и засыпающие звёзды. Город готовится к подъёму, но для Мафии наступает время сна. Чуя крепко спит, а Ацуши перебирает его волосы и смотрит вдаль за расплывающейся светло-оранжевой полоской горизонта.        Наутро они завтракают бульоном с омлетом, овощами и имбирём. Чуя обыкновенно остаётся под приятным впечатлением: Ацуши готовит так, что всегда хочешь просить добавки, ещё и ещё, чтобы в полной мере вобрать в себя всю любовь и домашний уют завтрака. Даже при том, что под глазами лежат тяжёлые мешки, и он сонно ластится к его плечу, кладёт голову и умиротворённо сопит. Скажи Чуя хоть слово об этом, Ацуши сразу притворился бы самым бодрым человеком на свете. А так они словно оба в счастливом неведении одним ленивым выходным утром… Он целует белую макушку и обнимает за плечи. Отдыхай.        — Ацуши? — М-м?.. За окном сгущающаяся темнота и зажигающиеся яркие огни. Окно открыто, воздух холоднее. — Пойдёшь переодеваться? — Да, конечно… — хрипло говорит вопреки вновь смыкающимся векам. Ацуши лежал на его коленях, одетый, принёсший с собой свежесть улицы и оттенки странных запахов. Их трудно было различить, так сильно они смешались за день. Детективы неугомонные, даже законный выходной отняли. Чуя вернулся к глянцевым страницам журнала. Перед глазами в своеобразном представлении разъезжали самые разные автомобили: матово-чёрные, хромированные, блестяще-белые, вырвиглазно-жёлтые и ярко-красные, шедевры больной фантазии дизайнеров и самые обыкновенные. Он, мягко говоря, подзаколебался от своего увлечения. — Выбрал что-нибудь? — Да, хотел тебе показать. Чуя потянулся к стеклянному кофейному столику, на котором были разбросаны в тихом отчаянии журналы. Много журналов. А рядом с ними в уголку примостилась маленькая стопка вырванных листов. Ацуши через силу открыл глаза и сонно, но непоколебимо уставился на эти листы в чужих руках. Чуя пустился в объяснения. Он показывал картинки, говорил о характеристиках, о плюсах и минусах той или иной лошадки, а Ацуши хмурился и спрашивал какие-то конкретизирующие вопросы. На самом деле, ему очень трудно разобраться во всём этом — он не был поклонником автомобилей или какого-либо транспорта в принципе. Верным транспортом ему всегда служили ноги и автобусы, но благоговеть перед автобусом — занятие довольно странное. Так что он исходил из метода сравнения, помогал Чуе выбрать всем, чем мог, и заслушивался его рассказами. В смысле, по-настоящему. В какой-то момент воодушевление и основательность, с которой он подобрался к выбору их автомобиля, заняли все мысли Ацуши, и он просто смотрел… на сосредоточенный взгляд, на светлые ресницы и сведённые брови, на рыжие волосы, небрежно рассыпанные по плечам, на точёную челюсть и скулы, на губы… — Ты уже не слушаешь меня, я прав? — Чуя улыбается и треплет за плечо. — Я должен был догадаться, что после детективов ты вообще никакой… — Нет, это не так, — говорит Ацуши и качает головой. — Я просто задумался. — О чём? — улыбка всё хитрее. — Ты не сводил с меня глаз. Щёки запылали. Но совсем немного. — Вы меня раскрыли, Накахара-сан, — пожимает плечами в знак поражения и вздыхает. — Я был Вами очарован. Чуя смеётся, щурится. Глаза Ацуши вдруг накрывает темнота, и он непонимающе раскрывает рот. — Так тебе будет проще меня слушать? — Нет, я всё ещё вижу тебя перед глазами. — Так я последнее, что ты видишь перед тем, как засыпаешь? — заискивающе, хитро и до невозможного довольно. — Да? — тепло. — И просыпаешься с первой мыслью обо мне? — тише. — Тоже да, — ещё теплее. Ацуши думает, что с этой