Эта странная Сара Говард

Охоты Ральфа Говарда известны далеко за пределами Нью-Йорка и всегда привлекают представителей высших аристократических и финансовых кругов, каких только можно найти в долине, вверх и вниз по течению Гудзона. Вот и сейчас в огромном холле особняка не протолкнуться, самый воздух вибрирует от гула голосов. Хозяина нигде не видать — должно быть, завершает последние приготовления к охоте, а вот хозяйку Джон с трудом, но все же различает в толпе гостей. Хозяйку. Джон усмехается: когда они виделись в последний раз, дочери Говарда было, наверное, лет тринадцать, это была скромная девчушка со странным, так резко контрастирующим со всем ее существом, воинственным взглядом. Они не виделись, кажется, года два — сперва она обучалась в закрытом пансионе, затем Джон колесил по Европе и пытался поправить личную жизнь на лучших вечеринках Бруклина и Манхэттена… А теперь на этих худеньких, чуть сутулящихся плечах лежит забота об огромном хозяйстве и стареющем отце. Он проталкивается сквозь толпу для того, чтобы приложиться к ручке юной леди, как полагается всякому примерному гостю. Саре Говард пятнадцать, она на полторы головы ниже него, хрупкая, все ещё — совсем немного — по-детски угловатая. Строгая амазонка скроена по-мужски, она ещё больше скрадывает девичью фигуру; неопытному глазу покажется, будто платье Сары попросту перешито из одежды ее отца, хотя, конечно, это не так — Говард имеет возможность одевать дочь у лучших портных Нью-Йорка и делает это. — Джон Мур, — догадывается она, улыбаясь, за миг до того, как он собирается напомнить свое имя. — Долго же вас не было в этом доме. Он ловит ее ладошку и подносит к губам, хотя Сара неловко пытается обратить это прикосновение в рукопожатие. — Достаточно долго, чтобы вы превратились в цветущую розу, — улыбается Джон. Но вместо жеманной улыбки, как у других женщин в ответ на подобный комплимент, на лице Сары расцветает возмущение. Брови сходятся на переносице. — Приберегите подобные слова для других женщин, сэр. — Сара к подобным комплиментам холодна и нечувствительна. — Рядом с ними появляется Ральф Говард собственной персоной. — И мне это нравится. Ты правильно делаешь, Сара, что не покупаешься на это — бог знает, скольким женщинам этот ловелас разбил сердце одними только комплиментами. Добро пожаловать, Джон. — Он сердечно пожимает ему руку, похлопывая по плечу. — Я уже было собирался осведомиться у вашей милой бабушки, не покинули ли вы Америку навсегда, чтобы поискать приключений где-то на другом конце света. — Ах, папа, как же вы могли так подумать, если о приключениях Джона Мура в Нью-Йорке хотя бы раз в неделю упоминала светская хроника? — неожиданно вворачивает Сара, заставляя обоих мужчин оторопеть. Джон первым приходит в себя и разражается зычным смехом. В самом деле, эта малышка повзрослела, а то, что Ральфу она заменила так и не родившихся сыновей, научило ее постоять за себя. Но Говарду, похоже, остроты дочери не по душе. — Придержите-ка язык, мисс! Она воображает, Джон, будто женщинам позволено вести себя с мужчинами на равных, и в том числе, кажется, грубить. Думаю, здесь есть и моя вина — я слишком много воли дал этой девочке. Но, по правде сказать, в седле сидит она и стреляет не хуже любого другого мужчины. Вот только манеры… — Она ещё юна, Ральф. Она ещё научится. А пока… это даже забавно, в самом деле. И довольно мило. Они отправляются выпить, попутно здороваясь с другими гостями. Удаляясь, Джон слышит, как возмущённо фыркает Сара. Кажется, она не хочет быть ни забавной, ни милой. Утро приветствий и светского трёпа тянется, на взгляд Джона, слишком уж долго. Когда ему кажется, что он больше не может выдержать расспросов о здоровье его матушки и бабушки, когда ему надоедает лгать, что Джеймс не приехал потому, что занят делами вместе с отцом — а вовсе не потому, что просаживает отцовские деньги где-то в опиумных притонах Нью-Йорка — наконец звучит мощный, чуть хриплый голос охотничьего рога, созывающий джентльменов и, в меньшей степени, дам на большую поляну, откуда стартует охота. Гончие