Эта странная Сара Говард

Они не виделись долго, несколько месяцев, наверное, пока Джон пытался обрести новую жизнь в Вашингтоне, спасти свою помолвку, а после — собрать осколки разбитого жестокой мисс Пратт сердца. До него лишь доходили слухи о том, что «девочка Говарда совершенно спятила и устроилась на работу — и какую!», «Сара Говард позорит собственное имя и память об отце!» и что «Рузвельт плюёт на наши обычаи и совсем не заботится о репутации девушек нашего круга». Все эти высокопарные возмущения означали лишь одно: Теодор Рузвельт, ставший полицейским комиссаром, взял Сару Говард на работу. Вопиющее нарушение всех устоев и догматов, но Сара привыкла к общественному порицанию, а репутация семейства Рузвельтов и самого Тедди такова, что он может позволить себе подобные эксцентричные вещи. Несмотря на чудовищное, бесчеловечное дело, которое привело их в Управление, Джон рад быть здесь и видеть Сару. У него есть несколько секунд, чтобы как следует разглядеть её, пока Крайцлер по своему обыкновению не завладел всеобщим вниманием. Первое, что бросается ему в глаза, это печатная машинка и тонкие пальцы Сары, решительно, даже с каким-то остервенением барабанящие по клавишам. Сара сосредоточена, меж бровей пролегла вертикальная складка, говорящая о её полном погружении в дело; неброское деловое платье, прямая спина выдают в неё полноправного работника Полицейского управления Нью-Йорка. Во всяком случае, так считает она. Даже в эти короткие мгновения от Джона не укрываются взгляды, которые бросают на Сару мужчины, окружающие её — от капитана полиции до последнего клерка. Сара считает, что занимает место согласно своему уму и личным заслугам, они же видят в ней лишь избалованную девицу из богатеньких, потакающую своим глупым прихотям, как если бы Сара коллекционировала чучела заморских обезьян или брала бы себе в любовники пятнадцатилетних юнцов. А большинство наверняка считает, что эту странную Сару Говард не мешало бы и проучить. Джон слишком хорошо знает мир мужчин, чтобы не понять этого с первого взгляда. Может быть, пока Теодор рядом, опасность Саре в Управлении и не грозит, но если его не будет… В груди Джона зудит, пробуждаясь, давно забытое желание защитить Сару. Есть только одна проблема: она не позволит. Наконец Сара поднимает голову и встречается взглядом с ним. Изумление отражается в зелени её глаз мгновенно, радостное изумление, ласковым пламенем опаляющее Джона. Она поднимается, но из-за стола выйти не успевает — Джон уже рядом и тепло пожимает ей руку. Надо сказать, с нею ему долго пришлось отучаться галантно целовать ручку при встрече, но, несмотря на несколько месяцев разлуки, он ничего не забыл. Кроме рукопожатия Сара вдруг награждает его совершенно неожиданным поцелуем в щёку. — Джон! — восклицает она с улыбкой, словно всё ещё не веря, что он здесь. — До меня доходили слухи о твоём возможном возвращении, но я… — Бабушка, — кивает он. — Ну конечно. Сара кивком подтверждает его догадку. Потом на мгновение делается задумчивой. — Твоя помолвка… -… расстроилась, — заканчивает он за Сару. — И давай не будем больше об этом. Я снова в Нью-Йорке, снова в «Таймс», и мне нужно попасть к Рузвельту. Улыбка сползает с её лица. Сара-друг превращается в Сару-секретаря, Сару-подчинённую, и сейчас она не на их стороне. — Мистер Рузвельт приказал его не беспокоить… За спиной Джона раздаётся более чем деликатное покашливание, но всё же достаточное для того, чтобы он вспомнил о Ласло. — А, Сара! Позволь представить тебе доктора Ласло Крайцлера, известного алиениста. Ласло — Сара Говард, моя давняя подруга, первая женщина в Полицейском управлении. — Очень приятно, мисс Говард, — вкрадчиво произносит Ласло, пожимая Саре руку. Он-то, конечно, сразу понял, какой подход к Саре будет самым верным. — Джон много рассказывал о вас. Она быстро вскидывает взгляд на Джона, но тут же вновь смотрит на Крайцлера. Если бы Джон хуже знал Сару, то сказал бы, что она очарована своим новым знакомым. — О, доктор Крайцлер! — щебечет она, и Джон готов поклясться, что никогда прежде не слышал у неё такого голоса. На мгновение она становится похожей на всех этих девиц в салонах, которые готовы хлопать ресницами и щебетать, как пустоголовые птахи, рядом с любым незнакомым мужчиной. Но лишь на миг: словно почувствовав на себе его изумлённый взгляд, Сара возвращает себе свою обычную манеру общения. — Я много слышала о ваших работах, даже кое-что читала… ну, пыталась. Не скажу, что было легко, но ведь и не должно быть, я ведь не доктор? Но ваша теория контекста просто ошеломляет, она даёт ответы на такие вопросы, над которыми мы здесь бьёмся… ну очень долго. — Сара, — он прерывает поток Сариных восторгов, чем вызывает хмурый взгляд исподлобья, — Крайцлеру ещё больше нужно увидеть Теодора, чем мне. И он будет тебе до крайности благодарен. — По поводу того мальчика? — вдруг спрашивает она. — Полагаю, если Теодор не поставил тебя в известность, то… — Комиссар не поставил, — недовольно признаёт Сара, — но сержант Коннор и некоторые другие офицеры не закрывают своих ртов ни на секунду. Уж если это такая тайна, то и хранителей для неё могли бы выбрать более достойных… Она обижена, Джон видит это. Тайны, которые едва ли заинтересовали бы или даже напугали бы всех остальных девиц Нью-Йорка, заставляют изумрудные глаза Сары гореть. Может, именно поэтому у Сары нет подруг, и он, Джон Скайлер Мур, наверное, единственный человек в этом городе, который может называться её другом. И он лучше других знает, насколько упряма Сара. Теперь он даже подозревает, что она намеренно задерживает их с Крайцлером у своего стола, надеясь, что они всё-таки выболтают ей страшную тайну. Но они по-прежнему молчат. Крайцлер, конечно, хочет сохранить всё в секрете, чтобы не привлечь ненужных людей, но заинтересованность Сары явно цепляет его… Джон же попросту не хочет, чтобы Сара соприкасалась с чем-то настолько отвратительным. — Мисс Говард… пожалуйста. — Ласло переминается с ноги на ногу, что ярко свидетельствует о его нетерпении. — Это, правда, очень срочно. Сара до крайности не любит, когда кто-то ей указывает, даже если дело касается её работы. Она окидывает их недовольным взглядом, и Джону на мгновение хочется объясниться с нею, но он знает, что делать этого нельзя: едва только Сара заподозрит, что он видит в ней хрупкую девушку, которой не следует связываться с чем-то кровавым и омерзительным, их дружба окажется под угрозой. Ведь больше всего в этой жизни Сара Говард терпеть не может, когда её недооценивают. — Ладно. Хорошо. Она удаляется, слышно, как её каблучки стучат по лестнице вверх, а спустя буквально минуту этот стук снова приближается. Джон с улыбкой замечает, что Сара выглядит виноватой — самую малость. — Он вас ждёт, господа, — объявляет она. Когда Джон проходит мимо неё, она цепляет его за рукав и, не глядя на него, шепчет: — прости, Джон. Следующие полчаса становятся для него одними из самых неприятных за минувшие сутки, несмотря на то, что он проводит их со своими добрыми друзьями в тёплом и светлом кабинете Рузвельта, а не около обезображенного трупа. Страшная ночная находка оказывается, похоже, лишь вершиной айсберга, а стоило Крайцлеру лишь потянуть за ниточку, как обнаружился чудовищный клубок, ведущий их, должно быть, прямиком в глубины ада. В какое-то мгновение Джону очень хочется отказаться от всего, вернуться в свой кабинет в редакции и не отвечать на звонки Ласло или Рузвельта, пока он не узнает, что вся эта история завершилась — победой или поражением комиссара. Но чёртово природное благородство, ужас от содеянного этим чудовищем, жажда справедливости и эта подленькая чисто репортёрская жажда сенсации заставляет его согласиться помогать друзьям; Джон знает, что никогда не сможет поделиться этой историей со своими читателями или редакторами — настолько она ужасна; наверняка ему предстоят десятки бессонных ночей — ночей работы и тех, когда он попросту не сможет заснуть из-за кошмарных воспоминаний; и всё же он соглашается. Когда он понимает, что больше не нужен Теодору, — а Ласло задерживается на несколько минут, чтобы вытрясти из Рузвельта обещание добыть нераскрытые дела об убийствах мальчиков-проституток — Джон спускается и выходит на крыльцо, не обращая внимание на ядовитые ремарки офицеров Управления или на двусмысленные вопросы своих товарищей по перу. Рука сама тянется в карман за портсигаром, и