темнотой пробудет до самой ночи, если сон его не сморит быстрее. Хотя, какой тут сон, когда сердце, как заведённое, стучит где-то в горле. Он же не врёт. Вот совсем. Тяжесть влажной руки на глазах стала ощутимее, висок опалило бессильным выдохом. — Ты невозможен, — ещё тише, очень-очень близко. — Акутагава с тобой бы согласился, — смеётся, зарывается в волосы. — Нет, ты по-другому невозможен. Ацуши щурится и моргает, когда вновь видит свет… видит пылающее родное лицо, видит светлые глаза, в которых мерцает счастливый блеск, видит нежную улыбку… Он тянется за поцелуем, встречает мягкие губы на полпути и забывает о всём, о чём думал до этого.        До определённого момента. Этого момента. Ночной повторяющийся кошмар, или ужас, или чёрт его там разбери… это превратилось в тревожное предчувствие, нападающее каждый раз, как перед глазами оказывается постель, как ноги укрываются одеялом, как глаза погружаются в полумрак, разбавляемый лишь далёким и рассеянным светом города и луны. Даже ей он рад. Он хотел спать. Очень. Но сердце тревожно забивалось в груди, и он лишь теснее прижимался к спящему Чуе, утыкался в рыжие волосы и крепче сжимал в своих объятиях. Тихо-тихо, про себя просил, чтобы не просыпался сам, чтобы оставался в неведении, чтобы хотя бы у одного из них был нормальный сон. Как и всегда, чёрта с два кто услышит его просьбы, даже самые отчаянные. При первом же признаке бедствия он расслабляет незаметно руки, дышит ровно, спокойно, и растекается по подушке. Дазай-сан как-то учил мастерски притворяться спящим. Он будет ужасным учеником, если не сможет в должной мере усвоить и применить этот урок. Чуя прерывисто вздохнул и заёрзал на постели. Этот неопределённый момент… он хочет лишь удобнее лечь? или проснуться?.. Проснуться. И случайно придавить Ацуши руку. Ацуши только зубы стиснул, но никак не поморщился и почти не изменил дыхания. Ох, урок не проходит даром… Чуя быстро соскальзывает с руки, убирает с неё тупую боль и тяжесть, приподнимается и замирает так, что в комнате ни единого звука не слышно. Тихо и спокойно… В волосы зарываются тёплые пальцы, пропускают белые пряди, слабо-слабо ерошат, и он против воли тянется за прикосновением, за лаской… к виску припадают губы. Ацуши весь перепугался в этот миг, вздрогнул и всполошился, да так, что весь урок великого учителя однозначно полетел коту под хвост. Его раскрыли. — Чш-чш-чш… — шепчет успокаивающим шорохом, гладит по голове и ничего более не произносит. Не следует насмешливых замечаний, комментариев и реплик, не следует укоризны и причитаний. Только шорох и нежная рука в волосах. Его успокаивают… Тревога вверяет в руки безмятежности и уходит, Чуя оставляет последний поцелуй на виске, осторожно поднимается с кровати, стараясь не задеть ноги, и идёт на кухню, прикрыв дверь. Зажигается свет, стучат жалюзи и плещется вода… Он раскрывает глаза и касается головы. Чуя думал, что он спит?.. Ему всё же удалось не побеспокоить его? Но даже если так, отчего он проснулся? Разбудил?.. Город не спит даже ночью — машины сигналят и шумят как и днём. Тихо шаркают босые ступни, тикают часы. Ацуши сжимает руку в кулак у самого сердца и прерывисто вздыхает, жмурясь. Слишком… Это не первый раз, когда он не спит ночью. Наверняка не последний. И не первый раз, когда по пробуждении почти первой мыслью Чуи было приласкать его. Даже спящего, не способного ни увидеть этот жест, ни оценить, ни отплатить… В то самое время, когда понимаешь, что чувства не напоказ, не должные и не вынужденные, а исходящие из самого твоего