Эта странная Сара Говард

Когда в редакцию «Таймс» мальчишка-посыльный приносит записку от Сары, Джон не медлит, собирается мгновенно. К счастью, у него есть благовидный предлог: общественность жаждет подробностей дела несчастной детоубийцы, особенно его трагического финала, и Джон даст ей их. Пусть не сможет полностью и в красках описать всё, что будет там происходить, пусть не сможет, конечно, опубликовать всё то, что думает обо всём этом сам… У него есть повод спешить, и это всё, что Джону нужно. Никто, кроме Генри, сидящего с ним в одном кабинетике, не знает, что лишь на записочки, подписанные Сарой Говард, он реагирует с такой поспешностью. Генри и сейчас без труда догадывается, в чём дело, и отпускает одну или две беззлобных шуточки, пока Джон берет свою папку и шляпу, застёгивает пиджак; Джон неохотно отшучивается — как и всегда, ведь кому приятно, когда ему указывают на его слабости, особенно когда он эту слабость и сам прекрасно осознаёт. Генри невзначай поминает мистера Хёрста, конкурента «Таймс» и будущего родича Джона, чем лишь усиливает его раздражение. Когда Джон добирается до конторы Сары, она уже ждёт его на крыльце в окружении своих девиц, играющих в сыщиков. — Рада, что ты пришёл. — Я не мог такого пропустить, ты же знаешь. Под этот материал отдают первую полосу… — Как будто бы только в этом дело. Подают заказанный Сарой кэб. Девушки с шушуканьем размещаются внутри, Сара усаживается последней. Джон по привычке подаёт ей руку, но она словно бы не замечает этого. Шепоток внутри кэба усиливается — Джон уверен, что девушки осведомлены о его неудачах. Он сжимает пальцы в кулак и садится рядом с Сарой. Их отношения всё ещё очень странные, очень неуверенные; та дружба, что была между ними прежде, не может больше существовать, не после его признания и предложения и её отказа; но они всё ещё связаны так крепко, как только можно это представить. И, несмотря на все шутки Генри и смешки Сариных подчинённых, Джон привязан к ней так сильно, как никогда, и будет предан ей до последнего своего вздоха, даже ей вздумается разрядить в него свой «дерринджер». — Ничего не вышло, — сообщает она, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы. Голос глухой и дрожит. — Они всё равно казнят её. Но я… я хочу ещё раз попытаться. Может быть, в последний момент получится. Сара преисполнена решимости и негодования. И Джон тоже злится, хотя и, к собственному стыду, вовсе не из-за несправедливости к несчастной бедной, не то сумасшедшей, не то оклеветанной женщине. Он злится потому, что близость Сары всё ещё будоражит его кровь, несмотря на то, что она отказала ему не единожды; злится от того, что голос её дрожит вовсе не из-за волнения, вызванного его близостью, что пальцы она заламывает, думая о деле, которым занималась несколько недель, а вовсе не о нём. Чистой воды эгоизм, признаться кому-то в том, что он чувствует сейчас стыдно, невозможно… Это тлеет в нём подспудно, словно торфяник, незримый, а потому опасный, это не даёт ему покоя, не даёт задуматься о том, что на другом конце Нью-Йорка сейчас к смерти готовится растерянная заплаканная женщина. А он должен думать об этом. С Сарой Говард покончено: у него есть невеста, а с Сарой его связывают отныне лишь дружба и деловые отношения. Ведь должна же быть у него хоть какая-то гордость! — Джон. Он резко поворачивается к ней и встречает вопросительный взгляд широко распахнутых зелёных глаз. Девушки в карете сидят тихо, как мыши; для них, должно быть, наблюдать за Сарой и Джоном — словно сходить в театр на романтичную пьеску. Он не предоставит им такого удовольствия. — Что? — выходит чуть резче, чем он хотел бы. Лицо Сары вытягивается — изумлённо и, кажется, чуть виновато. Конечно, она не глупа и не бесчувственна, она должна понимать и понимает. Не её вина в том, что он позволил себе надеяться, а она его глупых надежд не оправдала… Сара поджимает губы, словно с них готова вот-вот сорваться какая-то резкость, но сдерживается. — Думаешь, у нас может получиться? Мы должны попытаться снова! Джон качает головой. — Ласло прислал мне записку сегодня. До тебя. С тем, что… с вердиктом суда. Я бы хотел тебя уверить в том, что мы сможем переломить ситуацию, но не хочу обнадёживать. Рука Сары тянется к его руке, замирая, впрочем, на полпути. Жест привычный, лишённый какой-либо чувственности; от этой привычки и больно. Вокруг них в кэбе царит тишина, словно Сара с Джоном тут одни; девушки затаили дыхание — кульминация. Чтобы избежать прикосновения и следующей за ним неловкости, Джон вынимает из кармана часы, сверяется с ними. До начала казни ещё три четверти часа. У них будет ещё около получаса, чтобы попробовать спасти несчастную. Но все их старания оказываются напрасными. Дурное предчувствие, сопровождавшее его всю дорогу до тюрьмы, оправдывается с первых же мгновений. Сперва кордон полиции — Джона спасает удостоверение журналиста «Таймс», Сару — имя Рузвельта, произнесённое с должной яростью. Затем бывший комиссар Бёрнс, как предвестник проблем. И, в конце концов, сосредоточенное и скорбное лицо Крайцлера, встретившего