Available on Patreon

Чуя уже в пятый раз зависает на одной и той же странице текста, битый час выискивая ошибки в чужом переводе. Спасибо всем языкам без падежных окончаний, и огромное не-спасибо-бля всем тем, кто посмел отрастить себе спряжения, склонения и тому подобную богомерзкую муть. Матерный словарный запас уже успел закончиться, а вот домашка — своя и чужая — нет. А с чего бы, спросите вы, такому занятому молодому человеку взваливать на свои плечи чужую головную боль? Хотя бы потому, что у него исправно есть конспекты и презентации всех пропущенных (и проспанных прямо в аудитории) лекций, а в табеле посещаемости стоит только около тридцати процентов его пропусков у особо въедливых преподавателей, считающих не иначе как своим священным долгом отлов каждого мелкого прогульщика за хвост. Закон равноценного обмена, все дела. И, пусть Накахара ругался, совесть, что пока его не грызла, была благом. «Ну почему современное образование не может быть достаточно гибким для разных студентов? — сокрушенно убивается у себя в уме Чуя, который в третьем часу ночи хочет больше спать, чем жить, — я что, плачу недостаточно, чтобы иметь поблажки хотя бы на время привыкания к чертовому нормотимику?» Глупый вопрос. Накахара платит столько же, сколько и все — больше и не может — поэтому никаких тебе особенных условий. Целый день провалялся с тошнотой и отвращением к многолюдным местам? Либо получай пропуски и божью кару на зачетной неделе, либо живи в обнимку с чужой домашкой, и адские черти, к коим тебя все равно отправят в конце семестра, будут варить тебя в котле с чуть меньшим энтузиазмом. А ведь кто-то в этом мире может позволить себе комфортный ритм образования, терпеливых преподавателей (которыми становился всякий, кому хорошо платят) и гарантию работы по специальности. Ведь что может быть хуже, чем потратить чертову уйму времени, денег, нервов и здоровья, чтобы потом работать по двенадцать часов где-нибудь в сфере обслуживания? С нечеловеческой текучкой кадров по причине морального выгорания. Иногда Чуе кажется, что он выгорел превентивно, таская внутри не полагающийся любому человеческому существу набор органов, а горсть едва тлеющих углей. Что случится, когда они погаснут? Наверное, отбери у Накахары его маниакальное упорство, с которым он все еще пытается соответствовать общественным нормам, он съедет с катушек. Существует ли в мире существо, созданное исключительно во имя разрушения? Если только какой-нибудь древний мстительный божок. В случае Чуи все не так высокопарно, но закончить асоциальным элементом ему не хочется. Накахара щелкает клавиатурой, исправляя очередное четыреждыблядское падежное окончание. Свою домашку можно не доделать (удивительно, что он ее вообще начал), а вот чужую — ответственность не позволит. Спасибо, что хоть на этот раз его работа не сочинить что-либо с нуля, а всего лишь проверить чужое творчество. Чужое творчество на немецком, еб вашу мать. «Кто-нибудь, спасите меня.» Парень прячет лицо в руках, обещая себе посидеть так буквально десять секундочек, а потом продолжить. Его мысленный призыв никто не слышит. К нему не спускается с небес посланник в ореоле золотого сияния, обходится даже без огненных колес с россыпью глаз и, Накахара надеялся хотя бы на это, без херувимов о множестве крыльев, явившихся испепелить его светом божьим. Потому что даже бог спит в три часа ночи, если рабочий день начинается к восьми. Когда Чуя закрывает ноутбук, скинув одногруппнику его проверенное эссе, часы безжалостно демонстрируют четыре часа утра. Накахара отправляется в кровать, выпив вечерние (ха-ха, вечерние) таблетки, и считает, что если он завтра явится на пары — это будет проявлением колоссального героизма. Университет и ментальное здоровье постоянно перетягивают на себя и без того слишком ограниченный ресурс, и Накахара не успевает латать пробоины в своей лодке, чтобы она не пошла ко дну окончательно. Зато фотографии у него красивые. Последние, что Акутагава прислал на почту — выше всяких похвал. Он-то обязательно станет востребованным фотографом, более того, уже довольно известен своими работами. Его