сердца. Может быть, это и значит быть любимым. В любое время, в любом виде, в любых обстоятельствах. Вновь гремят жалюзи за прикрытой дверью, журчит в последний раз вода и щёлкает выключатель на кухне. Темно. Тихо. Чуя аккуратно приоткрывает дверь и бесшумно заходит. Шаг, второй, третий… тихий щёлк ступней. Стук стакана о тумбу. Шорох одеяла. Холодные руки. Ацуши обхватывает его своими, тёплыми, льнёт тут же, прижимает к себе и утыкается в волосы, вдыхая облегчённо родной запах. Близко. Тепло. Спокойно. Чуя цепенеет на какой-то миг. Рассеянно блуждает ладонями по телу, греясь и прижимаясь к лопаткам… под левой часто-часто бьётся сердце. — Не спишь?.. — Ацуши мотает головой и ощущает поцелуй на ключице. — Разбудил? — вновь мотает… Чуя молчит и только вздыхает обессиленно. Иного и не остаётся. — Я, знаешь… — говорить не так легко, как он представлял — голос неокрепший и хриплый, низкий почти до неузнаваемости, — я тут подумал… — руки гладят спину, — я же ведь… я не помню, говорил ли тебе, как ты мне дорог? — Я готов в любое время дня и ночи, — фыркает несерьёзно, его улыбка ощущается кожей. — Мне же недостаточно того, что ты заступаешься за меня перед ненаглядными детективами. — Как ты?.. — Птичка одна нашептала, — беззаботно. — Хотел бы я увидеть тебя в этот момент, но — увы… И всё же я очень польщён, что ты ради меня ставишь их на место. «Не такое большое дело» — хочет думать Ацуши, озадаченно припадая губами к волосам. Он знает, что в Детективном Агентстве никто не идеален, не всемогущ и не всезнающ. Они все эсперы, все со своей причудой в голове. Все люди, в конце концов. — Но ведь… я так и не сказал?.. — Я уже услышал, — Чуя немного отодвигается, чтобы поднять голову и посмотреть на него… на грустные и обеспокоенные глаза под тенью нахмуренных бровей. Даже в темноте он мог превосходно различить его эмоции. Но… что же тебя так тревожит, милый? Если это важно для тебя… Прежде чем бы Чуя вновь сказал что-либо, не имеющее сейчас ни места, ни смысла, Ацуши прижимается к его лбу своим и, не в силах говорить это громко, признаётся шёпотом: — Ты дорог мне. Это не открытие. Нет. Совсем. Чуя нисколько не удивлён… — Я знаю. Но голос его дрогнет в поспешном ответе. Если Ацуши сейчас положит руку на его грудь или прижмётся совсем-совсем вплотную, то сможет явственно ощутить эту колоссальную перемену между тем, как умиротворённо билось его сердце до и как оно неистово стало стучать после, как оно стучит прямо сейчас. Чуя знает, что для Ацуши он далеко не пустое место. Что он значим и любим в той же, может быть, даже большей степени… и это не значит, что сам Чуя жаден до тех остатков человеческого тепла в себе или что он сомневается в чём-то, чтобы иметь право на полумеры… Просто у Ацуши сердце гораздо больше его. В нём есть кто-то, помимо Чуи: друзья, что подарили ему крышу над головой, невыносимый наставник, что многому научил его, возможно, даже случайные люди, проявившие к нему незнакомую доселе доброту и ласку. Да, все они там есть, но Чуя знает, что больше всего места занимает именно он. Что именно ради него и не для кого другого оно взволнованно бьётся и любит. Он прекрасно знает это… И всё равно слышать искренние слова и видеть отчаянный взгляд, полный мольбы и любви к нему, было потрясающе. Чуя приникает к его губам благодарным и нежным поцелуем. Гладит щёку, прижимается ближе, переплетает ноги, обнимает, и всё это почти синхронно с самим Ацуши, что целует его так, будто бы нуждается в этом больше самого Чуи, и выдыхает тяжело…

О чём же ты думаешь?