их у камеры осуждённой. Он качает головой в ответ на их с Сарой вопрос, застывший у обоих на устах. — Не говорите мне, что ничего нельзя сделать, доктор! — восклицает Сара, хмурясь. — Увы, моя милая мисс Говард, боюсь, что так. Джон. — Ласло пожимает ему руку. От Джона не укрывается быстрый взгляд, который Крайцлер бросает поочерёдно на него и на Сару. Должно быть, он задаётся вопросом, значит ли что-то то, что они явились сюда вместе. Но Ласло хороший друг, и ни о чём не спрашивает вслух. Как и тогда, когда пьяный в дымину Джон вернул ему кольцо, заявив, что оно лишь приносит несчастья и больше ничего. — Что мы можем для неё сделать? — спрашивает Джон. На миг Крайцлер задумывается, на лице его проскальзывает сомнение. Он медлит несколько мгновений, но потом всё же говорит, очень тихо, так, чтобы Сара, прошедшая в камеру, не расслышала: — Я обещал ей, что найду её исчезнувшую девочку. — Что?! Ласло, вы с ума сошли? Ребёнок просто исчез, никто из полицейских не напал на его след! — Вы верите этой полиции, Джон?! В самом деле?! — он морщится. — Увы, Рузвельт отправился наводить порядок в Вашингтоне, а остатки того порядка, что установил он в Нью-Йорке, исчезают прямо на наших глазах. Но… это и впрямь было слишком опрометчиво. Скорее, я пообещал это Марте, чтобы успокоить её перед смертью. И я не хочу, чтобы мисс Говард знала… до поры. — Сара готова броситься в бой прямо сейчас. — Вот именно. А это может быть… опасным. Потому, Джон, я думал, что найду в этом у тебя поддержку. Слишком выразительный, слишком понимающий взгляд Ласло выводит Джона из себя. Всего на мгновение, и всё же… Безусловно, он хочет защитить Сару, и тем сильнее, чем больше Сара рвётся расследовать и разоблачать. Но он не позволит Ласло играть на этих его чувствах. Кроме того, ему тоже не по себе от того, что женщину, плачущую за стенкой по своему пропавшему ребёнку, вот-вот отправят на электрический стул. — Думаю, мы должны попробовать доискаться справедливости. И при этом не попасть в передрягу самим. Быть может, Ласло, мы сможем выполнить обещание, данное вами Марте. Сара выходит из камеры, украдкой утирая слёзы. Им ничего не остаётся, как пройти в большой и уже почти битком набитый зал, где будет проводиться казнь. Разъярённых женщин с феминистическими лозунгами, написанными краской на дощечках и вышитых на ярких полотнах, сюда не впустили; публика сплошь благонравная, джентльмены в большинстве своём, несколько испуганно притихших женщин в скромных платьях. Они прячутся за спинами своих мужей, отводят взгляды от пустого ещё электрического стула, но в глазах всех своих подруг они уже через каких-то пятнадцать минут станут настоящими героинями. — Она отправляется на смертную казнь из-за этих людей, в том числе, — бормочет Сара рядом с ним. — Я понимаю, что ты зла, — тихо говорит Джон. — Но не дай им повода выдворить тебя из зала. Не дай им повода помешать тебе потом… если хочешь добиться справедливости… однажды. Она поворачивается к нему так резко, что даже оступается. В глазах её Джон видит вопрос и какое-то неверие. Он и сам едва верит тому, что сказал, ведь Крайцлеру несколько минут назад он говорил совсем другое. Он и впрямь так думал, стоя у камеры Марты, но, войдя в зал, где на лицах присутствующих написано одно лишь безразличное, усталое любопытство. Трагедия одной несчастной из беднейшего сословия не затронет ничего в их душах, не всколыхнёт ничего в сердцах, они выйдут отсюда, сядут в свой экипаж и уедут в свои особняки и конторы, позабыв о преступнице и ребёнке, пропавшем, словно канувшем в воду. Но Джон не хочет быть таким, просто не может. Дело вовсе не в Саре, не в том, что он хочет угодить ей по привычке, следуя за её безумным энтузиазмом. Дело в нём самом. В Саре лишь отчасти — они смогут снова работать рядом, вместе, и от этого Джон не может отказаться, даже если это станет тем болотом, из которого он никогда не выберется. А когда Марту вводят в зал и подводят к креслу, Джон лишь укрепляется в своей уверенности, что она стала лишь жертвой предрассудков и общественного безразличия. Сдержанный шёпот преследует Марту, потом все головы поворачиваются к Крайцлеру, безуспешно попытавшемуся проскользнуть в зал бесшумно, незаметно. Но Марта в её последние минуты неумолимо притягивает взгляд толпы. Её силком усаживают в кресло, она пытается биться в руках полицейских, и им с трудом удаётся сохранить деланное безразличие на лицах. Пристав громким и хорошо поставленным голосом зачитывает приговор, и Марта успевает воскликнуть «Нет!». Этот протест не помогает: затягиваются ремни, защёлкиваются наручники, заплаканное осунувшееся и кажущееся таким молодым, но с глазами столетней старухи, лицо скрывается под полотняным мешком. Размеренными аккуратными движениями на голове Марты закрепляют мокрую губку — струйки воды мочат полотно, оставляют на нём тёмные следы, Марта судорожно дёргает головой — должно быть, вода ледяная, ведь никто не станет заботиться о комфорте смертника в его последние мгновения, — но ремни не пускают её. Рядом с ним судорожно выдыхает Сара. Пытаясь хоть