навык — не тот скоропортящийся продукт, что красота Чуи. Мужчинам в этом понятии легче, чем женщинам, но даже они быстро «приходят в негодность». Это бы заботило Накахару в полной мере, если бы он слету не отбросил для себя перспективу работы в модельном бизнесе. Он способен на нечто большее, черт побери. Его победа в генетической рулетке — не та заслуга, которую Чуя получил своими усилиями (он и родителям-то больших усилий не стоил, давайте на чистоту). И его подобное существование не устраивает. В конечном итоге, даже если он терпеть не может падежи или тонкости использования времен, в них намного больше ценности, нежели в эстетичных фотографиях. То, что ему спамят сердечками маленькие девочки в комментариях под его постами, не имеет большого смысла. Может быть потому, что Накахара не отрастил себе достаточное честолюбие. Классно использовать внешность в собственных интересах, приятно нравиться себе в зеркале, но фундаментальным ценностям Чуи это не соответствует. «Я стараюсь недостаточно, — его голова тонет в подушке, а мысли тут же путаются, — но я не могу позволить себе большего, пока не возьму себя в руки до конца.» Приходится делать себе поблажки, исходя из собственного состояния, и это бесит. Он, конечно, как и все студенты, не столько трепетно относится к обучению (вообще ни разу), но привык давать на выходе достойный результат и не расклеиваться в процессе. Увы, реальность такова, что далеко не все (на деле — практически ничего) полностью нам не подвластно. Сон наваливается зыбкий и прерывистый, наполненный неясными обрывками сновидений, перемешивающих в себе тревожность и раздражение. Эти чувства вообще идут рука об руку, а сам Чуя в последнее время в принципе перестал различать одно от другого, пользуясь ими как единым. Накахара открывает глаза с первыми звуками будильника, совсем не чувствуя себя отдохнувшим. Он будто всю ночь пробарахтался где-то на грани, только еще больше выбившись из сил. Его резерв пуст, но он поднимается с кровати, не иначе как воспользовавшись амулетом воскрешения особо трудных мертвецов, не прописанный в правилах игры. Вползает в штаны и зеленый свитер с высоким растянутым воротником, решив, что выглядеть сегодня хорошо — непозволительная роскошь. Опустим тот факт, что даже так он остается весьма привлекательным: об этом в состоянии напомнить и комментарии в инстаграме. Который Чуя, любящий потратить время на соцсети, даже не открывает. Зато вкидывает в твиттер привычный утренний крик души о том, как его бесит мир яви, а особенно — изобретатель первых пар. — Ну и где тот дикий красавчик, с которым я познакомилась на первом курсе? — иронично интересуется его одногруппница, когда он падает рядом с ней за парту, на автомате преодолев расстояние от дома до аудитории. — Одомашнился, — бурчит Накахара, вытаскивая из рюкзака многострадальный ноутбук, который он вчера едва не погрыз от отчаяния, — и заебался настолько, что хоть в лес беги. — Жить в берлоге и не сдавать экзамены? — девушка сочувственно качает головой. — Как соберешься — зови, может быть, спрячемся от преподов под одной корягой. Понимание — это приятно, в том числе такое. Потому что даже коряга привлекательнее устного перевода с утра пораньше. Вести беседы ни с кем решительно не тянет, но его желания — последнее, что волнует неумолимый механизм мироздания. К нему довольно ожидаемо цепляются, когда дело доходит до практической работы, и Чуя пытается не концентрироваться на том, насколько ему хочется откусывать лица. А еще, вот чудеса, в кой-то веки захотелось по-человечески поесть, и, как на зло, во время пар, когда ничего приличнее торгового автомата на первом этаже под рукой нет. Пропустить что ль следующую пару, чтобы добежать до кофейни? Торчать до вечера, функционируя только на энергии беспонтовых сладостей или крекеров из автомата (и злости), не очень улыбается. Вроде как звучит довольно законно, но Накахара мечется. Кто гарантирует, что он «совершенно случайно» не уедет домой? Все моральные дилеммы решает всего лишь одно сообщение. Точнее, банально разрубает, словно гордиев узел, не размениваясь на компромиссы. «Как