Что не даёт тебе покоя?

Что я должен делать, чтобы помочь тебе?

***

Он не может назвать это иначе, как иронией. Сидеть на кухне с верной компанией кружки кофе, с трудом съеденного завтрака и сенсорного рабочего телефона, проверяя почту, сообщения и уведомления, один. Вслушиваться в раздражённый плеск воды в ванной, морщится от беспрерывного стука жалюзи и нервно выстукивать частый ритм босой ноги. Чудесное утро. Великолепное. Девизом этого воистину сказочного начала понедельника может послужить дословная, недавно озвученная реплика: «Мне было достаточно простого «спасибо». И в уголочке импровизированного плаката с кричащим об идиллии их семейной жизни слоганом пояснение мелким-мелким шрифтом: «Накахара Чуя должен засунуть свои претензии куда подальше и поглубже, а желательно — закрыть рот». Можно даже глаза в своём особом фразеологическом значении. На что закрыть? Да на всё. Абсолютно на всё. Грохотом грома опустилась на стол кружка, со скрипом откинулся стул. У него работа. Работа в понедельник, ничего необычного, в отличие от некоторых с выходным днём. От некоторых, что просыпаются рано утром, если вообще ложатся спать. Нет, Чуя не настолько бездушная и неблагодарная сволочь, что накинулся на Ацуши с претензиями из-за завтрака. Всё было как нельзя миролюбиво, он искренне поблагодарил за завтрак (потому что по-хорошему его мальчику нужно было отоспаться) и почти дождался кружки свежего кофе, только-только с плиты, и… даже трудно понять, с чего они начали, откуда всё это пришло, в какой момент ленивый и беззаботный разговор неожиданно стал… стал причиной того, что Чуя чуть не разбил тарелку с завтраком, а Ацуши в раздражении, может, даже в тихом бешенстве вышел с кухни и с захлопнул за собой дверь. Благо что в ванную, а не во входную… Он спешно надевает рубашку, звенит бляшкой ремня, натягивает портупею, застёгивает часы и смотрит на себя в зеркало. Злой, обеспокоенный, взъерошенный… ему нужно привести волосы в порядок и убавить градус в глазах. Пока доедет, может, успокоится. Мори-сан однажды говорил, что после него настолько угнетающая атмосфера остаётся, что впору к сакэ приложиться. Сейчас, наверное, захочется приложиться к чему покрепче. Широким шагом пересекает комнату, гостиную, прихожую, с раздражением досадует на то, что квартира такая небольшая, собирает вещи на работу и не может приложить усилия над собой, чтобы не задевать случайным взглядом запертую дверь ванной. Что он делает сейчас? Чем он занят? Что сейчас происходит в его голове? Как рано он встал на самом деле и ложился ли вообще спать? Чуя не задался целью контролировать его режим сна (тогда как сам постоянно грешит его отсутствием), но то, что происходит сейчас и происходило с Ацуши до этого, действительно беспокоит его. Он пробует говорить, пробует вразумить, пробует как-то найти решение этой проблемы, пробует сделать хоть что-то, но Ацуши закрывается от него. С каждым вопросом, с каждым упоминанием об этом его ответы всё более резкие и короткие, он не хочет разговаривать. Что Чуя сделал? Он хочет помочь. Наконец он обувается. Резкими движениями вдевает обувь с помощью лопатки и не прекращает думать об этом. Злостно, раздражённо, тревожно, обеспокоенно, хаотично. Ацуши будет его провожать?.. вряд ли. Они даже не попрощаются. Чуя молча наденет шляпу, откроет дверь, выключит за собой свет и уйдёт. Великолепное утро.        