эти секунды предвкушения слаще, наверное, чем тот миг, когда табачный дым всё-таки попадёт к нему в лёгкие. Он вынимает из портсигара сигарету — и замирает, не донеся её до рта. Потому что на верхней ступеньке крыльца с явным наслаждением курит Сара Говард. — Не знал, что вы курите, мисс Говард, — замечает он, останавливаясь рядом. Всё-таки доносит сигарету до рта и поджигает её, выпускает струйку горького дыма. Она искоса смотрит на него. — Вы много пропустили, мистер Мур, — отвечает в тон ему. Несколько минут они стоят молча, каждый думает о своём и медленно курит, отпуская с дымом дурные мысли. Но что-то явно беспокоит Сару, когда она, щелчком выбросив окурок на мостовую прямо под копыта запряжённой в телегу лошади, поворачивается к Джону. Снова на её лице это хорошо знакомое ему решительное выражение. И чуточку мольбы в глазах. Он отмечает, что она похорошела за время его отсутствия и пытается вспомнить, не слышал ли чего о романах Сары Говард. У неё самой спрашивать о таком не стоит, потому Джон полагается лишь на собственную не слишком твёрдую память. — Джон… расскажешь? — осторожно спрашивает она. Он качает головой. Она хмурится. — Не могу, прости. Чем меньше людей знает… Но всё не так просто, как казалось. — Как будто бы до этого всё было просто! Сара чувствует за его пустыми отговорками ложь — она слишком хорошо его знает. — Я хочу, чтобы ты попросил за меня Рузвельта. Это дело идеально, чтобы я начала… — Она выразительно поднимает брови, словно призывая Джона догадаться. — Я как-то попробовала попросить его, но он был слишком категоричен. Ты знаешь, каким он может быть. Он кивает. Заветной мечтой Сары было однажды стать детективом. Он знал это: не однажды Сара делилась с ним этой мечтой, осторожно, словно ожидая насмешек и осуждения. Но сделать детективом женщину, даже такую, как Сара Говард, означало совершить профессиональное самоубийство для любого человека, занимающего пост комиссара — даже для такого, как Теодор Рузвельт. Это было понятно всем и каждому. Сару тяжело было упрекнуть в наивности и отсутствии здравомыслия, но не тогда, когда дело касалось этого вопроса. И вот она снова возвращается к нему слишком явно, чтобы Джон смог игнорировать это. — Чего ты хочешь? — устало спрашивает он. На сражения с Сарой у него всегда не хватает энергии и мастерства. И она, словно древний воин, разглядевший брешь в обороне крепости, бросается в бой. — Поговори с Теодором, Джон. Пожалуйста. Он послушает тебя. Поворчит, но послушает, как и всегда. Это дело… такое неоднозначное, требующее мастерства и выносливости… думаешь, я не понимаю? Думаешь, — она хмурится, упирая руки в бока, — я не справлюсь? Пусть это будет мой шанс. Последний. Если не выйдет, я больше никогда не заговорю о работе детектива. Скажи ему об этом. — Знаешь, Сара, насколько это омерзительно и невыносимо даже для мужчины? Он смотрит на улицу, по которой снуют телеги и кареты. А между ними то и дело петляют мальчишки вроде Джорджио Санторелли… они смеются, дурачатся, несмотря на свои обноски и голод, явно терзающий их желудки. Сколько из них на закате солнца достанут девичьи ночные рубашки и румяна, перевоплощаясь? Скольких из них постигнет несчастная участь Джорджио-Глории? Его передёргивает и, переведя взгляд на Сару, он обещает себе, что сделает всё, чтобы этот кошмар не коснулся Сары. Но одна лишь её фраза заставляет его усомниться в том, что он вообще способен удержать её от чего-то. — Знаю. Но я сумею это вынести.

***

О «дерринджере», всегда прячущемся в складках Сариных платьев, Джон знает уже давно — с того самого промозглого вечера, когда прочёл ей целую лекцию об опасностях ночного Нью-Йорка; как криминальный репортёр, он был осведомлён о них лучше многих других и меньше всего хотел бы, чтобы какая-то из них коснулась Сары Говард. Тогда он, помнится, рассмеялся решимости и невозмутимости своей давней подруги. Сейчас же, при виде «кольта» 45-го калибра, тяжеловесного и невероятно опасного, у Джона перехватывает дыхание. В маленькой и аккуратной ручке Сары он смотрится неуместно, неправильно, но Сара держит его уверенно и привычно. И Джон наверняка знает, что она сумеет с ним справиться не хуже, чем с крохотным «дерринджером». И даже в этой странной и опасной ситуации, когда нервы натянуты, как вот-вот готовые лопнуть струны, он не может удержаться от шутки: — Ты что, и стрельбище в подвале дома устроила? Что сказал бы на это твой отец? Возможно, вонючий, грязный и тёмный коридор в доме Санторелли — не лучшее место для подобных перепалок, компания явно недружелюбно настроенных громил и близкой к панике итальянской семьи — не та компания, в которой стоит упражняться в остроумии, но Джон знает, что Сара в долгу не останется. Она ведь тоже всегда рада поддеть его. Он почти не видит Сару — лишь смутные очертания, силуэт, который нетерпеливо передёргивает плечами. — Да, устроила, — отрывисто отвечает она. — Ну и что? А отец бы одобрил, и ты это знаешь. Так и есть, он знает; Сара всё ещё держит «кольт» в вытянутой руке. Случайные лучи света, редкие гости в этой кромешной тьме, поблёскивают на серебристом стволе. Джон подходит ближе. Наугад вытянув руку, касается пальцем пистолета, осторожно опускает его вниз. — Но там наверняка есть свет. А здесь ты можешь ненароком застрелить кого-нибудь невиновного. Меня, например. — Он усмехается и слышит, как Сара хмыкает в ответ. — Всё равно, Сара, это чертовски неразумно! С лестницы до них доносится шум, топот нескольких пар бегущих ног. Джон хватает Сару за руку, надеясь, что от неожиданности она не спустит курок и не прострелит ему ногу. Он увлекает её за собой к противоположному входу. На бегу благословляет Сару Говард за то, что у неё есть «кольт» — а самому хватило же ума явиться в трущобы, вооружённым лишь острым пером, колким словцом да набитым бумажником! — и решимость разрядить барабан в преследователей в нужный момент. Сам-то он понимает, что, даже вооружённому, ему было бы сложно выстрелить в живого человека. Что ж, и охотником Сара всегда была лучшим, чем он. Джон крепче стискивает руку Сары, когда путь им преграждают несколько громил из тех, которых они оставили на ступеньках. Дубинки и кастеты в их руках — не больше чем игрушки, а может и сыскаться и тонкое заточенное шило, оставляющее на теле совсем маленькую, но смертельно опасную ранку… Пока мысли лихорадочно мечутся в его голове, инстинктивно заслоняет собой Сару, позабыв про «кольт». Сколько патронов в барабане? Шесть, кажется, и остаётся только надеяться, что Сара зарядила его полностью. Преследователей же, как минимум, в полтора раза больше, и они не похожи на тех, кого напугает раздробленный череп товарища. Джон сгибает и разгибает пальцы, костяшки тихонько хрустят; когда-то он был хорош в кулачных боях и, может быть, ещё не все умения растерял. Похоже, сегодня ему доведётся это проверить. Но неожиданно, когда Джон уже изготавливается к удару, местные громилы бросаются мимо них к чужакам. Джон прижимается к склизкой стене, прижимает к ней Сару, пропуская вперёд вихрь дубинок, кастетов, орущих глоток. Две группы бандитов схлёстываются, оглашая затхлый густой воздух отвратительными чавкающими звуками ударов, стонами, отборной руганью и проклятиями. С минуту они с Сарой приходят в себя от изумления, а затем незамедлительно направляются к выходу, оставляя за спиной это странное побоище. Выскочив на крыльцо, Джон щурится и прикрывает глаза рукой от слишком яркого после тьмы солнца; вдыхает полной грудью, силясь избавиться от вони, кажется, пропитавшей его. То же самое рядом с ним проделывает Сара; «кольт» всё ещё в её руке, но бледность делает Сару менее воинственной. Джон улыбается, глядя на свою подругу: настоящее чудо, что им удалось вырваться невредимыми из этой заварухи. Но Сара в ответ хмурится. — Что? — осведомляется она, и Джон слышит в её голосе нотки подозрительности. Он качает головой. Завидев Сайруса на козлах Крайцлеровой коляски, Сара, наконец, прячет своё оружие. Джон помогает ей спуститься по ступенькам, и она неожиданно принимает его помощь. Несмотря на близость здоровенного слуги Ласло, белый день и пистолет в сумочке, Сара опасливо озирается. Как и Джон, она словно не верит, что добровольно явилась в эти нью-йоркские трущобы. Что до Джона, то он буквально ошеломлён: со смелостью Сары Говард, порой граничащей с безрассудством, он знаком не понаслышке, но