рвутся с привязей, оглашая поляну громоподобным лаем, выжлятники едва сдерживают разошедшихся в азарте псов; лошади нервно переступаю с ноги на ногу, косятся друг на друга, фыркают, сдерживаемые твёрдой рукой хозяев. Мужчины, оставив все прежние деловые и светские разговоры, в последний раз осматривают сбрую, подтягивают стремена, успокаивают лошадей: любая упущенная мелочь, слишком нервная лошадь, дефект в сбруе может стоить охотнику жизни. А никому не хочется превратить развлечение в трагедию, да ещё и стать главным её виновником. Джон ловит завистливые взгляды других мужчин. Его ирландский гунтер-трёхлетка поистине великолепен, и, положа руку на сердце, он и явился с Говарду во многом для того, чтобы похвастаться недавним приобретением. На дальнем краю поляны Джон замечает стайку юных девушек, наверное, ровесниц хозяйской дочки: испуганные, но решительные девочки на маленьких кобылках, едва ли способных взять более-менее высокий барьер. Они наверняка предпочли бы не видеть травлю зверя, но не могут отказать своим отцам или хотят привлечь внимание понравившихся мужчин, потому и притаились подальше от гончих; они будут гнать своих лошадей только для вида, а на самом деле молиться, чтобы не увидеть, как несчастная лисица из последних сил пытается унести ноги и в конце концов, обессилев, уступает разъярённой стае. Остановив на них взгляд, Джон приподнимает шляпу в знак уважения. Он и впрямь уважает их решимость в попытках не уступать мужчинам ни в чём, даже если ради этого приходится участвовать в чём-то, к чему вовсе не лежит душа. В какой-то мере Джон даже их понимает. В конце концов, они могли бы просто остаться в доме со своими подругами и матерями и ждать возвращения забрызганных грязью охотников с их сомнительным кровавым трофеем. — Не говорите только, что вы приветствуете этих дурочек, — раздаётся слева от Джона звонкий голосок. Он резко оборачивается и встречается взглядом с изумрудными глазами юной хозяйки дома. Во взгляде Сары Говард ему чудится надменная насмешка. — Им бы стоило остаться в доме, — продолжает она, словно прочитав его собственные мысли. — Пить лимонад и есть сладкие пирожки — благо, повара потрудились на славу. Вместо этого они потащатся за нами, и кого-нибудь обязательно вывернет при виде мёртвой лисы, а кто-то разрыдается. — Джон смотрит на неё поражённо, и Сара, кажется, чуть смутившись своей резкости и прямоты, добавляет: — в прошлом году так и случилось, — пожимает плечами она. — Вас не было, вы не можете помнить. — Хорошо, что ваш отец сейчас вас не слышит, в самом деле! Сара кривит губы, впрочем, стреляя взглядом по сторонам в поисках мистера Говарда. — Он всегда говорил мне, что если я хочу выжить в мире мужчин, то должна быть достаточно прямолинейной, чтобы мои слова невозможно было истолковать двояко. — Ну. Сара, всему есть предел. Уверен, Ральф бы не порадовался, услышь от вас то, что только что услышал я. Возможно, он бы даже подумал, что переусердствовал с эксцентричной манерой вашего воспитания, и что вам следовало бы присоединиться к тем девушкам, которые остались в доме. — Вот уж дудки! — выпаливает Сара, и Джон не может сдержать смех. Джон невольно любуется ею, мысленно соглашаясь, что ей не место среди тех девчонок. Они холёные и медлительные, женственные, пожалуй, даже больше, чем положено в их возрасте; Сара Говард так и искрит энергией, характером, поведением и даже фигурой больше напоминая мальчишку-сорванца. И ей это невероятно идёт. Под седлом у Сары гнедой мерин, пожалуй, слегка великоватый для хрупкой девушки, сплошной норовистый сгусток мускулов. Однако Сара, похоже, великолепно с ним справляется — впрочем, Ральф Говард не склонен лгать, даже чтобы похвалить собственную дочь. Мисс Говард выглядит гораздо более беззащитной, чем, наверное, есть на самом деле, а её смелость и настойчивость прямо-таки обезоруживают. Джон находит её невероятно трогательной, сам не понимая до конца, почему. На охоте может случиться всё, что угодно, особенно если охотиться в дамском седле, так что Джон даёт себе мысленное обещание быть рядом