на секунду отвлечься от отвратительного, тошнотворного зрелища, Джон переводит взгляд на Ласло. Тот сосредоточен, прям, как струна, его тёмные глаза не мигая смотрят на женщину на электрическом стуле. Марта не может больше видеть его — мир от неё заслонила грязно-белая полотняная стена, — но Крайцлер наверняка хочет, чтобы она почувствовала его рядом, его поддержку. Чтобы знала, что он выполнит своё обещание, если только сможет. В этом весь Крайцлер: он не отступает, если считает, что борется за правду и справедливость. Лишь однажды его собственная непоправимая трагедия сбила его с выбранного пути, но теперь Мэри мертва, и сердце Ласло покоится в могиле вместе с ней… теперь его едва ли что-то остановит. Джон снова вспоминает слова друга по поводу Сары. Наверняка, если они возьмутся за это более чем странное дело, им всем будет грозить опасность не меньшая, чем когда они сражались с Джоном Бичемом за жизни уличных мальчишек. Если они с Ласло оставят Сару за пределами расследования, утаят от неё что-то, предоставив ей снова заниматься глупостями вроде столового серебра, украденного слугами, Сара будет в безопасности. Неведение значит безопасность. Тогда они должны будут сделать так, чтобы Сара не виделась и с Айзексонами, ведь без братьев-детективов им не справиться, а Люциус очень уважает Сару и боится её не меньше, он едва ли сможет долго скрывать, чем это они занимаются… Сара им этого никогда не простит. Тогда-то Джон точно потеряет её, вернее, чем и после десятка отвергнутых предложений. К этому он не готов. Обидеть её, предать — а она воспримет это как предательство, ни больше, ни меньше, — унизить он не может. Лучше уж он собственной грудью заслонит её от пули или ножа. Тюремный священник зачитывает несколько строк из молитвы и просит присутствующих и Господа простить грешницу, что вот-вот отправится в лучший мир. Джон знает, как это будет происходить, и тошнота подкатывает к горлу; он видел не одну казнь, но эту считает самой бессмысленной, самой жестокой. Когда опускают рубильник, по залу расплывается отвратительный запах жареного мяса и палёных волос. Немногочисленные дамы опускают глаза, прижимают к лицу кружевные надушенные платочки; тонкие ароматы их духов примешиваются к смраду, делая его ещё невыносимее. Мужчины просто и откровенно морщат носы — им это можно, им ни к чему скрывать своё отношение к происходящему. Электрический ток, проходящий сквозь исхудавшее тело, заставляет Марту выгибаться и дрожать, не спасают и прочные ремни. Не в силах отвести взгляд, Джон знает, что несчастная уже не чувствует боли, не чувствует ничего, она уже не в этом мире. Пальцы Сары неожиданно смыкаются у него на запястье, сжимают до боли; нет больше нерешительности, которую она испытывала по дороге сюда, она хватается за него как за последнее спасение на этой земле. Он знает, что так оно и есть, и она знает тоже. Свободной рукой Джон тянется к ней, накрывает ледяную ладонь, поглаживает помертвелые пальцы. Наслаждается этим сквозь немыслимый ужас происходящего, всего несколько мгновений, прежде чем повернуться к Саре. Она смотрит прямо на него. В глазах её стоят слёзы, больше, чем может иссушить праведный гнев, которым она пылает изнутри. — Скажи, что мы сделаем это. Скажи. — В полной тишине переполненного зала её голос кажется слишком громким, но им обоим на это плевать. — Мы должны найти дитя и восстановить доброе имя Марты. И Джон только кивает. Потому что это то, чего он сам желает.

***

Виолетта звонко, словно колокольчик, смеётся, помешивая сахар в чае, качает головой, смотрит хитро и загадочно. Яркая и нежная, словно тепличная роза, не знающая настоящей жизни; под стеклянным колпаком у своего крёстного-покровителя — имя Хёрста внушает уважение и страх, где бы в Нью-Йорке ни было произнесено, а его богатство, кажется, ещё никому не удалось сосчитать. О чём, кстати, мистер Хёрст не устаёт напоминать Джону при каждой встрече, как и о том, что после его смерти всё состояние почти наверняка отойдёт Виолетте — других наследников Хёрст не нажил. Крайцлер считает, что за этой заботой кроется какая-то пикантная и весьма неприятная тайна, и что Джону стоило бы её узнать, прежде чем жениться, но ему, в сущности, это не интересно. Как и предполагаемое наследство Виолетты. Он уверен, что того, что оставила ему бабушка, да ещё того, что он заработает своим пером и острым словом, с лихвой хватит на жизнь. С Виолеттой Джону легко. Исчезает ощущение того, что он шагает по минному полю, рискуя вот-вот сделать неосторожное движение и подорваться. Она не искушена в жизни, может быть, глуповата или же просто притворяется таковой, уверенная, что её бесконечные вопросы, милые и наивные ремарки и ужимки порадуют Джона. Джон улыбается ей снисходительно — здесь, с ней, ему это позволено. Здесь он может снова играть роль великодушного всезнающего рыцаря, ту роль, к которой его готовили всю жизнь. С Виолеттой Джона ждёт размеренная, простая жизнь, он знает наперёд многие события, которые произойдут в их семье, если только не вмешается злой рок. И это, как ни странно, приводит