даже подумать никогда не мог, что она заведёт Сару в такой вот район. Охота и работа секретаршей в полиции, стрельба и верховая езда в мужском седле на глазах у всех нью-йоркских кумушек требовали значительной решимости, но ничто из этого не могло сравниться с одним-единственным путешествием в Нижний Ист-Сайд. Джон приходит в восторг от смелости и силы такой хрупкой — несмотря на «кольт» — Сары. Он всегда думал, что лучше знать человека, чем он знает Сару Говард, невозможно, но теперь ему приходит в голову, что и он недостаточно знает Сару. Уже когда Сара забирается в коляску, из дверей ветхого домишки вываливается один из громил: под глазом наливается синяк, во рту не хватает пары зубов, но выглядит он очень довольным собой. По-свойски подходит к коляске, опирается на облучок и даже подмигивает. — Больше ниггеров, — доверительно сообщает он Джону, косясь на Сайруса, — я ненавижу только чёртовых фараонов. И мои парни, — сплёвывает окрашенную красным слюну на мостовую, едва не попав Джону на туфли, — тоже. Джон лишь чудом удерживается от того, чтобы поморщиться и брезгливо отшатнуться. Несмотря на свой облик, беззаконные занятия, весьма сомнительную мораль, каждый бродяга в Нижнем Ист-Сайде — невероятный гордец, мнящий себя хозяином на вверенной ему улице. Хотя бы на миг. Странное расположение, которым они одаривают гостей из другого, лучшего мира — не то, чем стоит хвастаться в приличных гостиных, но в таких вот местах оно может здорово помочь; иной раз даже спасает жизни. Кому, как не Джону знать, насколько такие вот молодцы подозрительны и ранимы, сколь переменчивы и скоры на расправу, едва заподозрят малейшее неуважение? Поэтому Джон остаётся на своём месте и даже криво ухмыляется своему оборванному собеседнику, мечтая поскорее оказаться подальше отсюда. — Фараонов? — недоумённо переспрашивает Джон. Сара наклоняется и шепчет ему на ухо: — Должно быть, те громилы из бывших полицейских. Те, которых Рузвельт выкинул вскоре после ухода Бёрнса. — Её дыхание щекочет кожу Джона. Он лишь пожимает плечами. Если Сара и этот бродяга правы — а уж чёртову оборванцу в этом вопросе наверняка можно верить, — то ниточка эта к Санторелли наверняка вьётся прямиком от Коннора. Теодору узнать сие явно будет любопытно. И крайне полезно. — Не найдётся ли папиросы? Джон вытаскивает из кармана портсигар и не глядя выгребает оттуда несколько сигарет. Алчные глаза бродяги останавливаются на массивном серебряном портсигаре, но недавнее противостояние с бывшими фараонами всё ещё забавно роднит их, и оборванец лишь криво ухмыляется, не решаясь на кражу. Джон замечает про себя, что надо бы поделиться этим с Крайцлером после — он-то наверняка сможет развить из этого целую теорию. Но, может быть, громилу останавливает только пистолет в Сариной сумочке. — Ты бы, щегол, — прикурив, вальяжно начинает громила, — свою дамочку в такие вот районы не катал. Не место вам здесь, — хитро поглядев на Сару, снова сплёвывает на загаженный тротуар, — а ребята могут вам встретиться и покруче. Не такие благородные, — гадкий смешок срывается с его губ, — как мы. — Учту. Джон влезает в экипаж под возмущённым взглядом Сары. Кивает Сайрусу, призывая того поскорее убраться отсюда. Они отъезжают совсем недалеко, когда Сара выпаливает: — Я не твоя дамочка! Он сотрясается в приступе беззвучного смеха: разряжается напряжение минувших минут, а Сарины слова лишь добавляют повода посмеяться. — Не хочешь ли ты, чтобы я вернулся и доказал ему это?! Сара, кажется, вся раздувается от негодования, и Джон хохочет уже во весь голос. Подумать только, эта девушка была готова хладнокровно пристрелить кого-нибудь, но не может удержаться от возмущения, стоит нищему заподозрить её в связи с мужчиной! Когда они, наконец, выбираются из Ист-Сайда, Сара касается рукава Джона и как-то нерешительно спрашивает: — Как думаешь, Джон, доктор Крайцлер возьмёт меня… в команду? Она кажется робкой, что обычно не свойственно ей; кажется даже младше своих лет, когда зелёные глаза её смотрят вот так моляще, словно исполнение её желаний зависит лишь от него одного. Джон сглатывает: всё, что он знает, так это то, что растеряет остатки покоя, если Сара окажется втянута в этот кошмар. Следует признать, правда, что он не может ей отказать.

***

Череп у него разламывается, в ушах стоит неумолкающий гул, как будто рядом с ним кто-то беспрерывно бьёт металлической палкой по огромному жестяному щиту. Тело тяжёлое, чужое, каждое движение получается таким медлительным, словно он придавлен гранитной плитой, и отдаётся болью в таких мускулах, о которых Джон прежде и не подозревал. В голове у него сплошной белый туман, нет ни связных мыслей, ни воспоминаний, лишь нет-нет — да выплывут из этой пучины безумные образы, предположительно, предыдущей ночи: отвратительный грязный притон, Вышибала Элиссон, Райли и Келли, наряженные по-девчачьи и размалёванные мальчишки, крики, ругань, чьё-то имя, шершавость кирпичей под ладонями, Стиви с куском трубы, о котором Крайцлер вообще-то велел ему позабыть. Эти воспоминания становятся нитью, за которую стоит потянуть, чтобы добраться до чего-то очень важного, очень ценного, чего-то, что стоило того, чтобы рисковать своей шкурой — и репутацией — в «Парез-Холле». Но, сколько Джон ни силится вспомнить, воспоминания не поддаются. Он потягивается, и всё тело снова простреливает боль. С губ Джона срывается стон. Ему довелось испытать на себе, казалось, все оттенки похмелья, однако прежде он не мог и представить, что однажды оно сможет быть таким мучительным. Ещё не до конца очнувшись, Джон мысленно ругает себя, на чём свет стоит: только полнейший идиот мог додуматься идти в «Парез-Холл», чтобы добиться от Вышибалы Элиссона или, тем более, Пола Келли, чистосердечного признания! И он, Джон Скайлер Мур, оказался этим безмозглым идиотом и должен благодарить небо за то, что ему вообще удалось покинуть этот притон! Но ведь он узнал что-то… что-то важное, что-то, что может стать первой зацепкой в этом деле, которое уже сейчас кажется ему абсолютно безнадёжным. Сквозь звон в ушах пробиваются какие-то звуки, а когда Джон разлепляет отяжелевшие веки, его взору предстаёт плотно покрытый замысловатой вышивкой зелёный атлас диванной обивки. Он тупо смотрит на райских птиц, бесстрастно взирающих на него со спинки дивана, и на несколько мгновений ему всё ещё кажется, что они вместе с Келли и Бритвой Райли и остальными — участники его полубезумных видений. С трудом он поднимает руку, дотрагивается до синих, алых и золотисто-жёлтых нитей, которыми вышито оперение птичек. Нити успокаивающе-прохладные на ощупь, а птицы неподвижные, совсем не живые. С уст Джона срывается облегчённый вздох. Он осматривается: комната смутно знакома ему, хотя он уверен, что этого нагромождения мебели и всевозможных предметов искусств нигде прежде не видел. В довершение всего отворяется дверь и несколько пыхтящих грузчиков, не обращая никакого внимания на него, втаскивают в комнату бильярдный стол. Он не без труда, опираясь на обе руки, поднимается на своём неудобном ложе, лишь теперь с досадой замечая, что рубашка его измята, словно её кто-то жевал, а брюки и вовсе исчезли. Самые дикие мысли приходят ему в голову, только что успокоившееся сердце снова начинает отбивать в груди неровный ритм. Джон натягивает плед повыше, словно стыдливая девица, и озирается по сторонам. Он широко распахивает глаза и издаёт удивлённый звук, когда взгляд его натыкается на Сару Говард, преспокойно потягивающую кофе, прислонившись к одному из столов. Она улыбается, окидывая его взглядом; его никчёмный помятый вид явно забавляет её, хотя она не произносит ни слова. Джон запоздало вспоминает, что под пледом он без штанов, и самые неуместные и унизительные мысли заполняют его разум. В мире есть мало вещей, способных вогнать Сару в краску и воззвать к её стыдливости, и едва ли одна из них — её старинный друг без брюк. Но Джона это чертовски смущает, и он молится, чтобы от одежды его избавил кто угодно, хоть эти грузчики, только не Сара. Да и почему это, собственно, он без штанов? — Твои брюки совсем пришли в негодность после твоего опрометчивого визита в «Парез-Холл», — сообщает ему Сара, не дожидаясь его вопроса, — и Мэри унесла их, чтобы постирать. Мы послали в дом твоей бабушки за сменой, хотя и было… не легко, — она улыбается, улыбка её становится лёгкой и озорной, как в детстве, когда одна из