с этой девочкой и постараться уберечь её. — Джон… Сэр Мур, — вдруг нерешительно начинает Сара. Её голос, тон и слова так не похожи на всё, что она говорила ему в этот день, что Джон невольно вскидывает взгляд. На щеках Сары алеет румянец, а ведь он думал, что эта девочка не способна смущаться. — Вы ведь… вы ведь не расскажете отцу? Я сглупила, погорячилась, когда говорила… — она сглатывает и кивает в сторону девушек. — Он очень расстроится из-за того, что я вела себя не так, как полагается… леди, — со вздохом произносит она это слово, и кажется, будто оно само по себе, даже без того, что всегда за ним стоит, тяготит Сару. — Вы старый друг нашей семьи, поэтому, возможно, я позволила себе чуть больше… Извините меня, — бормочет она, совсем потупившись. Он тянется к ней, накрывает маленькую ладошку, стискивающую повод, своей ладонью, едва заметно успокаивающе пожимает её. Будь здесь меньше народу, Джон, наверное, привлёк бы эту белокурую голову к своей груди, как делал это, когда Сара была меньше. Но зрителей слишком много, да и Сара в глазах общества уже не дитя, так что его привычный порыв мог бы быть расценен совсем не так, как ему бы того хотелось. Поэтому он только улыбается и говорит: — Ну, конечно, я не расскажу ничего Ральфу. Иначе он ещё с меня три шкуры спустит за то, что я позволяю вам бросаться такими словечками! — Это, конечно, не так, и Сара отлично знает это, но всё же она улыбается, и озабоченное выражение пропадает с её лица, так что Джон готов валять дурака и дальше. — И, Сара, мой вам совет: не стискивайте так повод, — с этими словами он убирает ладонь с её руки. Она только кивает. Вновь звучит рог, и на сей раз свору спускают с привязей. Собаки мчатся сквозь подлесок, охотники устремляются за ними. Джон пришпоривает своего коня и краем глаза наблюдает за Сарой, которая несётся стремя в стремя с ним.

***

Все кладбища всегда казались Джону одинаковыми: обитель скорби и тоски вне зависимости от того, возвышаются ли над могилами великолепные мраморные надгробия или безымянные источенные червями кресты. Одинаково невыносимыми. Вот и сейчас ему не по себе от того, как резко контрастируют зелень лужайки, яркое весеннее солнце и задорный щебет птиц с разверзнутой могилой и внушительной группой людей, разодетых в чёрные шелка. Едва ли есть что-то на свете, что Джон Скайлер Мур ненавидит больше, чем похороны кого-либо из его круга: у могилы неизменно соберётся весь цвет нью-йоркского общества, даже те, кому наплевать на усопшего, кто не скорбит и не уронит ни единой слезы. Похороны, как свадьбы, летние пикники, рождественские балы, пасхальные богослужения и благотворительные базары посещать должен каждый, кто не хочет прослыть белой вороной и получить осуждение старейшин Нью-Йорка. Похороны Ральфа Говарда собрали без малого сотни две или три людей — и это только на кладбище, а уж собор Святого Патрика был переполнен. Джон и Теодор Рузвельт пробираются сквозь толпу к своим семьям, стоящим в первом ряду: Говарды, Муры и Рузвельты дружны много лет. Джон ищет взглядом одного-единственного человека и, найдя, уже больше не сводит с него глаз. С неё. Саре Говард семнадцать и она только что стала сиротой — или же получила полную свободу и возможность жить сообразно своим странным, почти непристойным взглядам. Это Джон слышал в каждой гостиной, в каждом клубе, где ему пришлось побывать за два дня, прошедшие с той минуты, когда весть о кончине Ральфа Говарда облетела Нью-Йорк. Говорили и другое, дескать, что именно Сара своими полубезумными идеями и упрямством свела старика в могилу. Говорили много чего… голоса звенели ехидством и намёками на все лады, на каждого сочувствующего Саре человека приходилось как минимум двое таких, кто лишь пожимал плечами или отпускал жестокие замечания. Благо, воспитание этих людей, вколоченное в них гувернантками и гувернёрами, не позволяет им болтать хотя бы на кладбище. Сара стоит одна подле священника, погружённого в свой молитвенник. Чёрное платье делает её лицо ещё бледнее, её саму — ещё меньше, беззащитнее; она старается держаться