Как и весь последующий рабочий день. Настолько великолепный, что, придя домой в одиннадцатом часу вечера, он не разулся, а просто прислонился к стене и отдышался. Он дома… Он может расслабиться, сбросить с себя оковы бдительности и силы, прийти в себя и вдохнуть полной грудью. Однако даже сейчас ему что-то не дало покоя. Чуя прислушивается к себе, раскрывает уставшие глаза и оглядывает квартиру. Темно. Свежо. Пусто. И не слышно ни звука. Ацуши нет. Мысль холодом облила всё его тело. Чуя медленно разулся, прошёлся по комнатам, закрыл окно на кухне, зашёл в спальню и остановился около постели, глядя на аккуратно сложенную домашнюю одежду. Ацуши действительно не было дома. Он даже не позвонил за весь день. Рассеянно присаживаясь на кровать, он прокручивал в голове прошедший день. На него много свалилось. Времени у него хватало лишь на то, чтобы подумать набрать Ацуши, но по итогу забыть об этом и прийти к тому, что у него есть сейчас. Чуя понятия не имеет, что сейчас с Ацуши. О многом можно задуматься, пока слышишь в трубке монотонные гудки. Не «вне доступа сети», не «занят», не «отключён». Просто не берёт трубку. — Чёрт… Ацуши мальчик уже давно не маленький, и контролировать каждый его шаг в планы Чуи никогда не входило. Ни в коем случае. Но элементарно знать, что он в порядке — это необходимо. Тем более что у Накаджимы никогда не было привычки исчезать куда-либо в поздний вечер выходного дня. Он не спешит раздеваться. Смотрит в светящийся экран телефона, проверяет сообщения, следит за временем и борется с тревожными мыслями. Могло произойти абсолютно всё что угодно: от простой потребности в продуктах до его немедленной необходимости детективам в очередной раз. Похвальная преданность работе и коллегам, нечего сказать. В самом деле, Чуя сам точно такой же — его позови хоть посреди ночи, посреди чудесного свидания, посреди самого интересного… явится по первому же зову. И он, безусловно, ценит такое же качество в Накаджиме. А то, что раздражается постоянно — это неважно. Если только немного. Но вместе с тем… опять же, с его Ацуши могло случится всё что угодно… Мотает головой, трясёт ею и жмурится до искр. Расклеился. Ацуши не отвечает на звонок — не конец света. Не может или не слышит — перезвонит, а, может, уже и вернётся. Немедленно встал и приготовил поздний ужин. Холодильник оказался неожиданно полным, ещё только утром там пробегала мышь, чтобы пристроить куда-нибудь свою петлю, а теперь она не скоро здесь появится. Это уже отметало предположение о том, что Ацуши вышел за продуктами… Он забрал волосы в небрежный хвост, закатал рукава рубашки, повязал поверх прежней одежды фартук и надел полиэтиленовые перчатки. На кухне всё закипело, зашкварчало, застучало. Сон и усталость как рукой сняло, хотя мышцы так и ныли. Чуя не давал себе возможности задуматься о чём-либо, ужин можно испортить одним неосторожным движением. И всё равно поглядывал на тёмный и бездушный телефон.        