её шалостей удавалась, — придумать достойный предлог для миссис Мур. Я имею в виду, — она едва не прыскает со смеху, — объяснить ей, почему ты остался без брюк. Она смеётся, но в глазах её нет насмешки, скорее уж странная доброта, немного сожаления и даже беспокойство. Джон готов поклясться, что не видел Сару такой с юности; после смерти отца она превратилась в молодую деловитую и очень самостоятельную леди, серьёзную не по годам, с колючим взглядом. А уж когда речь заходила о чём-то, хоть вскользь касающемся этого расследования, сам Теодор Рузвельт мог бы показаться смешливее Сары. Джон скрещивает руки на груди, откидываясь на подлокотник кресла. В горле стоит колючий ком, язык кажется шершавым от жажды, и он с трудом произносит: — И что же ты сказала? — Что тебя сбила коляска, — как ни в чём не бывало отвечает она. — Что?! — Ничего серьёзного, но ты упал на мостовую и совершенно испачкал свои брюки, а у тебя сегодня несколько важных встреч. Что ж, Джон, выглядишь ты и правда так, словно тебя переехал экипаж, — сочувственно заверяет его Сара. — И мне показалось, что твоя бабушка предпочла бы увидеть тебя мёртвым, чем узнать, что ты шатаешься по таким местам, как «Парез-Холл». Один. Ночью. — Сара вздыхает, ставит чашку на стол, отлепляется от него, огибает диванчик и присаживается на край, едва не усевшись Джону на ноги. — Представляешь, как она переживала бы? Представляешь, — она на миг опускает взгляд на свои руки, а затем впивается им в его лицо, — как мы волновались? Джон готов поклясться, что прежде никогда не видел Сару такой, не слышал, чтобы она говорила так. В её голосе незнакомые странные нотки, во взгляде вместо беззлобной насмешки — забота. Если бы он, Джон Мур, был бы немного более самовлюблённым, то непременно подумал бы, что Сара влюбилась в него. Но он достаточно хорошо её знает, чтобы сказать, что Сара не из тех, кто влюбляется, а он — последний мужчина на земле, в которого она могла бы влюбиться. — И всё-таки, где мы? Джон осматривает комнату пристальнее, сознание его немного проясняется, туман спадает с его глаз. И он уверен, что это самая странная комната, какую ему когда-либо доводилось видеть: диваны и кресла, изящные, на гнутых ножках, с весёленькой роскошной обивкой, достойные будуара какой-нибудь баронессы, соседствуют с большой грифельной доской; здесь есть рояль, бильярдный стол, расписные вазы тонкой работы, явно ещё недавно выставленные на каком-нибудь дорогом аукционе. А в центре всего этого странного ансамбля — пять строгих больших столов, поставленные буквой «П», с совершенно одинаковыми стопками книг на них. Позади одного из столов — окно; подтянувшись на диване, Джон видит в него крышу универмага «Маккрири» и крышу отеля «Сент-Денис» — словно два брата-близнеца через улицу. А колокол, только что пробивший десять, может принадлежать только церкви Милости Господней — её шпиль Джон узнает в любом состоянии. Сара упорно молчит, словно давая ему возможность догадаться самому, словно это одна из загадок — первая из бесконечных. Джон морщится и мотает головой, давая ей понять, что отвечать ей всё-таки придётся: его разум всё ещё здорово затуманен. — Номер 808 по Бродвею, — коротко бросает она, отлично поняв его. — И? — Наша штаб-квартира. Наш новый дом. На неопределённое время. Наш. Значит, Крайцлер всё-таки сломался под её напором — впрочем, сомневаться и не стоило. Или же из благодарности позволил ей принять участие в расследовании. После визита в дом Санторелли Джон, конечно, и сам просил за Сару — но не слишком настойчиво, нехотя, всё ещё почему-то отчаянно не желая допускать её к этому ужасу. Ласло не мог не понять… Сара поднимается и подходит к одному из столов. Удовлетворённо хлопает рукой по крышке и заявляет: — Этот — мой. — Джон криво ухмыляется, а она продолжает: — мистер Рузвельт, — слишком официально, будто подчёркивая, что она всё ещё несёт службу, а не развлекается здесь, — сделал меня своей… своим поверенным в этом деле. В Управлении никого не станет волновать, если меня не будет на работе — разве что они могут подумать, что я струсила и вернулась в свой дом, чтобы заняться вышиванием, сплетнями и благотворительностью, — даже по голосу её слышно, что одно это предположение ранит её. Сколь бы мало она ни ценила своих коллег по Управлению. Возможно, Сара готова жаловаться — или хвалиться? — и дальше, но дразнящий аромат кофе щекочет нос, и Джон вдыхает его поглубже, наслаждаясь. Кажется, он готов убить за чашечку кофе. Если бы у него на это были силы, конечно. — Сара, — ворчливо начинает, — пить этот прекрасный напиток рядом со мной и не предложить его мне — настоящая пытка. Хочешь, чтобы я тебя умолял? Когда это вы стали такой бесчеловечной, мисс Говард? — О! — лицо её на миг приобретает виноватое выражение. Сара косится на свою чашку и на всякий случай отодвигает её подальше. Затем прищуривается. — Что ж, раз у тебя есть силы шутить… Тебе нельзя, Джон. Доктор Крайцлер сказал… Так и не договорив, она срывается с места и, шурша юбками, скрывается в дальней двери. А он остаётся, беспомощный и негодующий. — Сара! — кричит он ей вдогонку. Она снова появляется в комнате спустя несколько минут, в руках её поднос с супницей, тарелкой и чашкой, над которой поднимается пар — положительно, за той дверью в углу скрывается кухня. От чашки пахнет какими-то травами. Сара пристраивает поднос на столик у дивана. Останавливается как будто в нерешительности. — Уж не думал, что однажды ты станешь вот так за мной ухаживать. — Да, я тоже… — как-то отрешённо отвечает она. Потом выпаливает: — мы все так волновались! Ты настоящий идиот, раз вздумал отправиться в такое место, как «Парез-Холл» один! Что, думал, Келли или Вышибала вот так просто сознаются, если виновны, или выдадут тебе убийцу, если знают его?! Глупое геройство! Если бы не Стиви… Её рука вдруг ложится на лоб Джона. Пальцы у Сары прохладные, нежные, как будто машинально касаются его лба, волос, словно ощупывая, удостоверяясь, что он здесь и в порядке. Джон замирает под этой мимолётной лаской. Скашивает глаза на Сару и вдруг встречается с нею взглядами. Её изумрудные глаза блестят негодованием и страхом: Джон понимает, что она только что обругала его, но едва сдерживается, чтобы не улыбнуться. В следующий миг Сара резко отдёргивает руку. Джону хочется удержать её, но он не решается. Да и с чего бы? Что бы он стал делать? Собственные чувства ему непонятны. Должно быть, всему виной этот чёртов наркотик. — Поешь, — бросает ему Сара, надевая пальто. — И выпей отвар. Это должно помочь. Она удаляется своим стремительным шагом, так хорошо знакомым Джону, а он лишь шепчет захлопнувшейся за нею двери: — Спасибо…

***

По возвращении домой Джона ждёт сюрприз: Сара Говард собственной персоной. Ему, конечно, вряд ли стоит удивляться, ведь его бабушка время от времени любит выпить с Сарой чашечку чая, да и теперь, когда Сара окончательно погрузилась в расследование, у неё появилась привычка внезапно появляться в самых неожиданных местах. Эта девушка полна энтузиазма и решимости, которой хватит на него и Крайцлера, и детектив-сержантов… Но Джон отлично знает, что сегодня его бабушка отправилась в гости к своей старинной подруге, значит, Сара здесь не ради праздного чаепития. И потом… она выглядит как-то странно. Растерянной, печальной, какой-то сникшей. Преисполнившись дурных предчувствий в одно мгновение, Джон ускоряет шаг. — Вас прислал Рузвельт? — Этим можно объяснить её появление в его доме в столь неурочный час, ведь Сара всё ещё остаётся связным между ними и Теодором. Что-то в её лице и взгляде неуловимо меняется, она опускает голову. — Нет. — Голос её звучит глухо и безжизненно. — Мистер Рузвельт тут не при чём… — Что случилось? — Джон хмурится. Немного помедлив, он всё-таки решается прикоснуться к Саре, легонько приподнимает её подбородок указательным пальцем, заставляя взглянуть на него. Он ждёт, что во взгляде её, не привыкшей к такой фамильярности даже со стороны ближайших друзей, заблестят молнии, что брови привычно сдвинутся к переносице, но ничего подобного не происходит. Сара послушно поднимает голову. — Что случилось? — повторяет он, всё больше нервничая. На него смотрит не та решительная и неуязвимая Сара Говард, какой она была в последнее время, не та девушка, которая готова ринуться в битву с невидимым, неизвестным убийцей, которая без страха бросается на поиски улик в