насчет свидания?» Чуя загружается около минуты, вспоминая свой нынешний статус-кво. Ах да, он же теперь часть личной коллекции Дазая Осаму, являвшегося центральной фигурой его мыслей до вчерашнего осознания собственной ничтожности в сравнении с масштабами накопленных по учебе долгов. И что Накахара собирается делать сейчас? Его преступно легко соблазнить свалить с пар. «Я удивительно заинтересован для того, кому необходимо высшее образование.» Чуя отзывается довольно быстро, с мечтательной улыбочкой сгребая свои вещи в рюкзак. — Ты куда? Вторая пара в этой же аудитории, — замечает соседка, с подозрением посматривая на его внезапно довольную физиономию. О да, как бы не напрягал Дазай (а он напрягает, бля), но учеба вот прямо сейчас гнетет его в разы больше. Вероятно потому, что он слишком глубоко в нее ушел за последние сутки — за чрезмерную сосредоточенность всегда приходится расплачиваться мощным эмоциональным откатом. — Присматривать уютную корягу в лесу. Ну или дупло, как получится. — Накахара поднимается со своего места, посылая одногруппнице игривый воздушный поцелуй и в голос напевая ей «Goodbye, my love, goodbye» на старый популярный мотив, уходит из аудитории. — Дезертир! — несется ему вслед, но он только ехидно посмеивается. У него уважительная причина! «И я даже не должен себе никаких оправданий, — мурлычет в уме Чуя, — потому что у меня их нет.» Только выйдя из корпуса в промозглую хлябь, Накахара осознает, что понятия не имеет, куда ему вообще нужно. Славно, что затруднения поспешно отступающего с пар студента были предугаданы заранее: «Темный автомобиль напротив главного выхода.» Да Чуя у него как на ладони, оказывается. Не слишком приятное ощущение: парень не может понять, точно ли это из-за ветра по его спине бегут мурашки. Что там на счет разрешения на обработку личных данных (ха-ха), а, Дазай? В машине ждет водитель, и Накахара, коротко поздоровавшись, компактно устраивается на заднем сидении. Если на чистоту, то Чуя все еще не понимает, что от него требуется. Находиться рядом — довольно расплывчатая формулировка, но быть мерзким ублюдком — ниже достоинства кого-то вроде Дазая, поэтому за свою честь можно не беспокоиться. Отчасти потому, что она наличествует у Накахары в весьма специфическом виде. Зато его личные границы защищает нечеловеческое злобное чудовище, поэтому не стоит вестись на его обманчивую доступность. Видеть — не значит прикасаться. Да и виденье-то это жестко ограничивается, когда дело сводится к Чуе воплоти. Как уже говорилось, он намного приятнее, если не знать его лично. Словно горький шоколад с крошкой из битого стекла: и так нравится немногим, а если доходит до его наполнения, то вообще караул. При этом, коли брать метафоры подобного рода, то в рецептуре Осаму однозначно будет значиться мышьяк. «Вот так знать все и сразу — жутко, вообще-то.» Накахара укладывает голову на спинку кресла, думая о том, что ему хочется есть и спать, а вот теряться во множестве догадок и многозначностей — не очень. Напрягаться и ждать подвоха — тоже. Он даже не знает, куда его везут: да хоть в лес, корягу себе там присмотрит. Но в прошлый раз это был ресторан, и Чуя давит в себе надежду на то, что ему и сейчас представится возможность покушать. В прошлом ему не повезло с самочувствием, зато нынче он готов на подвиги. Ах, какая неудача! Взору Накахары предстает вовсе не ресторан или любое другое место, которое обрадовало бы голодного (по своей собственной глупости, а не ради пущего драматизма) студента, а чертов здоровенный небоскреб, который видно чуть ли не из любой точки Йокогамы. М, здорово. Накахара Чуя с доставкой прямиком на работу, как вам такое нравится? На худой конец всегда можно отгрызть кусок от самого Дазая. Ладно, на самом деле нельзя — неоправданные риски отравиться той ядовитой дрянью, из которой он состоит. А потом на надгробье напишут, что помер из-за того, что тянул в рот всякую гадость, которая даже на вид не выглядит безопасной. И чем нервознее ситуация, тем абсурднее становятся мысли, роящиеся в голове у Накахары. У Осаму заболела секретарша? Ему надоел фикус в углу кабинета и он решил