его в отчаяние. Ещё несколько месяцев назад он предполагал, что его жизнь пойдёт совершенно по-другому, а теперь бурный непредсказуемый водоворот вдруг сменился штилем, которому конца и края не видать. Виолетта строит планы. Дети, виллы, летние поездки в Европу. Джону остаётся лишь кивать, хотя его мысли очень далеки от тех идиллических картин, которые рисует его невеста. Он думает о похищенном ребёнке, о страшной кукле, об убитой горем госпоже Линарес… и мысли его неизбежно возвращаются к Саре. Совершенно неуместно. В конце концов, он что-то отвечает невпопад, и Виолетта замечает это. Поток мечтаний иссякает мгновенно, она подносит к губам чашку, строго глядя поверх расписного фарфора на Джона. — Что-то случилось? — Нет… Нет. Просто… я ввязался во что-то вроде журналистского расследования. Вот и всё. — Это не опасно? — испуганно спрашивает она. Пожалуй, испуг слишком уж наигран. — Вовсе нет. — Он не испытывает той уверенности, которая звучит в его голосе. Почти наверняка то, во что он ввязался ради справедливости и ради Сары очень опасно. — Но это редакционное задание и… Виолетта передёргивает плечами, не даёт ему договорить. — «Таймс» всегда печатает такие жуткие вещи. — Можно подумать, она их читает. — Знаешь, меня всегда коробит, когда кто-то из моих знакомых говорит, что видел твоё имя под статьёй о каком-нибудь жутком убийстве или я сама его вижу, — вот как, выходит, читает, — и представляю, что тебе пришлось тащиться к этим отвратительным людям, в тюрьму или в лечебницу, чтобы всё узнать подробнее… Мне это невыносимо. — Она робко касается его руки, но тут же отдёргивает руку. — Стоит только подумать, что, когда мы поженимся, ты будешь уходить из нашего дома в ночь, чтобы отправиться в какой-нибудь страшный район, у меня мурашки по коже бегут! Представляешь, как я буду волноваться?! Джон ловит её руку и подносит её к губам. Галантный жест извинения за то, за что своей вины он не чувствует и не будет чувствовать никогда. Но так полагается, и он чётко исполняет ритуалы. — Ты привыкнешь. К тому же, не так уж там и опасно, ведь я почти всегда появляюсь на месте преступления с полицией. И, как правило, преступника и след простыл к тому моменту, и никого, кроме несчастной жертвы, там нет. — Ох, Джон! — Она вырывает руку из его пальцев, притворно зажимает уши на мгновение. — Если ты будешь рассказывать мне в красках об этом, я разозлюсь! Он тихо смеётся. На миг на лице Виолетты отражается негодование, оно заставляет хорошенькое кукольное личико ожить. — Хорошо, не буду, клянусь. — Почему бы тебе не перейти в газету моего крёстного? Он готов отдать тебе лучшее место. — Мистер Хёрст очень великодушен и добр, но я, пожалуй, останусь на своей работе, пока меня там согласны терпеть. Не хочу зависеть от твоего крёстного больше, чем придётся. — Чем придётся? — Виолетта хмурится, не понимая, о чём он говорит. Ему не хочется объяснять. Она всё равно не поймёт, она полагает, что её крёстный просто желает Джону и ей блага. На счёт неё — вполне вероятно, но Джона он просто хочет прибрать к рукам, сделать абсолютно зависимым от него. Мистер Хёрст ему не нравится, но с ним приходится мириться ради Виолетты, и ничего уж тут не попишешь. Но, если в своём доме Джон готов его терпеть, то работать под его началом не желает. Но Виолетте этого не объяснишь, она оскорбится за Хёртса и за себя, стоит только начать. От расспросов невесты Джона спасает явление официанта: тот почтительно докладывает, что мистера Джона Мура просят к телефону. Сердце в груди делает сальто, дурное предчувствие подступает к горлу тошнотворным комом. Кому и зачем понадобилось искать его у Дэла во время чаепития? Но на том конце телефонного провода всего лишь Сара. Взволнованная, нетерпеливая, но всё та же Сара Говард, и Джон выдыхает свободно. Она просит его встретиться с нею у магазина игрушек, у неё есть какая-то зацепка. Это не может ждать, настаивает она, да и Джон сам откладывать это не намерен. Нужно лишь попрощаться с Виолеттой. Дай мне четверть часа, говорит он. Я понимаю, отвечает Сара, я жду. Незамысловатое объяснение замирает на устах у Джона, когда он возвращается к невесте. Виолетта настороженная, подтянутая, совершенно переменившаяся. — Это она? Мисс Сара Говард? — безошибочно спрашивает она. Скрывать бессмысленно, да и что скрывать? Ничего преступного или неправильного в Сарином звонке нет, никакого предательства. В сути их разговора, по крайней мере. — Да. — Отрицать бессмысленно, и Джон не видит в этом нужды. — Мне нужно тебя оставить. Виолетта глядит на него снизу вверх. Взгляд какой-то жалкий, затравленный. Она ничего не знает о предложении Джона Саре, она не может знать, никто не знает. Вероятно, женщины обладают особенным чутьём, позволяющим им угадать соперницу на расстоянии, по отзвуку голоса, по шлейфу аромата духов, по мелькнувшему силуэту. По лицу жениха, только что говорившего с нею по телефону. Что он упустил, чем себя выдал? Взглядом, жестом? Джон мысленно одёргивает себя: не выдал. Нечего выдавать. Его чувства упрятаны глубоко, он больше к ним не вернётся, и