самые отвратительные, грязные и опасные районы Нью-Йорка, играючи обращается с оружием, осмеливается противостоять насмешливому и заносчивому миру мужчин. На него смотрит девчонка, которой она была когда-то давно, когда они только-только познакомились в доме её отца; он помнит, как однажды на прогулке она сильно подвернула ногу, и ему пришлось нести её несколько миль до дома — тогда она смотрела на него так же, беспомощно, извиняясь, словно в чём-то была виновата. В последний раз Джон видел что-то подобное в её взгляде в день похорон Ральфа Говарда. В тот день Сара стала по-настоящему взрослой, и Джон не предполагал, что когда-нибудь снова увидит этот вот взгляд. Подобные перемены в Саре его не на шутку пугают. — Я… Ничего, Джон. — Она вздыхает, силится придать своему лицу привычное строгое выражение, да только ничего не выходит. — Ничего такого, чего бы я не ожидала от этого расследования. — Вас кто-то обидел? Детективы… — Само это предположение кажется ему смешным: обидеть Сару они могут только излишне рыцарственным отношением к ней. — Крайцлер? — предполагает он. Ласло бывает резок и ничего так не любит, как найти самые болезненные, незаживающие отметины в душе или памяти и надавить на них. Истинный врач. Сара отчаянно мотает головой, словно испугавшись даже этих предположений. — Сара, — переведя дыхание, резко начинает он, — если ты тотчас мне всё не расскажешь, я отправлюсь прямиком к Крайцлеру и потребую объяснения от него, виноват он или нет! — Даже не думай! — В голосе её проскальзывают привычные строгие нотки. — Доктор здесь не при чём… Собственно, никто не при чём… Всё дело во мне, — горестно сообщает она. — То есть? — Этот мальчик… Ну, в башне, — нетерпеливо поясняет она. — Я думала, я сильная и смогу с этим справиться. Мне стало дурно там — к сожалению, ты это заметил. Я думала, это лишь из-за крови и вида растерзанного тела… ничего особенного, ведь, если не считать отца, я впервые вижу труп… Но этот мальчик… я не могу забыть. Джон хмыкает, кивает. Он понимает. — Ничего удивительного. Мы все ещё долго не сможем спокойно спать по ночам, помнишь? Она рассеянно кивает. В глазах её что-то близкое к панике, недоверие… к себе. Она себе больше не верит, не верит своим мыслям, памяти, даже телу своему больше не верит, телу, которое не смогло стойко перенести то кошмарное зрелище. Всё в ней подвело её, заставило её усомниться в себе, в своих способностях и в своих надеждах, напрямую связанных с преступным миром. Джон вздыхает, мысленно ругая и себя: в конце концов, это он отчасти позволил Рузвельту и Крайцлеру втянуть её во всё это. И не смог остановить Сару — а по большому счёту, и не слишком хотел. Ему было приятно исполнить её каприз, а всё из-за этого чёртового рыцарства, чёртовой галантности, которые не позволяли ему в самых резких выражениях отговорить Сару и выставить её за дверь дома 808 по Бродвею безо всяких церемоний. А ведь он знал, что ей будет тяжело, несмотря на всё её бахвальство и показное бесстрашие. Знал, но ничего не сделал, словно этот каприз значил не больше, чем желание скакать на охоте в мужском седле против всяких правил приличия. — Больше того… — спустя несколько мгновений продолжает она, — …Санторелли… — Что? Ты ведь… тебя не было там. — В том-то и дело. Я видела лишь фотографии, и то мельком; говорила с его матерью, но не так, чтобы можно было как-то привязаться к ней. Я вообще мало думала о нём, как о мальчике, который мог бы прожить целую жизнь. Он был для меня лишь телом, набором улик и подсказок. Думаю, то же чувствуют детектив-сержанты, иначе они бы просто не смогли… — Она передёргивает плечами; этот неуверенный жест Джон знает слишком хорошо. — Я тешила себя мыслью, что я такая же храбрая и отстранённая, как и они. Пока Джорджио не стал мне сниться. — Сниться? — Да. А теперь и этот, второй… — Али… — машинально напоминает ей Джон, слишком поздно спохватываясь. Она бросает на него пристальный взгляд — не смеётся ли? Поджимает губы. — Да, Али. Видишь, я даже имени его не знаю, но его смерть не даёт мне покоя. Я спать не могу! Ты сама этого хотела, так и крутится у него на языке. В другое время, при других обстоятельствах он никогда бы не упустил возможность уколоть Сару чем-то подобным, но не сейчас. Она разбита и подавлена, беззащитна, и никогда не простит его, если Джон сейчас начнёт насмехаться. Он замечает, что она бросает опасливый взгляд на его альбом, словно жуткие картинки, заключенные за этой тесненной обложкой, могут вот-вот ожить. Роняет его на садовый столик, так удачно случившийся подле них; и всё же при падении альбом приоткрывается, несколько листков выпадают, как раз кошмарными изображениями наверх. Сара невольно поворачивается на звук, на шелест листов, вздрагивает, и Джон почти сердито прикасается к её подбородку, отворачивая её голову. Жест фамильярный, непростительный даже и другу, и он ждёт, что Сара вот-вот привычно сдвинет брови, отшатнётся от него и наградит осуждающим взглядом. Но она остаётся покорной и тихой — такой, какой Джон не помнил её никогда. Это молчание не свойственно Саре, так несвойственно, что пугает его на какой-то миг. Что, если… Страшная мысль зарождается в его мозгу: что, если Сара не справится? Что, если она всё-таки слишком хрупка, недостаточно мужественна, чтобы спокойно перенести всё, что готовит им это расследование? Им суждено передвигаться вслепую, может быть, увидев свет лишь в самом конце страшного и тёмного пути — а пока их будут сопровождать самые разные опасности, тем более страшные, что находятся не на виду, а в какой-то пучине, куда ни один не отважится заглянуть. Тащить за собой Сару в это болото… преступно. Преступно делать вид, будто она ничуть не слабее их, мужчин, которых и самих при виде растерзанных детей охватывает животный ужас, порой панический, иногда настолько сильный, что хочется сбежать без оглядки. Преступно, эгоистично просить — нет, даже требовать — от Сары того спокойствия и холодного разума, каким в определённые моменты не обладают даже они сами. Джона вдруг охватывает злость, невыносимая, едва контролируемая; он злится на Сару — за её беспредельное упрямство, за то, что она так сильно рвётся туда, где ей не следует быть; и больше всего злится на себя — за то, что не имеет сил противостоять ей, за то, что так верен этим рыцарским догмам, ведь дамам и детям следует уступать. А ведь после кончины её отца он едва ли не самый близкий Саре человек; они, правда, никогда это не обсуждали, да и всегда предполагалось, что Сара может жить, как ей вздумается. А вот вздумалось сунуть нос в одно из самых кровавых преступлений в истории Нью-Йорка — а он и слова поперёк ей вымолвить не может! Джон всегда полагал себя этаким защитником Сары — больше, правда, в шутку, чем всерьёз, и она великодушно игру эту принимала. Он, бывало, сопровождал её на балы или приёмы, но если ему случалось отлучиться из города, Джон знал, что она не пропадёт. Всё переменилось теперь: теперь-то ему и стоило бы защитить её, хоть бы даже и от неё самой. Да только он не смог. Оказался слишком слаб, недостаточно красноречив или недостаточно упрям, твёрд, чтобы переупрямить Сару Говард… Потому и вынужден сейчас вот так выбрасывать свой альбом, надеясь хоть этой малостью немного успокоить расшалившиеся нервы подруги. Пока он раздумывает, как ему быть дальше, как образумить Сару или хотя бы сделать так, чтобы она смогла поспать, смогла по-иному относиться к этому делу — если такое, конечно, вообще возможно — она вдруг совершает абсолютно неожиданный поступок: шагает вперёд, обнимает его, приникает к его груди. В этот миг Джон забывает, как дышать. Что это вообще нужно. Он обнимает её в ответ, несмело, невесомо, так, чтобы Сара ни на миг не подумала, что находится в его власти. Но это, кажется, в эти минуты занимает её меньше всего. На ум приходит далёкое воспоминание: погожий день, кладбище, люди в чёрных траурных платьях, хрупкая фигурка, вот так же притиснутая к нему. Тогда Сара была младше, слабее, ранимее… Но кто ему сказал, что она перестала быть такой? Разве только повзрослела… Кто, кроме самой Сары — а женщинам не стоит доверять в их суждениях о себе. И сейчас он понимает это, как никогда: что, несмотря на свою показную храбрость, дерзость, желание во всём быть равными им, даже несмотря на «кольт» Сара всё ещё остаётся слабой и хрупкой, нуждающейся в защите. И сейчас больше, чем когда-либо.