В замке гремят ключи. Этот тихий и едва различимый звук на фоне его кулинарного оркестра… Быстро помешав шипящие кусочки мяса, Чуя накрыл сковороду и вышел в прихожую. Ацуши. Щёлкает замок, включается свет. Он оборачивается. И очень некстати сразу же и во всей своей неприглядной красе в голове всплывают события прошедшего утра. Между ними повисает неловкая тишина. Даже неистовые звуки с кухни, напоминающие зарождающийся конец света, становятся малозначимым фоновым шумом перед их нерешённым разговором. Они же ведь так и не поговорили. — Привет, — Чуя поджимает губы и поправляет перчатки на руках. — Привет, — Ацуши отводит взгляд в неловкости и перебирает пальцами худой пакет. — Я звонил тебе, ты не ответил, — негромко. — Правда?.. — поистине удивлённо. — Ох, я… Танидзаки сказал мне отключить звук, чтобы Куникида-сан не добрался. На него напала какая-то лихорадка работы или, может быть, летнее обострение, он всех запрягает поручениями и работой, и я… как-то не подумал, что… что ты, эм… извини, — искренне раскаивается, но не решается поднять на него взгляд. Чуя не может не усмехнуться, не рассмеяться коротко. «Очкарик неугомонный, тебя в моей жизни стало слишком много». Смотрит на Ацуши смеющимися внимательными глазами и качает головой. Тот стоит молча и топчется на месте, не зная, что ещё говорить и куда смотреть. На кухне шипят возмущённо кастрюля со сковородой, но он, казалось, даже не слышит этого, не чует, не обращает внимания. — Куриное филе в сливочном соусе с рисом, — сообщает, снимая с плеча полотенце и ровнее складывая. — Будешь? Ацуши смотрит на него бегло, неуверенно и быстро кивает головой. Обращает всё своё внимание на обувь, снимает её неловко непослушными руками и проходит мимо. На кухне шуршит пакет, парой минут позже — журчит в ванной вода. Приветственный поцелуй, очевидно, Накахаре сегодня не светит. Ужинали они в тишине. Ацуши сначала будто и не хотел есть вовсе, хмуро рассматривая кусочки нежного мяса на ложке, а затем, словно его неделю не кормили, молча стал поглощать ложку за ложкой блюда с горячим, недавно кипящим соусом. Глаза слезятся, горло жжёт. Чуя наблюдал за ним и забывал про свою порцию. «Сегодня обошлось без приключений? — У Танидзаки-куна, кхм, машина сломалась… в двух кварталах отсюда, дверь заклинило. Он не смог выбраться, позвонил мне. Полдня с ним прокатался». Чуя бы больше удивился, если бы день Ацуши оказался спокойным и ничем не примечательным. «Пускай её в СТО отгонит. Дай ему пару рекомендаций, как за машиной ухаживать». Ацуши безропотно кивнул. «Посмотрим что-нибудь?» — спрашивает Чуя чуть погодя. В нём нет ни сил, ни желания заваливаться в кровать прямо сейчас. «Ранпо-сан посоветовал детектив, я собирался его почитать» — отвечает, показывая книгу с готическим шрифтом. Интересно, когда, если в это время они обычно ложатся спать? Чуя пожал плечами, взял примеченную ранее бутылку пива в холодильнике и завалился на диван перед плазменным телевизором. Не прошло и десяти минут, как он беспробудно уставился в светящийся прямоугольник, изредка припадая к горлышку. Если бы у Чуи спросили мнение о фильме, он бы ответил что-то неопределённое или негативное, даже будь это признанный культовый боевик с рядом премий и номинаций. Потому что фильм он почти не видел. Его голова была полна размышлений, но они часто становились невыносимыми, заводящими в тупик, беспочвенными. Чуя терпеть не мог, когда проблема оставалась нерешённой. Это сводило с ума, злило… Чёрт, чёрт… Шорох он может уловить с трудом. Только ощутить, как на другой стороне дивана, не задевая его раскинутых ног, присел Ацуши… Чуя медленно подтянул ноги к себе. Фильм шёл, а интереса к нему ни на фун не прибавилось… Чуя немного пригубил. Странное ностальгическое чувство посетило его, когда он поймал себя на наблюдении за Ацуши украдкой…

он такой красивый.