заменить его рыжим кактусом? Или он осознал, что на самом деле приобрел пресс-папье в лице Чуи? Боги, какой же идиотизм. Накахара не глазеет по сторонам, отчасти уйдя в себя. Внутри ворочается недовольство, словно зверь в своей берлоге, из-за того, что его вот так беспардонно выдернули с пар и даже не удосужились ответить на последнее сообщение. И если первое — спорная причина для злости, он сам сбежал с преогромной радостью, то второе в некоторой степени валидно. Не обязательно вести себя как крутой говнюк, даже если ты им являешься. Еще в холле у Чуи отобрали его джинсовку, заклепки на рукавах которой он вечно теребил, если нервничал. Сейчас он остался в одном свитере, натягивая его длинные рукава на пальцы — своеобразный механизм, заставляющий неосознанно чувствовать себя более защищенным, пусть даже Накахара предпочитает состроить из себя привычную самоуверенность. Мелочи, которые он сам не замечает, так или иначе выдают в нем настороженность. Фикуса в углу кабинета, который уже успел нафантазировать себе Чуя, у Дазая не оказалось. Сплошное разочарование. Да и сам кабинет возмутительно выбивался из общепринятых рамок. Огромные окна, большое количество свободного пространства и Осаму, показательно скучающий над документами. Когда он приветственно улыбается, Накахаре совсем не хочется проявить дружелюбие в ответ. — Знаешь, некрасиво читать сообщения и не отвечать на них, — вместо должного вступления бросает Чуя, приземляясь на один из кожаных диванов, стоящих близ рабочего стола. Вещи, кричащие о своей дороговизне, и этот человек, сделанный из власти и денег напротив — Накахара снова кошмарно контрастный. Его свитеру несколько лет (что вот до этого момента не имело никакого значения), а штаны он вообще отобрал у Тачихары по праву сильнейшего. Чуя никогда не хотел состоять из золота, но, чтобы не чувствовать себя рядом с Осаму Дазаем человеком второго сорта, не хватит и платины. Какое там вещество нынче самое дорогое? Антиматерия? Вот она бы определенно имела успех. — Ты забавно злишься, — Дазай не обращает внимания на охранника, сопровождавшего Чую, даже когда за ним закрывается дверь, — не смог отказать себе в удовольствии. Еще бы человеку вроде него отказывать себе в удовольствии. — Если бы я действительно разозлился, тебе бы не понравилось, — нахально хмыкает Накахара, закидывая ногу на ногу. Чувствует себя как дома (очевидно, нет), не видит никаких барьеров для общения (ага, конечно). Он едва успевает прощупать почву за две предыдущие встречи, но держаться отстраненно-вежливо больше не пытается. А смысл? И да, вряд ли кому-либо в этом мире может понравиться ничем не удерживаемая злость Накахары: даже Осаму наверняка не хочет, чтобы его головой попытались пробить окно в собственном кабинете. А у Чуи с тем, чтобы удержаться от рукоприкладства, если бы не нормотимик, сложно. Теперь вы понимаете, почему он мирится и с тошнотой, и с пропусками в университете, и с недовольством его друзей-товарищей? — Хочешь мне продемонстрировать? — игриво мурлычет Дазай, и нужно совсем не иметь чувства самосохранения, чтобы в этот момент чувствовать себя в безопасности. — Делаю все, чтобы даже тебе не пришлось сталкиваться с моей злостью, — Накахара плюется правдой, щедро вливая в нее яда, — будь добр, не обесценивай мои усилия. О-б-е-с-ц-е-н-и-в-а-н-и-е. Вот что в полной мере чувствует Накахара в этом месте. Если бы не собственное упрямство, и внезапно родившийся в голове челлендж заставить Осаму самостоятельно оказаться от себя и, ладно, все еще чертовски притягательная внешность Дазая, деньгами его было бы не удержать. Потому что Чуя ужасно принципиальный. Осаму поднимает руки, мол, капитулирую, не кусайся. — Напротив, я очень ценю все, что ты делаешь. Накахару прошивает неоднозначностью фразы, пока Дазай поднимается из-за стола и заваливается рядом с Чуей, закидывая руку на спинку дивана. Пространства достаточно для комфорта, но все-таки они теперь находятся очень близко. Парень, удерживая на лице выражение недовольства, разглядывает кончики вьющихся волос Осаму, избегая смотреть ему в лицо. И все же, зачем бинты? Спрашивать