***

Сара буквально вылетает из дверей, на ходу запахивая шаль. Каждое движение её рваное, нервное, каблучки стучат по плитам двора, выбивая отчётливую мелодию недовольства. Джон едва поспевает за ней. Какие-то слова увещевания крутятся у него на языке, но он не может их произнести, считая глупыми, а, главное, опасаясь, что она взорвётся, как динамит, стоит ему произнести хоть полслова в оправдание или защиту Ласло… Никогда не видел Джон её разъярённой настолько; впрочем, ей есть, отчего злиться, безусловно. Ласло… вспылил; да что там, Джон и от него не ожидал такой кошмарно взрывной отповеди оскорблённого достоинства. Для Джона такие эмоции друга стали настоящим сюрпризом, ведь всегда Ласло был обходительным, уравновешенным, образцом стойкости и спокойствия. Положительно, это дьявольское расследование совершенно меняет людей. До неузнаваемости. — Сара! Сара, подожди! — кричит он, выбегая на мостовую вслед за ней. Она приостанавливается и резко поворачивается к нему; юбки взметаются, шаль сползает с плеча, и Сара в последний момент ловит её, не давая коснуться грязных булыжников. Смотрит грозно, будто бы предупреждая не говорить лишнего. Но и смолчать Джон тоже не может: Ласло и Сара, оба, его друзья и, к тому же, они делают общее дело, от которого зависят чьи-то чужие жизни. Жизни юных мальчишек, всего-то сбившихся с пути праведного, загнанных в ловушку бедностью и голодом и, в конце концов, умирающих мучительной смертью. Ради них стоит поступиться принципами, взлелеянными годами, но кто-то должен сказать об этом и Саре, и Крайцлеру. С Ласло Джон поговорит после, но Сара… отчего-то ему кажется, что, если он не остановит её сейчас, вернуть её будет уже невозможно. — Только не говори, что ты станешь защищать его! — восклицает Сара, и Джон успевает удивиться, насколько легко она читает по его лицу. — Сара! — Он вскидывает руки ладонями вперёд в открытом и одновременно защитном жесте — словно Сара одним взглядом способна поразить его. — Ласло… погорячился, не спорю. С ним такое случается редко, но мы все… Сара снова пускается в путь, правда, не так быстро, и Джон нагоняет её. На лице у Сары обиженное и печальное выражение — слова Ласло ударили по её самолюбию куда больше, чем можно было ожидать, но и не только. Они поразили её в самое сердце, как могут поразить только слова очень небезразличного тебе человека. Вдруг Джон — совсем неуместно — вспоминает её слова о том, что она — возможно — влюбилась в Крайцлера. Это воспоминание отчего-то неприятно зудит под кожей, не позволяя сосредоточиться на самом главном. Что, если обида Сары — не просто обида компаньона, которого не послушали, но обида влюблённой женщины? Если дело обстоит так, слов Джона, каких угодно искренних и разумных, может не хватить. Он никогда не умел как следует говорить с влюблёнными женщинами, даже если они были влюблены в него… И вдруг понимает, что не слишком-то и желает… в этом случае. И всё же он должен что-то сделать, если не хочет, чтобы расследование развалилось ко всем чертям, и его бессонные ночи оказались напрасными. — Сара, вы должны понять… Ласло… доктор Крайцлер, он не всегда такой. Вспылил, — Джон пожимает плечами и улыбается. — Да, не всегда, — неожиданно соглашается Сара, и эта резкая перемена в её отношении настораживает его, — когда все с ним согласны, поддерживают его, вторят его идеям, он совершенно другой. На миг у Джона пропадает дар речи. Такой точности от Сары он не ждал. Ведь она… — Да ведь вы сами просились в это расследование, лишь бы только работать в команде Ласло Крайцлера! — ошеломлённо восклицает он. Она закусывает губу. — Он и вправду гений, — чуть спокойнее и словно бы грустно говорит она. — Но теперь мне совершенно ясно, что он не желает знать ничьего мнения, кроме своего собственного. Может быть, вам, — она вскидывает на него укоризненный и воинственный взгляд, — и всё равно, может быть, вы и привыкли к подобному отношению доктора Крайцлера, но я не желаю. Если он не намерен меня слушать, если он желает лишь, чтобы я вторила его словам, словно попугай, даже когда совершенно не согласна… Что ж, Джон, я не намерена работать вот так. — Мы все на нервах — и немудрено. Стоит немного поостыть… Остынет и Крайцлер и, полагаю, явится извиняться, — он в этом вообще-то сомневается, но отчего-то обещает за друга. Сара будто и не слышит его. — Ну, а ты, Джон. Если хочешь, можешь и дальше быть безмолвным почитателем Крайцлера. Только не жалуйся мне потом, если он заведёт вас в тупик… Хотя я не уверена, что ты станешь жаловаться: просто опрокинешь несколько бокалов виски и… Тебе же едва ли не всё равно! — бросает она. — Так-то ты знаешь меня, Сара Говард! Как ты сказала обо мне недавно? — ему нравится, что она больше не злится и даже то, что она избрала мишенью для своего жестокого остроумия его, не Крайцлера. Ему не привыкать, к Сариным остротам он не чувствителен. Послужит для друга таким вот громоотводом. — Вялый, — кажется, её даже немного смущает это слово, но отказываться от него она, похоже, не намерена. Мальчишка с ящиком, наполненным щётками, тряпками и ваксой, бросается наперерез Джону и едва не молит его позволить почистить обувь. Сперва Джон равнодушно скользит взглядом по нему — да и туфли его ещё не слишком нуждаются в чистке — и едва не отказывает, но потом вдруг вспоминает о погибших мальчиках-проститутках. Быть может, если бы у Джорджио или Али была возможность заработать хоть вот так, они бы не оказались в этих мерзких притонах. И были бы живы. Мальчик что-то улавливает в облике Джона, услужливо ставит перед ним кованую и на редкость изящную подставку и принимается за дело. — Зато ты сказала, что я симпатичный. Сара останавливается вслед за ним, бросает взгляд на ногу Джона, покоящуюся на подставке, и мальчика, занятого своим нехитрым трудом, и изумлённо поднимает брови.  — Серьёзно? Ты хочешь, чтобы я дожидалась, пока тебе начистят обувь? Прямо здесь? И зачем это всё? — Затем, что я даю работу этому молодому человеку, чтобы однажды мы не нашли его где-нибудь подле воды и на высоте, — Джон многозначительно поднимает брови. — Как будто ты что-то знаешь о работе, о честном труде! — О, сейчас ты говоришь в точности как моя дражайшая бабушка! — Ну, — она усмехается, — может быть, тебе стоит и слушать миссис Мур. Хоть иногда. — Ты так считаешь? — Он меняет ногу на подставке. — Что ж… Тогда, мисс Сара Говард, не станете ли вы моей женой? Чтобы я мог подарить вам с десяток ребятишек, бесполезных и не смыслящих ничего в честном труде, зато симпатичных! Однажды он уже сказал что-то подобное Саре — в день, когда окончился один из его романов, он был пьян и наполнен сарказмом и горечью до краёв измученной души, явился к Саре в поисках утешения или просто компании… Он доподлинно помнил, что она сказала ему в тот раз. Но сейчас… то, что задумывалось забавной шуткой, обретает совершенно иную интонацию на его устах, совершенно другое отражение в широко распахнутых глазах Сары. Она смотрит на него, не мигая, едва дыша; его собственные ладони неожиданно оказываются влажными, а сердце неровно бьётся где-то в горле. Чёрт возьми, он был спокойнее, когда делал настоящее предложение Джулии! Миг минует — и Сара выдыхает, по лицу её скользит осторожная улыбка. — Будь вы, — Сара кажется спокойнее него, — чуть более искренны, я бы подумала над вашим предложением. Если бы молния ударила ему у ног, он не изумился бы так. Во рту неожиданно пересыхает. Он смотрит на Сару жадно и как-то по-новому, словно вообще впервые видит её. И он понимает… только сейчас отчего-то… что его слова если не полностью, то хоть наполовину соответствовали его желаниям. Сара взмахом руки подзывает приближающийся кэб и устремляется к нему, а он, бросив мальчишке вдвое больше монет, чем нужно, снова пытается догнать её. Догнать, остановить, заглянуть в её глаза и прочесть… Да что он хочет увидеть в них, если и себя не понимает совершенно? Кэб удаляется, а Джон Скайлер Мур остаётся посреди мостовой во власти только что открывшихся ему самому чувств.