Виолетте бояться нечего, пусть и, главным образом, благодаря Саре. — Это… из-за неё? Это расследование, о котором ты говорил? Это ради неё ты ввязался в это дело? — Это моя работа, Виолетта. Редакция ждёт от меня репортажей, а Сара Говард и её детективное агентство может мне их дать. Только и всего. К тому же, мы дружим, не забывай. Но тебе, — он наклоняется к ней и запечатлевает на её щеке лёгкий поцелуй, — опасаться совершенно нечего. Он опаздывает на десять минут. Спрыгивая с подножки кэба ещё до полной его остановки, Джон замечает у универмага Сару. Завидев его, она демонстративно вынимает из кармана часы и долго — слишком долго — вглядывается в циферблат. Она захлопывает крышку часов только тогда, когда Джон подходит к ней и небрежно здоровается. В руках у Сары изуродованная чьей-то злой, жестокой рукой кукла. Всё, что осталось в напоминание о ребёнке несчастным родителям. А крошечная дочь Линаресов из богатого и надежного особняка исчезла точно так же бесследно, как и безымянное дитя Марты Набб. Когда госпожа Линарес обратилась к Саре в детективное агентство, Сара во мгновение ока ухватилась за это дело, но когда она поняла, что это второй похищенный младенец за столь короткое время… Джон отводит взгляд от кошмарной игрушки; он не уверен, что уснёт сегодня ночью, но Сара не кажется столь впечатлённой. На лице её застыли решимость и почти угрожающая уверенность в собственных силах. Теперь её не остановить. Оставленная преступником в колыбели кукла приводит их в самый лучший универмаг игрушек в городе. Огромный и богато украшенный зал, заполненный самыми великолепными игрушками, кишит детьми и их родителями, но никто не обращает внимания на них и их зловещий груз. Впрочем, Сара Говард и Джон Скайлер Мур в любом универмаге Нью-Йорка являются персонами заметными, особенно же там, где хозяйничает их старинный друг. Лесли Максвелл спешит к ним, получив, вероятно, известие от одного из своих служащих. Жмёт руку Джону и Саре тоже — чуть замешкавшись, окидывает фигуру Сары быстрым пытливым взглядом; Джон закатывает глаза, полагая, что сейчас Лесли прикидывает, не пропустил ли он какую-нибудь новость в газете — например, о помолвке — не прослушал ли какую-то сплетню. Лишь через несколько мгновений он замечает в руках Сары игрушку, присматривается к грубо разрисованному кукольному личику, хмурится. — Кто испортил эту замечательную игрушку? — Это не ребёнок, если вы об этом, Лесли, — говорит Джон. Лесли хмурится ещё сильнее. — Тем хуже. Что случилось? — Вот. — Сара бесцеремонно раздирает уже распущенное по шву кукольное платьице, оголяя спинку игрушки и слова и цифры, нанесённые фиолетовыми чернилами. — Я слышала, что этих кукол слишком мало и они слишком дорогие. И что вы на каждую куклу ведёте учёт и записываете покупателей в специальный журнал. — Да, мисс Говард, — непонимающе отвечает он. — Так было заведено ещё моим отцом, не мне это менять. Но, признаться, вы первые, кто поинтересовался этими записями. Я всегда думал, что с этим журналом мы делаем бесполезную работу, сохраняя традицию лишь в память об отце. Могу я спросить, что же случилось? Сара открывает рот, чтобы ответить, но Джон опережает её: — Кукла была найдена на месте преступления. Если мы узнаем, кто купил её, то, возможно, быстро найдём преступника. А от этого, Лесли, зависит жизнь ребёнка. Может быть, даже не одного. Он чувствует на себе взгляд Сары и не может быть уверен, что она не осуждает его. Может быть, она хотела сохранить суть их расследования в тайне? Но Джон знает, что на Лесли можно положиться: он впечатлителен, но не болтлив. И эта впечатлительность сыграет им на руку, развяжет Лесли язык, заставит его быть откровенным. И Джон не ошибается. Уже в следующий миг Лесли жестом подзывает к себе молоденького мальчишку-служащего и быстро отдаёт какой-то приказ. Через несколько минут увесистая книга оказывается у них в руках, и Сара, чуть помедлив, нерешительно открывает её. Эта кукла, эта книга — подсказки, можно сказать, настоящие отмычки, способные раскрыть главную тайну, навести на след маленькой Аны Линарес; если всё сложится удачно, им останется только следовать по чёткому следу преступника. Сара открывает нужную страницу, Джон заглядывает ей через плечо, не в силах сдерживать любопытство, даже Лесли глядит в книгу так, словно видит её впервые. Мог ли он подумать, что славная, но бессмысленная традиция, всего лишь дань прошлому, жест уважения по отношению к его отцу будет способна спасти чью-то жизнь и наказать истинное зло? Джон затаивает дыхание, сердце бьётся где-то в горле… и рывком падает, когда с уст Сары срывается приглушённое совершенно не дамское ругательство. Лесли, вероятно помнивший Сару Говард лишь в воздушных бальных платьях, в жемчугах и бриллиантах, изумлённо вскидывает брови. Джон ухмыляется, но это сродни истерике на идущем ко дну корабле или в несущемся под откос поезде — трагедия неизбежна, и впору рыдать и проклинать небо, но из горла рвётся бессмысленный, безумный смех. Джону требуется пауза в одно мгновение, прежде чем он опускает взгляд в книгу. Ему и самому хочется выругаться при виде лаконичных и обезличенных «Э.