Отдай Чуе всё время мира, и его не хватит для того, чтобы он мог вдоволь налюбоваться им. Тонкими бледными губами, бесшумно читающими печатную кану; спокойными, сосредоточенными глазами, всегда завораживающими, и скулами, и шеей, и руками. Когда-то нет, а теперь — может, может смотреть на это без опаски, касаться, обнимать и слушать… Но не сейчас. Потому что он идиот, не способный сделать для Ацуши ничего. Только заставить закрыться, прижаться к подлокотнику вплотную, сесть как можно дальше от него и не желать говорить. Пытка. Шорох, движение… на коленке болезненная тяжесть и острота родных скул. Ацуши осторожно положил голову. Чуя незаметно отодвигает другую ногу подальше, ближе к подлокотнику… и случайно касается своей ступнёй его. Замирает от неосторожности, задерживает дыхание и прикипает к телевизору. Спокойно. Тихо. Без лишних движений. Точно имея дело со своенравным диким котом, который в любой момент может уйти восвояси и оставить с разбитым сердцем. Ацуши будто не заметил ничего. Хорошо. Отлично. Чуя пялится в телевизор пристально, обвиняя его во всех своих бедах, не вникает в происходящее нисколько, давным-давно отложил и вполовину не приконченную бутылку и только незаметно-незаметно, осторожно раздвигает ноги шире, свободнее, предоставляя место, говоря без слов:

ну же, милый, ложись.

Проходит, наверное, вечность. Шелест. Скрип книги. Мучительная тяжесть с коленки пропадает, и Чуя чувствует себя буквально проклятым. Лежи, засыпай крепким сном, пробудь так всю ночь, — я не шелохнусь и не потревожу твой покой, сохраню, уберегу. Уберёг бы, но… Ацуши несмело кладёт голову на живот. Ложится боком, очень неудобно, но ложится! Чуя подстраивается под него, укладывает ненавязчиво себе на грудь, подсказывая и направляя, как будет лучше… молча. Сводя колени, вытягивая ноги, кладя их на другие, выдыхая облегчённо и полноценно. Ацуши лежит недвижимо, глядя в книгу. Погодя немного, кладёт руки на напряжённые, худые плечи. Сначала пальцами, затем всеми ладонями гладит, расслабляет, даёт о себе знать. Случайным движением забирается чуть-чуть под футболку, обводя контур острых ключиц, и ощущает биение сердца. Взволнованное, частое, не тревожное. Ацуши держит книгу одной рукой… вторую кладёт на его. Нерешительно. Но затем проводит кончиками тёплых пальцев, чуть сжимает, оглаживает, касается в ответ. Не убирает ладони, растекается и расслабленно откидывает голову. И Чуя не замедляется уткнуться в неё покорно, вдыхая родной запах и закатывая глаза от облегчения. Руки переплетены. Они обнимают друг друга. Чуя впервые за этот день чувствует себя спокойно.        Тишина замирает в безмолвной квартире. Ветер мягким облачком вьётся по полу, пробирается к ступням на диване и скользит по обнажённой коже плеч. Чуя морщится, двигает руками, ненароком задевает шелестящие страницы. Телевизор давно выключен. Хвала современной автоматической технике. А свет в комнате предательски жжёт сонные глаза. Надо было квартиру поновее брать, побольше. По-хорошему, вообще съехать отсюда, в более просторный, удобный и лучший вариант. Урвать бы ещё время для этого момента, подготовиться, речь, что-ли, заранее продумать, чтобы убедить в конце концов Ацуши… Чуя внезапно обращает внимание на пригревшегося на его груди котёнка. Он спрятался от ярких ламп за книжкой, сопит и даже похрапывает немного. Спит. Ацуши спит. Накахара устало откидывается на подушку и рассеянно шебуршит светлые волосы.

что же мне делать с тобой?..