***

Тоненький пальчик Сары медленно скользит по разлинованной бумаге, взгляд следует за ним. Она собрана, сосредоточена, она всеми своими мыслями там, в этой работе, она все свои силы отдаёт одной-единственной цели. Джон то и дело отрывает взгляд от собственной книги, чтобы остановить его на Саре; глупая улыбка снова и снова кривит его губы. Он подмечает то, что, кажется, никогда не замечал в Саре Говард: светлые пряди, выбившиеся из причёски, тоненькие волоски на шее; то, как она закусывает губу, когда задумывается над чем-то. Нет, конечно, всё это всегда было с ней, и он видел всё это сотни раз, вот только, глупец… Стоит ли корить себя за слепоту? Он искал идеал в лучших гостиных Нью-Йорка и даже в других городах, а ведь лучшая из женщин столько лет была рядом с ним. Нет, Сару Говард едва ли можно назвать идеальной в том смысле, который обычно вкладывают в это слово все джентльмены из хороших семей: она не покладиста, не молчалива, не слишком скромна, да и поддакивать жениху или мужу не станет, скорее уж поспорит да ещё и выйдет из этого спора победительницей! Вот только с некоторых пор Джон Мур понимает, что, при всех её странностях, ему не найти для себя спутницы лучше, чем Сара. Это новое и совершенно неожиданное чувство свалилось на него, как снег на голову, и теперь ему всё труднее сосредоточиться на деле. Он всё думает о том, как много возможностей упустил, и о том, что же ему делать теперь. Он знает Сару достаточно хорошо, чтобы понять, что она не поверит ему, если он вдруг вздумает признаться ей в любви; а уж если и поверит, то едва ли ответит взаимностью — кому, как не ей, лучше всего знать о его непостоянстве, сложном характере и ревнивой натуре? Девушка, подобная Саре, едва ли станет связывать свою жизнь с ним… А, получив отказ, он раз и навсегда потеряет её. Этого-то ему точно не вынести. Думая об этом снова и снова, Джон всё больше мрачнеет. Пытаясь переупрямить судьбу и отвлечься, снова опускает взгляд в толстый журнал, исписанный мелким аккуратным почерком. Десятки имён на странице, сотни позади, сотни впереди, и где-то среди этого хаоса букв и имён — он, Джон Бичем, кошмар ночного Нью-Йорка. Джон снова поднимает голову, смотрит на Сару. Бумага под её ладонями шуршит, губы Сары беззвучно шевелятся, проговаривая одно за другим имена. Всё это бесполезно, думает Джон. В этакой прорве людей им ни за что не найти Бичема. Имён слишком много, а времени слишком мало: часы утекают, как вода сквозь пальцы, хотя в этой тихой, заполненной одними лишь одинаковыми книгами комнате и кажется, будто время застыло, загустело настолько, что его можно порезать, словно масло. А на кону снова детская жизнь. Джон принимается за дело с удвоенным усердием, хотя его неудержимо клонит в сон, а в мозгу неотступно бьётся одна только мысль: они не смогут. Он живёт с этой мыслью с того дня, когда Крайцлер покинул расследование. Они все отлично понимали его, его горе, но пришли в ужас от того, что он оставил их. Тогда у Джона тоже опустились руки, и он был готов последовать за другом, чтобы уныло и бессильно следить за тем, как в городе прибавляется неопознанных, зверски растерзанных детских трупов. Даже сейчас он содрогается, вспоминая апатию, вдруг охватившую их всех. Одна только Сара не собиралась сдаваться: уже в день похорон Мэри, когда стало ясно, что на Крайцлера они больше рассчитывать не могут, она взяла расследование в свои маленькие руки. Только благодаря ей и её энтузиазму Джон остался; она буквально заразила своим упорством и целеустремлённостью его и братьев Айзексонов. Правда, теперь Джон ещё больше, чем прежде, опасался за неё, хотя ни словом не обмолвился об этом. Если уж у их врагов поднялась рука на такое бессловесное, безобидное и невинное создание, как Мэри Палмер… У Сары всегда при себе пистолет, Джон это знает, и обращаться с оружием Сара умеет, и всё равно у него всякий раз сердце в пятки уходит, стоит ему подумать о Джоне Бичеме или Конноре с его сподручными. И если Коннор, Джон уверен, не станет рисковать собственной шкурой, подставляясь под Сарин пистолет, то о Бичеме он такого сказать не может; он больше не кровожадный призрак ночного города для них, он обрёл внешность, обрёл историю, обрёл имя, перестал быть бестелесным карающим духом и перестал так сильно пугать. Однако совсем не бояться его — просто глупо. И Джон боится. За себя и за Сару, потому что, он знает, она-то ничего не боится. Джон снова опускает взгляд на строчки, вгрызается в каждое имя взором, разумом, сердцем. Отступать нельзя. Опускать руки — преступно. Отступив, он потеряет уважение к себе, потеряет Сару. Он должен сделать всё, чтобы Бичем был пойман и наказан. Ради Сары и своих чувств к ней, ещё не познанных до конца, не понятых, не принятых; ради Крайцлера, которому это всё-таки нужно, хотя в своём горе он пока ещё не понимает этого; ради всех мальчишек Нью-Йорка. Спустя три четверти часа, когда он снова близок к отчаянию — один журнал он просмотрел полностью и безрезультатно, пролистал страниц десять нового, а делу конца и края не видно, — Сара вдруг тихонько вскрикивает и резко оборачивается к нему. — Джон, — шепчет она чуть испуганно, — кажется, я нашла его… — Что?! Он вскакивает со своего места и подходит к Саре. В первое мгновение взгляд его скользит по столбцам совершенно не нужных им имён, и Джон недовольно хмурится. Лишь спустя несколько секунд он замечает, что Сара держит указательный палец прижатым к небольшой строчке в самом углу страницы. Сердце пропускает удар: неровным размашистым почерком там выведено имя «Джон Бичем». Ещё минуту назад Джоном владело отчаяние, а сейчас его переполняет неожиданная радость, словно он уже у них в руках. Впервые с той ночи, когда Стиви так бесцеремонно выдернул его из постели, он так близок к преступнику, а, значит, и к завершению проклятого расследования. — Мы нашли его, Джон, — снова недоверчиво шепчет Сара. — Да. — Он сам не готов поверить в это вот так, сразу. Присматривается к буквам, резким линиям, и на ум ему приходит то кошмарное письмо для миссис Санторелли — почерк, вероятно, похож, и он сетует про себя на Айзексонов, которые не сделали ни одной фотографии письма. Но кому из них могло придти в голову, что они встретят Джона Бичема вот так, не среди тех, к кому приходили переписчики, а в самом сердце Бюро переписи, на службе государству? Кто мог предположить, что Бичем спрячется у всех на виду? — Да, Сара, — говорит Джон уже с большей уверенностью, — мы нашли его. — Он почти у нас в руках. — Твёрдости, обретённой Сарой за те дни, что она привыкла командовать их стремительно идущим ко дну кораблём, в её голосе больше нет; голос дрожит и срывается на высокие ноты, как бывает у неё лишь тогда, когда она очень сильно волнуется. — Поверить не могу, Джон… Ох, если бы только доктор Крайцлер был с нами… — Он ещё пожалеет, что отказался, — весело отвечает ей Джон. Когда Сара поднимает голову от журнала, у Джона перехватывает дыхание: ликование и вновь зажёгшаяся надежда совершенно преобразили её облик, черты лица приобрели некую мягкость, в глазах засверкали искорки. Словно она так боялась, что они не найдут его, снова упустят или встанут на ложный путь, но страхи её оказались напрасными… Джон улыбается ей. Впереди, быть может, самое сложное: найти самого Бичема, а не только его имя в бумагах, успеть до того, как он вновь обрушит на какого-то ребёнка всю силу своей боли и ненависти. Остановить. Это все им ещё предстоит, это потребует труда, умственного напряжения — они должны просчитать его ходы наперёд и опередить Бичема, это потребует концентрации всех сил, что у них есть… Но они справятся. Сейчас, глядя в сияющие глаза Сары, Джон верит в это. И в этой вере и надежде Джон чувствует невероятное единение с Сарой. В этот миг он может не думать о своих чувствах к ней, не пытаться объяснить их себе и найти повод и нужные слова, чтобы объясниться с нею. Вдруг Сара совершает нечто неожиданное: резко поднимается со стула и коротко, но крепко обнимает Джона за шею. Он даже не успевает вернуть ей прикосновение, ведь Сара подхватывает свою лёгкую накидку и устремляется к выходу. Джон покорно следует за ней, стараясь не обращать внимания на отчаянный и неровный стук сердца в собственной груди.