Х.» в графе «Покупатель». Сколько людей с подобными инициалами живёт в Нью-Йорке, даже если предположить, что они подлинные. На то, чтобы отыскать похитителя, уйдут годы, если это вообще им удастся. Ещё несколько мгновений назад Джон был уверен, что они сделают это с лёгкостью, а теперь сомневается, что такое возможно. — Чёрт! Чёртова…- Сара осекается, бросает быстрый взгляд на Лесли и хмурится. — Ваши служащие не смогут вспомнить и описать человека, купившего эту куклу? Надежда в ней всё ещё не угасает, и Джону стоило бы брать пример с неё… Но что-то мешает. Лесли на миг задумывается, но Джону думается, что лишь из вежливости. Он уверен, что на самом деле у Лесли уже готов ответ. Ответ, который им совершенно не понравится, не оставит и малейшей надежды. — При всём уважении, мисс Говард, оборот у нас такой, что едва ли мои служащие могут запомнить каждую игрушку и каждого клиента. Даже такую игрушку, как эта. Тем более… — он бросает многозначительный взгляд на жутко изменившееся кукольное личико, — я не думаю, что кто-то легко бы узнал эту куклу после того, что с ней сделали. И это было очень давно. Сара крепко прижимает игрушку к себе — словно маленькая девочка в страхе, что куклу отберут. Джон полагает, что она и впрямь боится лишиться этой куклы, упустить её, ведь это такая важная улика. Единственная улика, которая у них есть. Без неё останутся лишь глупые, безликие, бессмысленные инициалы, может быть, несуществующие, не принадлежащие ни одному человеку на земле. Джон, удивлённый словами Лесли, бросает взгляд на страницу: в самом деле, игрушка была куплена около года назад. Но разум его цепляется за следующую графу в разлинованной тетради, и он едва сдерживает крик радости, когда Сара произносит: — Ладно. Мы продолжим поиски… Она не успевает договорить: жуткий, наполненный страхом и отвращением крик разрезает уют магазина, перекрывает, душит весёлый и беззаботный гомон взрослых и детей. Лесли замирает, встревожившись. Джон ловит взгляд Сары, и они вместе бросаются туда, откуда всё льётся и льётся крик. У витрины с куклами, похожими на ту, что в руках у Сары, как близнецы, находят девчушку: лет десять-одиннадцать, светлое платье в кружевах и рюшах, светлые волосы, прихваченные розовой лентой. Она в окружении таких же кукол в светлых нарядных платьицах, и одна из них лежит у её ног, отброшенная в отвращении; лицо девочки искажено ужасом, рот распахнут в животном, нутряном крике. Джон хватает её за плечи, отворачивает от так испугавшей её игрушки; сквозь встревоженную толпу уже проталкиваются солидный мужчина в пенсне и худая женщина, тащащая за собой мальчишку несколькими годами младше девочки — родители, должно быть. За своей спиной Джон слышит испуганный вздох Сары; она молчит, словно бесстрашная и стойкая девица-детектив на некоторое время уступила место просто девушке, которую всё ещё легко напугать. Движимый беспокойством и любопытством, он скорее передаёт девочку на попечение родителей и поворачивается к Саре. К кукле. У куклы странно чёрное личико, ещё более жуткое, чем у той, которую Сара всё ещё прижимает к груди. Прижимает странно крепко, словно щит. Остановившимся взглядом она смотрит на куклу, забыв о многочисленных зрителях, о Джоне, казалось бы, даже о своей главной задаче. Вздрагивает, когда Джон дотрагивается до её плеча. С чего бы ей вздрагивать? Он наклоняется ближе и тогда ощущает слабый сладковатый запах, исходящий от куклы. Он узнаёт его не сразу, но в глубине его нутра этот запах рождает первобытный инстинкт, гонящий его прочь, зовущий спасаться, тревожный. Тление, вспоминает он. — Это не кукла, — в ужасе одновременно произносят они с Сарой. Они шокированы настолько, что ни у одного из них не хватает сил на гнев или злость. Что-то более чудовищное и представить сложно. — Джон, — Сара приходит в себя первая, — позвони Айзексонам. Они нам нужны. И Ласло… доктору Крайцлеру тоже позвони, пожалуйста. Скажи… скажи ему, что мы нашли девочку Марты Набб. Джон сглатывает ком в горле. Ему хочется прекратить эти страшные поиски — он не хочет встретиться с существом, которое сделало это, он не готов к тому, что ждёт их в конце этого длинного и, вероятно, кровавого пути. В то же время, ему хочется найти и растерзать голыми руками чудовище, убивающее младенцев. А больше всего ему хочется оградить Сару от всего этого кошмара, к которому она сама упорно стремится. Джон вспоминает, что то же самое чувство он испытывал во время расследования дела Бичема. Но, понимает он, сейчас всё куда серьёзнее. Бичем скрывался, он стал тенью, таящейся в нью-йоркской ночи; «Э.Х.», кем бы он или она ни были, не постеснялось скрыть труп ребёнка среди игрушек в переполненном магазине. Сара кусает губы, как делает это всегда, когда задумывается; на лице её то и дело мелькает гримаса отвращения, но она старается не отводить взгляд от мёртвой малышки. И тут сквозь морок гнева, страха и растерянности, словно молния, в разуме Джона мелькает одно-единственное воспоминание. — Адрес, Сара! Там был адрес!