прямо, но плечи то и дело сутулятся, пальцы подрагивают, как будто она сдерживает желание обхватить себя руками, спрятаться от любопытных безжалостных взглядов. Если не считать священника, она совершенно одна, при ней нет ни тётушек, ни кумушек, поддерживающих её, обнимающих, проливающих слёзы по покойнику вместе с нею. Но и Сара не плачет. Широко распахнутые глаза её сухи, лишь покрасневшие и чуть припухшие веки свидетельствуют о том, что Сара Говард сделана не из железа и оплакивает своего отца, просто не на виду у всех. Священник монотонно бормочет молитвы, которые время от времени нестройно подхватывают все собравшиеся. Сара тоже вторит им, но её голос теряется в общем хоре, и Джон видит только, как шевелятся бескровные губы. Когда солнце уже начинает припекать, наступает черёд могильщиков, и они медленно, какими-то рваными движениями опускают гроб в могилу. В этот миг, кажется, всё вокруг замирает. Джон с волнением смотрит, как Сара подходит к самому краю ямы, опасно замирает на кромке осыпающейся земли и заглядывает в поглотившую её отца тьму, словно не верит, что это случилось по-настоящему. Двести с лишним человек затаивают дыхание: подобные трагедии на похоронах не так уж редки, они будоражат болото высшего нью-йоркского общества, о них потом вспоминают долго, с придыханием и блеснувшей в уголке глаза слезинкой. Священник и Джон одновременно делают шаг к девушке; священник к ней ближе, он успеет её остановить, если… Но Сара Говард, хоть и сделала не из железа, не лишена здравого смысла, и безрассудство ей не свойственно даже в горе. Сглотнув, она отступает от края, а затем принимает переданную ей горсть земли и одним точным движением отправляет её в могилу. Рука её не дрожит в этот миг — и это, конечно, тотчас подмечают. Глухой стук, с которым ком влажной земли обрушивается на крышку гроба, бьёт по нервам Джона, словно током, но для большинства он служит лишь сигналом к тому, что всё окончилось. Кто-то подходит к Саре, жмёт ей руку, произносит несколько приличествующих скорбных слов, но часть людей попросту по одному или двое уходит прочь. Джон и Теодор дожидаются, пока толпа сочувствующих вокруг Сары немного рассеется. Вслед за своей матерью и Мурами Рузвельт подходит к девушке, которая, кажется, уже едва держится на ногах от усталости и горя. Ладонь Сары на несколько мгновений скрывается в большой руке Теодора. — Это был крепкий старик, Сара, — произносит он, — мне жаль, что так случилось. Никто из нас не избежит превратностей судьбы, если так будет угодно богу. Если тебе что-то нужно, просто дай знать мне или матери, хорошо? Она кивает. — Спасибо, мистер Рузвельт. — Теодор, — поправляет он её. Сара только рассеянно кивает. Рузвельт качает головой — на самом деле он меньше всего на свете приспособлен к тому, чтобы сдерживать свои эмоции, особенно если они идут от сердца, но всячески пытается это сделать и от того кажется более холодным и жёстким, чем он есть. Теодор, как и Джон, знал Ральфа Говарда всю свою жизнь, и теперь им всем нелегко смириться с его смертью. Так же, как нелегко смотреть на эту девочку, оставшуюся одну. Сара храбрится, но она всего лишь хрупкая девушка… чтобы себе ни воображала. Её упрямство и гордость могут сыграть с нею дурную шутку, если она вздумает отказаться от помощи. Однако всё это будет потом. Рузвельт отходит, поддерживая свою мать, и его место занимает Джон. — Мне так жаль, Сара… Этого не должно было случиться, просто не должно. — Меньше всего Джон верит в историю про несчастный случай на охоте — мистер Говард ладил с оружием всех мастей лучше всех известных Джону людей. Но он ничего не спрашивает у Сары, ни в чём не сомневается, покорно принимая ту версию, которую рассказывает она. И плевать, что она расходится с теми намёками, которые высказал личный врач Говардов, которого Сара вызвала, чтобы он мог помочь Ральфу. — Ты должна держаться, ты храбрая и сильная, такой Ральф тебя воспитал. Ты должна держаться ради его памяти. При упоминании имени отца глаза Сары наполняются слезами. Джон закусывает губу, мысленно ругая себя на чём