об этом Накахара не будет, не сейчас. И, возможно, никогда в принципе. Какое ему дело? Может быть Дазай все-таки какая-нибудь внеземная хтонь, и прячет под бинтами чешую, к примеру. А может — частично сохранившаяся мумия. Снова глупости в голову лезут. Лисья улыбка, и взгляд Чуи все-таки ловят в капкан. Глаза у Осаму красивые, мягкого орехового цвета, создающие обманчивое впечатление, что и сам Дазай мягок. Иллюзия, на которую может поддаться лишь глупец, на секунду она занимает все мысли Накахары, пока тот не разрывает зрительный контакт, отведя взор. Чертовщина какая-то. — У меня выдалось немного свободного времени, и я действительно рад тебя видеть, — Дазай касается волос Чуи, накручивая на пальцы выбившийся локон. Довольно интимное для парня действие, но он уступает Осаму право на вторжение в собственное личное пространство. Накахара на самом деле тактильный, только не для всех. — Тебе повезло, что сегодня мне не очень хотелось сидеть на парах, — ухмыляется Чуя, — но постоянно сбегать с них я не могу, иначе меня съедят в деканате. — Я бы не советовал им пытаться, ты довольно кусачий для обеда. Парень закатывает глаза, смотря на довольного своей хохмой Дазая. Юморист, черти его дери. — Польщен столь высокой оценкой, — на самом деле нет, и Накахара выкручивает собственную язвительность на максимум. Осаму откровенно забавляется над ним, и это ощутимо подбешивает. И за какие заслуги ему выдали такую внешность? Вот Кое нашла себе прекрасных партнеров и на внешность, и на характер; Чуе же сказочно «повезло». — Твой свитер выглядит мягким, — внезапно замечает Дазай, приводя в недоумение. — Иди-ка сюда. Несмотря на собственные слова, сам сокращает дистанцию, обнимая Накахару руками и укладывая голову на его плечо, как будто они чертова парочка на свидании. — Ну и что ты делаешь? — Чуя пытается звучать чуть менее обескураженно, не зная, куда деть собственные руки. Волосы Осаму щекочут щеку и шею над воротником, оказавшись действительно очень приятными наощупь, такими же, как и казались на вид. — Пытаюсь понять, как воспользоваться тем, что ты такой удобный, а я чертовски уставший. Но так как-то не очень. Накахара фыркает. Ну конечно, у Дазая просто нет навыка сна в метро в любой позе, приложившись к поручню или случайному попутчику. Но да, учитывая, как Осаму пришлось устроиться из-за их разницы в росте, так наверняка очень скоро затечет спина. — Интересные у тебя способы расслабиться. Поднимайся, покажу как надо. Когда его слушаются, Чуя, стараясь не думать о том, что он идиот, сползает ниже, облокачиваясь на подлокотник дивана, и хлопает себя по животу. Так Дазай сможет уложить свою бестолковую голову на него, лежа спиной на диване. Накахара так с Акутагавой время от времени фильмы смотрит: схема рабочая. Если, конечно, не он лежит на животе Рюноске — тот состоит из костей и готической драмы. Только вот Осаму оказывается длиннее друга, и ему приходится перекинуть ноги через другой подлокотник, чтобы уместиться. Пфф, ну что за зрелище. Вы только посмотрите на этого мафиози, с довольной улыбкой развалившегося на Чуе, точно лиса на солнышке. Чувство неясной тревоги рядом с ним просто отключается: совсем другой образ, и подсознание тут же на него ведется. Зато Накахара не кактус и даже не пресс-папье. Диванная подушка, большее, на что он рассчитывал. — Ситуация на десять из десяти, очень интересное положение, — комментирует парень, коварно запуская руки в волосы Дазая. Сам виноват, физическая близость работает в обе стороны. — Надо же как-нибудь утолить тактильный голод, если ты недотрога, — Осаму, кажется, только за, продолжая улыбаться с закрытыми глазами. И спасибо, что не смотрит — Чуе на самом деле смутительнее, чем может показаться. — Сам согласился на бракованный товар, — Накахара отзывается, не подумав. Ну, а что тут скажешь, если сам ощущаешь собственное нежелание неким дефектом? Довольство на чужом лице гаснет, Дазай раскрывает глаза, остро глядя на Чую. Тот хмурится и закусывает губу: ему неуютно. — Ты не товар, Чуя. И даже не думай называть себя бракованным. Это не так. Накахара едва справляется с желанием малодушно