***

Прийти на Хадсон-стрит под покровом ночи было ужасной идеей. Ужасно глупой идеей. Взять с собой Сару было идеей ещё худшей, совершенно нелепой. Джон понимает, что, не сделай он этого, Сара отправилась бы сама и уж наверняка попала бы в беду, из которой не выручил бы её даже верный «дерринджер»: Хадсон-стрит в том числе территория Гудзонских Пыльников, банды жестокой, безумной, ревностно охраняющей свои владения от любых чужаков. Чужаки вроде Джона и Сары — из другого, лучшего мира, богатые и холёные — лучшая добыча для них. — Пропади всё пропадом! — ругается Джон сквозь зубы, пробираясь мимо какой-то горы трухлявых досок и мусора, стараясь одновременно не выпустить из виду Сару, не порвать и не перепачкать пальто и обозреть окрестности. Он не может отделаться от ощущения, что за ними беспрестанно кто-то следит. Это почти наверняка так. — Мы пришли. — Сара вынимает потайной фонарь и всего на миг освещает фасад дома. Джону и думать не хочется о том, как ярко был виден этот луч в темноте. — Сара, это погубит нас! — Тише, Джон! Твои вопли погубят нас, а вовсе не свет. Как, по-твоему, я должна была увидеть номер дома? На проржавевшей табличке ещё не до конца стёрся номер. «247», тот самый, который они и искали. С уст Сары срывается разочарованный стон, Джон готов вторить ему: окна и двери дома заколочены, штукатурка облетела хлопьями, в крыше зияют дыры. Здесь они не могут найти никого, кроме крыс, ничего, кроме старого хлама. И, возможно, больших проблем. Откуда-то слева, из проулка, доносятся шаги. Насколько Джон может судить, человек пять или шесть, наверняка не с добрыми намерениями, даже если это не Пыльники. Голоса, вторящие шагам, звучат ещё более угрожающе: найти! кто здесь? ребята, смотрите в оба. Краем уха Джон слышит, как Сара взводит курок пистолета, раздражение шевелится в его душе. — Это не поможет! — как можно тише говорит он, хватая Сару за руку и таща её к какой-то нише между домов. Несколько мгновений она сопротивляется — Сара Говард не терпит отступлений, особенно без борьбы, — но Джону в конце концов удаётся совладать с нею. В нише тесно, спина Сары прижимается к его груди, Джон кладёт руки на плечи Сары, словно пытаясь её защитить. Мысленно ругает себя за то, что снова — до сих пор! — не обзавёлся собственным оружием. На какие-то мгновения Джон теряется в этих ощущениях, всё отступает: опасность, беспокойство, страх. Он готов простоять в этой нише с Сарой вечность, плевать на Пыльников, на расследование, на Ану Линарес. Если это всё, что остаётся ему… он позволяет себе насладиться этой словно украденной у судьбы близостью Сары. Но в конце концов во внешнем мире, за пределами этого кокона из осыпающихся кирпичных стен всё стихает. Сара резко выдыхает — во вздохе её явственно ощущается облегчение, поводит плечами; она не сбрасывает руки Джона, но он тотчас сам отнимает их. Опасности миновала, и они должны вернуться к своим привычным ролям, забыть об инстинктах и надеть свои обычные маски. Сара смотрит на Джона искоса, словно боится прямо посмотреть ему в лицо. Она первая отваживается нарушить напряжённую тишину. — Кажется, ушли, — хотя это и так понятно. — Надо выбираться отсюда. Здесь мы ответов не найдём, Сара. — Боюсь, это был наш единственный шанс. Как нам узнать, кто здесь жил? И когда? Тот… тот человек мог просто написать этот адрес, потому что знал его. Или потому, что знал, что в этом доме никто не живёт. Она всё больше падает духом. — Это может быть, — соглашается Джон. Втайне он думает, что это и есть самый вероятный вариант, но ему не хочется, чтобы всё закончилось вот так. — Но мы можем попробовать узнать что-нибудь об этом доме и его жильцах. Идём. Заведение Сайруса в этот час переполнено, публика самая отвратительная. На них смотрят косо, неприязненно. Таким, как он или Сара, здесь не место, таким, как они, здесь находиться опасно — хуже только быть фараоном, забредшим в этот район в одиночку на ночь глядя. Но Джон надеется, что протекция Сайруса станет для них каким-никаким щитом; в самом деле, когда они подходят к стойке и запросто здороваются с ним, кажется, колючие взгляды перестают преследовать их. — Вам здесь не место, мистер Мур, а мисс Саре и подавно, — с привычной своей прямотой заявляет Сайрус, выставляя для них два стакана. — Мы здесь по делу, Сайрус, — говорит он. — Тем хуже, мисс Говард. Сидра? — Виски, — отвечает она. Широкое лицо его на миг изумлённо вытягивается, но он достаточно хорошо знает Сару, чтобы не удивляться слишком сильно. Он извлекает из-под барной стойки графин и наливает им по бокалу виски. Даже на вид это виски лучше того пойла, что плещется в стаканах у большинства из присутствующих. — Что за дело? Может быть, я смогу вам помочь? — после некоторого размышления спрашивает Сайрус. — Мы на это надеялись. — Хадсон-стрит, 247, — говорит Сара. — Знаешь, что это за дом? Сайрус хмурится, переводит недоверчивый взгляд с Сары на Джона и обратно. — Во что это вы ввязались, а? — тихо спрашивает