свет стоит. Он хотел утешить, а вместо этого ещё больше расстроил… — Ох, Джон… — выдыхает она. Забывает добавить «мистер» или бросить своё привычно-насмешливое «Мур». Вдруг Сара обхватывает его за талию, утыкается лицом ему в грудь, прижимается, прячется. Она что-то говорит ещё, но губы её прижаты к жилету Джона, и он не может разобрать ни слова. Прежде чем Джон успевает подумать, что скажут глазеющие на них люди, его ладони смыкаются на спине Сары, защищая, легонько гладят затянутые в чёрный шёлк плечи. Она кажется Джону совсем малышкой, потерянной и испуганной; в глазах Джона ей даже не пятнадцать — на той охоте она выглядела куда увереннее в себе — тринадцать, одиннадцать, она маленькая беззащитная девочка. Но другие не видят этого. Они видят девушку в объятиях повесы десятью годами старше неё, и бог знает, что разнесут злые языки по гостиным Нью-Йорка. Это всё неправильно; он не должен поступать так, если только не намерен жениться на Саре. Но Джон не разжимает объятий. Кладбище понемногу пустеет, скандализованное общество рассеивается, чтобы за бокалом чего-нибудь прохладительного вдоволь почесать языками о непристойной сцене, увиденной у самой могилы Говарда. Плечи Сары под ладонями Джона мелко вздрагивают — плачет. Это то, что ей сейчас нужно. А позже Сара Говард и сама найдёт способ заткнуть рты излишне разговорчивым персонам. Ведь Сара Говард сделана из железа. А Джон, если будет у неё в том нужда, ей поможет.

***

Никогда ещё дождь не был так кстати. Под стать настроению, обстановке и как самый лучший помощник, ведь дождевые капли, смешиваясь на лице Джона со слезами, укрывают его от самого большого в мире позора. Лишь женщинам доступна эта сладостная привилегия, облегчающая горе — его матери, которая, несомненно, чувствуя свою вину, едва не бросается на гроб; его едва держащейся на ногах бабушке; невесте Джеймса, которая, несмотря на свои слёзы, наверняка рада, что ей не придётся выходить замуж за человека, которому не интересно ничто на свете, кроме опиума. Мужчина должен горевать тихо, молча, не проронив ни слезинки, пряча все свои чувства за каменной маской. Так горюет его отец — если горюет, конечно, а не озабочен лишь сохранением доброй репутации семьи Муров. Капли на его лице и впрямь только дождевые капли. Но Джон не может сдержать слёз, как не может и дать ещё больше пищи для пересудов этой алчущей нового скандала толпе в чёрных шелках. Поэтому он благодарит Господа за ниспосланный дождь и надеется, что тот не закончится до конца похорон. Ему бы обнимать мать, держать за плечо отца, ведь он — единственная опора, что осталась у них, наследник и продолжатель рода. Потом он должен бы был принимать соболезнования от многочисленных дядюшек, тётушек, кузенов и племянников. Но, хоть Джон и стоит совсем рядом с ними, между ним и остальной семьёй уже пролегла незримая трещина, которую никогда не сможет преодолеть он и наверняка не захотят преодолеть они. Ведь это они виноваты в смерти Джеймса, они довели его своими нравоучениями, претензиями и ожиданиями, которые он не мог и не хотел оправдать, до того, что спрятаться он мог от собственной семьи только в опиумном угаре. Джон оказался крепче, смог сделать вид, будто однажды сыграет роль, отведённую ему в обществе или семье, но лишь позже… Джеймс не сумел отгородиться от родителей более-менее пристойным занятием и чуть менее пристойными, но всё же свойственными джентльмену увлечениями и сломался. А теперь он лежит в этом гробу, и эта яма вырыта для него, а Джону только и остаётся, что оплакивать брата. Весть о скандале, приключившемся в семье Скайлер Муров, конечно, быстро покинула стены их дома, и теперь все собравшиеся, затаив дыхание, ждут, что случится после похорон или, может быть, даже ещё до их окончания. Слухи и пересуды гуляли по Нью-Йорку день или два, и в гостиных снова станут шептаться уже сегодня же вечером. Поэтому Джон отклонит все дружеские приглашения и отправится топить своё горе в какой-нибудь бар попроще, куда точно не кажут носы люди его круга. Он станет горевать в одиночестве, раз уж