откреститься со словами «да понял я, понял, не смотри на меня так». — Разве имеет значение, как я себя называю? — Для меня — да. Какие у него высокие требования, вы посмотрите. — И что же ты сделаешь, если я не послушаюсь? — Чуя будто намеренно нарывается, поддавшись живущему внутри чувству противоречия. — Тогда мне придется тебя переубедить, — так же внезапно, как и началась, невидимая буря утихает; Дазай мягко касается контура лица Накахары, — в тебе все прекрасно. Как сладко звучит-то. Но ничего ты, глупец, не знаешь. Видимо, за основополагающим упустил самое важное, пока собирал информацию про Чую. Никто не говорит ядерному взрыву о его красоте, никому не нравится то, что не поддается контролю. Лицо Накахары может обмануть, оно стабильно успешно обманывает, скрывая внутри красивой обертки червоточину. Чуя знает, что он хорош. Он знает, в чем силен, и то, чего хочет от себя и своей жизни. Но также он прекрасно осознает свою слабость, понимая, что есть черта, за которой немногие захотят оставаться рядом. И винить за это некого. — Это мы еще посмотрим, — парень перебирает шелковистые каштановые пряди, получая от этого неожиданно много удовольствия, — я погляжу на твое лицо, когда у тебя ничего не получится. — Но для начала тебе нужно перестать заниматься самовнушением. Чуя снова закатывает глаза. Подраться с ним за право называть себя как угодно что ль? Накахара перестает держать оборону в присутствии Дазая, даже найдя для себя в этом удовольствие. Он же кинестетик, в конце-то концов, и ему нравится трогать. Красивых людей — так особенно. Ему в полной мере доступны тактильные впечатления, пока речь не идет о сексе. Просто сейчас его организму банально не интересен этот путь получения дофамина или что там ему сопутствует. Чуя даже читал какую-то статейку по теме, обнаружив, что резко перестал испытывать сексуальный интерес к окружающим. Но уже, если честно, все забыл. Осаму не лезет в душу и не пытается залезть в трусы, заработав этим немало баллов в карму. С ним даже приятно говорить, пока он не бесит. Они будто вовсе и не в штаб-квартире портовой мафии, хотя это, пожалуй, самое экстравагантное место, где можно прогуливать пары. Если честно, Накахаре даже нравится. Но ему все еще нужно поесть. И если он об этом забывает, то его организм — нет. И покуда до Чуи не достучаться, тело решает пожаловаться на нерадивого хозяина единственному слушателю. Дазай же лежит на животе Накахары, поэтому горестную жалобу организма прекрасно слышит. Бля-я, Чуе в жизни не было так стыдно за то, что у него урчит живот. Господиебтвоюматьбоже. — Что я слышу? — в поддельном удивлении интересуется Дазай, — Чуя, мне тут на тебя жалуются. Почему так горит чертово лицо. — Я забыл позавтракать перед парами, — кто бы знал, что это приведет к такой идиотской ситуации, — а потом просто не было возможности. — Почему ты не сказал мне? Не хотел выглядеть глупо, черти тебя дери. Кто заявляется на встречу в штаб-квартиру мафии и требует его кормить? Идея, конечно, занятная, но оставьте это кому-нибудь, кто не Чуя. Он не готов предстать в роли настолько космического придурка. Он же не умрет от подобной херни, честное слово. — Не подумал, — пожимает плечами, будто не собирался отгрызть кусок от Дазая. Оный вздыхает со вселенским трагизмом, всем видом демонстрируя, какой-же Накахара сложный. — Давай что-нибудь закажем? Я же сказал, что у нас свидание, и где это видано, чтобы не кормить своего визави? Поменьше иронии в голосе, и, наверное, Чуя бы в это поверил. На свидания можно бегать с одногруппниками или симпатичным бариста из кофейни, который время от времени делает бесплатную чашку кофе для Накахары. А никак не с боссом мафии, с которым вы заключили контракт. — На твой вкус. Эти возникшие из ниоткуда отношения, пожалуй, призваны раз за разом делать Чуе сложно. Не понимать мотивацию Дазая — его основное занятие, пока они находятся рядом. Ну еще раздражаться на него и хотеть отвесить леща время от времени. Возможно, по мере того, как Накахара будет присматриваться, он немного свыкнется со своим положением. Чужие желания — не его проблема, ведь так?