Он знает, что у Ацуши большие проблемы со сном, но не может никак взять в толк: что случилось? Это не ужасы несчастливого детства: они проявлялись и до этого, но реже. Не происходило ничего, что бы могло их вернуть. Способность?.. вряд ли. Да, Ацуши говорил, но… с течением времени Чуя принял тот факт, что Ацуши может и умеет врать. Когда нужно. Когда дело касается его самого. Даже если его тревога и была связана со способностью, то только раз. Больше она его не беспокоит так сильно, как и Чую его собственная. Они вместе над этим работали, вместе делились своими страхами о своей силе, потому что понимали друг друга. Но что тогда? Что? Чую бесит его бессилие. Бесит, что он не может ничего сделать. Бесит, что он такой бесполезный, что он такой ужасный. Его преследует навязчивое ощущение: я забираю больше, чем отдаю. Потому что Ацуши даёт ему то, чего у него никогда не было раньше: Уверенность. Надежду. Любовь. Спокойствие. А что даёт он?.. Ничего. В голове ни одной мысли того, что он мог сделать для Ацуши. Понять? Сработало лишь раз. Обеспечить? Сомнительная отдача. Поддержать? Да чёрта с два. Едва ли можно представить более худшей жилетки, чем Чуя… а, нет, хуже него только Дазай, который плевать хотел на людей с высоты своего гения. Вот уж действительно, напарники. Чуя бессильно цыкает. Он не знает, что делать. Он не знает. И делает пока единственное, на что способен: обнимает Ацуши крепко, утыкается носом ему в макушку. Осторожно соскальзывает с дивана, берёт его на руки и, выключив свет, относит в спальню. Кладёт книжку на тумбочку, накрывает их одеялом и прижимается вплотную, обхватывая руками и ногами. Вслушиваясь в тихое дыхание и ощущая размеренное сердцебиение напротив своей груди. Сон приходит неохотно.        …и он очень чуток. Прошло мгновение. Он лишь закрыл глаза и сразу же их распахнул. Темно. Душно. Не тихо. Чуя протянул руки и тут же одёрнул их. Ацуши всего било крупной дрожью, из груди вырывались беспомощные всхлипы, а спина, руки, шея, волосы от корней до кончиков — всё было мокрым. Дрожь — всхлип — беспомощная дрожь — отчаянный всхлип. Ацуши не слышит зовов. Чуя подрывается на постели, включает лампу, говорит громче, дозывается до него и старается разбудить, вырвать из лап ужасающего сна. Трогает его, хватается за напряжённые руки, трясёт его, всё сильнее и сильнее, продолжая звать. Ничего не выходит… дыхание загнанное, Ацуши не хватает воздуха, он задыхается и плачет, стискивая в кулаках подушки и простыни, сворачиваясь клубочком. Ему больно. Чуя почти кричит. Он не помнит, как выбегает из комнаты, чтобы неверными сырыми руками налить воды в стеклянный стакан, и возвращается в считанные секунды. За секунду до рокового момента он одумывается!.. и отставляет стакан на тумбочку, не заботясь, уронил ли его, расплескал или… Ацуши больше не всхлипывает. Он плачет, кутаясь в простыни и всё сильнее содрогаясь. Кошмар становился всё более невыносимым, а Чуя всё более отчаивался. Он почти сорвал голос в безостановочных попытках дозваться. Пока в конце концов стены спальни не сотряс оглушительный надрывный крик. Ацуши подскочил на постели, наклонился так далеко вперёд, что грозил упасть. Чуя держал его в своих руках, говорил что-то несвязное, путался в собственных словах, но не отпускал. Губы дрожали. Ацуши очнулся, но словно всё ещё был в своём кошмаре. Он не успел успокоиться, не успел прийти в себя и отдышаться, — почти сразу же подорвался, чтобы убежать прочь, и убежал бы, если бы Чуя не придержал его и не попытался вновь дозваться бессильным: «Ацуши!». — Эй-эй-эй, чш-ш-ш-ш, всё хорошо! Всё хорошо, Ацуши, слышишь?! Ацуши, Ацуши, Ацуши… Ацуши!!! Обхватил ладонями лицо и заставил посмотреть на себя. Мутные глаза его не видели, по мокрым щекам ещё катились слёзы, а грудь содрогалась от плача. Ацуши сгорбился и уткнулся в плечо Чуи, хватаясь за его руки. Его не отпустило. И вряд ли отпустит в ближашее время. Он всё ещё там. — Поговори со мной. Нам нужно поговорить… прошу тебя.