никому нельзя показать лицо его скорби, но точно не нацепит эту безжизненную маску, с которой живёт его отец. А всё же горевать в одиночестве тяжело, и Джон чувствует, как его не разделённая ни с кем ноша всё больше и больше давит на плечи. Нет никого в этой толпе, рядом с кем он мог бы открыться, кому на плечо мог бы склонить отяжелевшую от дурных мыслей голову, чьё рукопожатие бы немного ободрило его. Даже его друзья далеко в эти мгновения: Лазло в Цюрихе, Теодор подле жены, которая вот-вот разрешится от бремени, он просто не может бросить её в эти минуты, а Джон не вправе просить… Придётся ему одному выдержать это, в одиночку пережить эти похороны и страшные часы, быть может, дни, что последуют за ними. Священник произносит последнюю молитву, короткое глухое многоголосое «Аминь» вторит ему. Могильщики берутся за гроб, чтобы опустить его в могилу; раскисшая земля громко, будто насмешливо чавкает под их ногами. Джон вздрагивает. Ему не хочется думать о том, что Джеймс останется здесь один, в темноте, под дождём, вот только изменить ничего уже нельзя. Чьё-то короткое лёгкое прикосновение к его руке на миг заставляет его задрожать; он не верит в привидения и потусторонние силы, но кто скажет, что это не его брат в последний раз желает прикоснуться к живым, которых оставил на этом свете? Его мать коротко вскрикивает, когда гроб опускается в яму до половины, и от этого звука наваждение рассеивается. Джон бросает взгляд на свою левую руку и замечает тонкие пальцы, стиснувшие ткань его пиджака. Знакомый перстень — мужской, слишком тяжеловесный для этих пальцев — окончательно возвращает Джона в реальность. Сара. Он переступает с ноги на ногу, шевелит рукой, давая ей возможность разорвать это прикосновение, пока другие не заметили. Но она не отступает, не оставляет его. Напротив, обвивает своей рукой его руку крепче, становится совсем рядом, так, что их плечи соприкасаются. Джон слышит тихий вздох, а после Сара решительно распрямляет плечи, словно бросает вызов толпе. И на них правда смотрят все. Даже семья Джона отрывает взгляд от могилы, скрывшей Джеймса окончательно, глаза их расширены в изумлении и немом вопросе. — Подумай о своей репутации, — еле слышно шепчет ей Джон, так, что даже не уверен, расслышала ли она его слова за шумом дождя. Он безмерно благодарен ей за поддержку, и всё же… всё же… Большинство семей Нью-Йорка отвернутся от него уже завтра, осуждая его за то, что он осмелился сказать правду своей семье и всем им, и он попросту не хочет, чтобы тень скандала коснулась и Сару. Не нужно ей ещё больше внимания, ведь её одинокая жизнь, отсутствие жениха и попытки устроиться на совсем не женскую работу и так достаточно скандализовали высшее нью-йоркское общество. Ему кажется, что она и впрямь не расслышала его, он уже готов повторить свои слова, когда Сара раздражённо передёргивает плечами и шепчет так же тихо, но отчётливо: — Забудь о них. Я просто хочу поддержать тебя. А о своей репутации я позабочусь сама! У Джона нет сил спорить с нею, и потом так и впрямь проще. От такой хрупкой Сары исходит сила, энергия, которые помогают ему пережить следующие несколько минут — самые страшные минуты в его жизни. Она отпускает его лишь в тот миг, когда Джон выступает вперёд, чтобы вслед за родителями бросить горсть липкой грязи на крышку гроба младшего брата. Потом он возвращается к ней, и Сара находит его ладонь и стискивает её с неожиданной для неё силой, не боясь запачкаться. Кладбище понемногу пустеет. Могильщики, занятые своей скорбной работой, не поднимают глаз, не обращают внимание ни на что вокруг, но другие обязательно бросают последний взгляд на них с Сарой, прежде чем уйти. Уже сегодня вечером сплетники будут с упоением трепать их имена, но Джону сейчас на это наплевать. Так они и стоят, взявшись за руки, до самого конца, пока последний могильщик не бросает на могилу Джеймса Скайлера Мура последнюю лопату земли. И Джон понимает, что, если и переживёт этот день и сохранит рассудок, то лишь благодаря Саре Говард и её невероятной решимости быть в эти мгновения рядом с ним.