***

Бессильная ярость и тревога душат его, заставляют снова и снова мерить шагами беспорядочно заставленную комнату. Он знает, что полиция, понукаемая неутомимым Рузвельтом, прочёсывает мостовые и крыши — по их подсказке, заглядывает в каждую отвратительную нору в поисках Джона Бичема и его маленькой жертвы. Джон был бы там лишь помехой, несмотря на всё своё искреннее желание помочь, поэтому отправился в 808 по Бродвею, надеясь принести большую пользу. Хоть какую-то пользу. Но пока он лишь бестолково мечется по комнате в абсолютном одиночестве, пытаясь отогнать самые страшные и мерзкие картины, упрямо предстающие перед его взором. Время от времени Джон останавливается у грифельной доски, исписанной мелом — на ней ещё сохранились записи Крайцлера, как напоминание об энтузиазме, с которым они приступали к расследованию. На этой доске слишком много вопросительных знаков, чтобы надеяться на счастливый исход, но они всё ещё пытается одну за другой разгадать эти загадки. Ничего не выходит. Тогда он подходит к другой доске, поменьше, на которой приколот план Нью-Йорка. Цветными булавками Сара пометила места уже совершённых убийств, и где-то среди этих булавок и должен быть ответ. Но единственное, о чём он может думать — это Джозеф, одинокий, напуганный, в какой-то крысиной норе наедине с монстром. Если он вообще ещё жив. А ведь судьба не просто так столкнула с ним Джона, он мог бы помочь чем-то этому пареньку, чем-то большим, чем несколько банкнот да дурацкие наставления. Быть может, Джон даже поставил Джозефа под удар своими визитами. Он должен был предвидеть и это, ведь знал же, что Бичем играет с ними! Всё это время он лишь ждал от Джозефа помощи, сведений, пользовался мальчиком как своими глазами и ушами в этом отвратительном мирке, к которому не желал прикасаться, взамен не давая ничего! Ничего! Может быть, лишь смерть. Не зная, как выплеснуть это отчаянии, грозившее свести его с ума, Джон широким взмахом руки сбрасывает со своего стола стопку книг и позволяет себе от души выругаться. Грохот книг заглушает шаги, поэтому он вздрагивает, увидев перед собой Сару, появившуюся — так ему кажется — совершенно бесшумно. — Что с тобой? — изумлённо спрашивает она, оглядывая Джона и учинённый им беспорядок. — Джозеф, — коротко бросает он. — Я всё время думаю о Джозефе. Ведь он… Бичем не убил его, но убьёт, — с какой-то почти мистической уверенностью говорит Джон. Эта мысль заставляет его замолчать и скорбно потупиться. — Нет, если мы найдём его прежде. — Я тоже сказал себе так! И потому прямо из бань я отправился сюда и вот уже два часа хожу вокруг этого чёртова плана, пытаюсь понять… — Костяшками пальцев он стучит по доске. Сара хмурится, глядя на него, качает головой. — Тебе нужно отдохнуть. Поезжай домой, поспи хоть несколько часов… — Ты что, не поняла? — перебивает её Джон. — Я не могу! Джозеф, может быть, именно из-за меня оказался в его руках, потому что помогал мне — нам! — а я отблагодарил его лишь несколькими долларами! — Джон проводит ладонями по лицу, сжимает кулак и ударяет им по раскрытой ладони. Ему хочется закричать, что-нибудь разбить, чтобы звон заглушил отвратительные мысли в его мозгу. Но он не может себе этого позволить в присутствии дамы. Даже если это Сара Говард, В глазах Сары он замечает беспокойство. Она делает к нему несколько шагов. — Ты не виноват, Джон. Никто не виноват. — Возможно. — Он с сомнением качает головой. — Но я должен был предвидеть это. Хотя бы задуматься об этом… А теперь я должен понять Бичема, чтобы вытащить Джозефа. Куда он мог увести его? Убил ли его уже или, — он сглатывает и замолкает на мгновение, — оставил пока в живых, чтобы вдоволь насладиться своим кошмарным ритуалом? — Джон, — она делает ещё шаг к нему, — не вини себя. Это не ты виноват, а Джон Бичем. Слышишь? Но тебе не понять его, как не понять его мне или Азексонам. Даже твоему другу Крайцлеру, — она снисходительно улыбается, — его не понять. Нам остаётся лишь идти по хлебным крошкам, которые он оставляет для нас… -… и надеяться поспеть раньше птиц, — тихо заканчивает за неё он. Имя Крайцлера падает в его душу, как раскалённый свинец в ледяную воду. На несколько мгновений он даже забывает от маленьком Джозефе, вскидывает взгляд на Сару, пытаясь понять, какие чувства она таит за своей улыбкой. Тревога отступает под давлением чувства куда более эгоистичного — ревности. Имя Крайцлера на устах у Сары… Ему нужно знать. Доподлинно, наверняка. Ревность глупа и беспочвенна — он-то знает, что сердце Ласло разбито, быть может, навек, что он и не взглянет ни на какую другую женщину ещё долго. Но его в этот миг не интересуют чувства Крайцлера, ему нужно знать, что чувствует Сара. В эти чёрные минуты Джону отчаянно нужно хоть что-то хорошее, хоть маленький лучик надежды. — Крайцлер… Как-то ты сказала мне, что, возможно, влюблена в него? Это так? Ты влюблена? Несколько секунд Сара сверлит его пристальным взглядом, и Джону остаётся лишь надеяться, что она ничего не сможет разглядеть в его лице. Похоже, это действительно так, потому что она как-то неловко пожимает плечами, лукаво улыбается, но в глазах всё ещё остаётся эта настороженность. — Думаю, я всего лишь дразнила тебя, Джон. Словно гранитная плита падает с его плеч, и Джон снова может свободно дышать — он был лишён этого несколько секунд, пока ждал ответа. Теперь ждёт Сара: она ни о чём не спрашивает, но во взгляде её Джон угадывает вопрос. — Ведь я, кажется, влюбляюсь тебя, — неловко произносит он. Эта неловкость пугает, злит и приводит в недоумение его самого, ведь он не единожды в своей жизни произносил эти вот слова, но никогда ещё не ощущал ничего подобного. Сердце словно готово выскочить из груди; его душа, тело, всё его существо стремится к Саре, но Джон заставляет себя остаться на месте и ждать ответа от неё. Лишь сжатые в кулаки руки он засовывает поглубже в карманы — нельзя, чтобы она видела, что они дрожат от волнения, которое он не в силах сдержать. Сара же вся подбирается, плечи её чуть сутулятся — Джон знает это неуловимое инстинктивное движение, она так защищается. Но разве ей нужно защищаться от него? Она меняется в лице, словно в одно мгновение упавшая туча заслоняет солнце. Резко дёргает подбородком, отворачивается, небрежно бросает сумочку на свой стол. Джон по-прежнему не сводит с неё взгляда, и под этим взглядом у неё нет иного выхода, кроме как ответить ему. — Джон… Снова твои шуточки. — Голос её звучит устало, и в нём отчётливо звучит горечь. Какая-то часть Джона пугается этих отзвуков, хочет доказать Саре, что нет у неё причин сомневаться в нём и его словах… другая же часть едва не ликует: ведь эта горечь в словах может означать лишь то, что ей больно, когда он шутит таким вот образом… — Мне кажется, сейчас не время. И потом, ты знаешь, как я к этому… — Сара, — он обрывает её речь, делая широкий шаг к ней, — я не смеюсь. Понимаю, что это… странно, да, наверное. Мы с тобой знаем друг друга столько лет… И любой другой приличный мужчина не стал бы вот так выкладывать тебе всё, я бы сам не стал, будь на твоём месте другая. Не так, не так должен вести себя джентльмен, это слишком просто, может быть, ты скажешь — дико! Но мы здесь… оглянись! Посреди преступления, в поиске пути к преступнику, мы окутаны его ложью, притворством, игрой! Поэтому я не хочу приличий, мне нет дела до освящённой временем, но бездушной формулировки признания. Я не требую от тебя ответа здесь и сейчас, — он приближается к ней, почти нависает над нею, и огромные глаза Сары неотрывно следят за каждым его движением, — ты можешь отвергнуть меня, если того желаешь. Но прошу… прошу! Не делай вид, будто ты не видишь моих чувств. Она молчит. Лишь мечутся испуганные глаза на её побледневшем лице. Перед Джоном не бесстрашная девица-детектив, а юная особа, которой впервые кто-то признался в любви. На миг он задумывается, говорил ли Саре кто-то подобные слова прежде? Если и да, то ему она ничего о том не рассказывала. Джону больше нечего сказать, да и нужно ли? Есть ли на свете ещё слова, которые могут точнее выразить весь тот невероятный калейдоскоп чувств, который завладел его душой? Вместо любых слов Джон быстро наклоняется и целует Сару в лоб. Один почти целомудренный поцелуй, и он ждёт, что Сара сейчас нахмурится, отшатнётся, наградит его строгой отповедью или же попросту переведёт всё в шутку. Но она не шевелится, лишь продолжает следить за ним одним только взглядом. Тогда Джон целует её в щёку — кожа под его губами тёплая, нежная шелковистая; когда он прикасается к её щеке, Сара задерживает дыхание. Снова отстранившись, Джон ищет в её лице хоть что-то, хотя бы малейший знак того, принимает его Сара или же отвергает. Но снова ничего не происходит. Тогда, переведя дыхание, готовый уже почувствовать на своей щеке увесистую оплеуху Сары, Джон целует её в губы. Не особенно рассчитывая на взаимность, он столбенеет, когда губы Сары дрожат под его губами. Она не отталкивает его, наоборот, кажется… Обнять бы её, прижать к себе, показать Саре настоящую, клокочущую в нём страсть… Нельзя, иначе он спугнёт её, потеряет даже ту малость, которая есть у него. И всё же Сара первая разрывает поцелуй. Инстинктивно облизывает губы, скользит взглядом по его лицу, будто пытаясь найти в нём нечто очень важное. Забыв про Джозефа, про Бичема, про Крайцлера, расследование и всё остальное, Джон готов едва ли не вечность стоять вот так, под изумлённым и беспокойным взглядом Сары. Она как будто что-то хочет сказать ему… Не хватает, кажется, считанных мгновений до того, как в штаб-квартиру буквально врывается бесцеремонный, как и всегда, Рузвельт.