он. Его слова тонут в гуле голосов, от этого звучат ещё более зловеще. — Мы расследуем похищение ребёнка. — Джон знает, что Сайрусу можно доверять, хоть он больше и не в их команде. — Человек, который, возможно, похитил его, оставил только одно: адрес. Ты знаешь, что это за дом? — повторяет он вопрос Сары. — Кому принадлежит? — Хадсон-стрит — территория Пыльников, но это вы, наверное, и без меня знаете. — Сайрус внешне невозмутим, протирает бокалы, но время от времени бросает настороженные взгляды на своих посетителей. — А дом принадлежит Гу-Гу Ноксу. Ночлежка в нём, вроде, была, и очень дурная слава ходила об этом месте. И не стала лучше, когда дом сгорел. — Ты знаешь этого Гу-Гу? Сможешь устроить нам встречу? — Помилуйте, мистер Мур! Знать-то я их знаю, они здесь бывают почитай каждую ночь. Да и вон некоторые из них — Динь-Дон, к примеру. — Он едва заметно кивает в сторону одного из уже мертвецки пьяных мужчин в щегольских котелках и жилетах, расшитых, но грязных, затасканных. — Второй человек среди Пыльников, после Гу-Гу. Но я бы не советовал вам искать знакомства с Гу-Гу, ни вам, ни кому-нибудь ещё. Уж слишком они… — Отпетые? — подсказывает Сара. — Именно так, мисс Говард. — Но как ты думаешь, — продолжает настаивать Джон, — они способны, например, украсть ребёнка из богатого дома, чтобы после получить выкуп? Сайрус раздумывает несколько мгновений, потом словно неохотно отвечает: — Я вам скажу так, мистер Мур: мало есть на свете отвратительных вещей, на которые не способны Пыльники. Особенно под «марафетом». Украсть ребёнка? Почему нет? И всё же, всё же… Не ввязывались бы вы в это, мистер Мур, мисс Говард. Если в этом деле замешаны Пыльники и сам Гу-Гу, хорошего не будет ничего. Ни несчастному ребёночку, ни вам. Никому, кто станет докучать Пыльникам. Гавань смердит невыносимо, как и всегда, и в этой вони нельзя различить ту, что испускают останки двух бренных тел. Зрелище и впрямь отвратительное: обрубки, не больше, даже телами это назвать язык не поворачивается. Джон с сочувствием кивает братьям Айзексонам, заприметившим его, — им по долгу службы приходится сталкиваться с такой мерзостью всё чаще и чаще. Он коротко прижимает палец к губам, призывая Маркуса молчать, не выдавать его; в толпе репортёров, слетевшихся на кровь и смерть, словно жирные мухи, его узнают и коротко здороваются, кивая, но Джон держится позади, прячась от Бёрнса – и что здесь делает отставной комиссар? — за их спинами. О происшествии он после напишет несколько коротких, но броских строк со слов Маркуса и Люциуса, а здесь он по совершенно другим делам. Ни у кого ни здесь, в гавани, ни в Полицейском Управлении, ни в редакции «Нью-Йорк Таймс» нет сомнений, что этот кошмар — дело рук Гу-Гу Нокса и его банды. Бёрнс усердно пускает пыль в глаза журналистам, Джон слышит имя своего будущего свояка, слетевшее с уст экс-комиссара, и гадает, какие отношения связывают Бёрнса и Хёрста. Полиция будет пыжиться, но почти наверняка это дело ляжет на какую-нибудь дальнюю пыльную полку нераскрытым — едва ли у кого-нибудь в Управлении возникнет желание связываться с головорезами Гу-Гу ради двух безымянных трупов, бывших при жизни почти наверняка такими же мерзавцами, что и Пыльники; будь здесь Теодор, ещё можно было бы на что-то надеяться, теперь же… Джон знает, что Гу-Гу или хотя бы кто-то из его ребят непременно крутится поблизости: они любят наблюдать за той шумихой, которую создали, любят видеть озадаченные и растерянные лица фараонов, любят слышать, как те блеют что-то нелепое в ответ на каверзные вопросы журналистов. Ему нужен Гу-Гу, и лучшей возможности встретиться с ним может не случиться. Предостережения Сайруса всё ещё звучат в ушах Джона, и почти наверняка его путешествие в гавань можно назвать полным безумием, но это, быть может, единственная возможность узнать, куда делся ребёнок Линаресов. Больше им хвататься не за что. Если они упустят эту ниточку, даже не попытавшись узнать, куда она ведёт, расследование может зайти в абсолютный тупик, и Ана Линарес станет просто ещё одним ребёнком, бесследно исчезнувшим в Нью-Йорке. Он замечает знакомое лицо, так удачно мелькнувшее в толпе оборванцев — одутловатое, осунувшееся, небритое, а когда-то он был лицом одного из лучших клубов города; вернее, первым и чаще последним лицом, которое видели посетители. Вышибала Джек тоже признаёт Джона, улыбается — улыбка у него теперь щербатая. За что его вышвырнули? Джон давно уже не бывал в том клубе. — Старина Джек! — восклицает он, подходя. — Мистер Мур, чегой-то вас занесло в такой райончик? Не для джентльменов местечко. И день неподходящий. — Работа, Джек. Сам видишь… — Джон кивает на группку репортёров. — Как думаешь… Гу-Гу? — Полагаю, его рук. Но ведь и вы так думаете, да, сэр? И вам ведь не нужно о том спрашивать у самого Гу-Гу? Джон улыбается. Позванивает монетами в кармане — глаза Джека жадно и голодно сверкают, словно у волка за решёткой. За несколько звонких монет от него можно получить не только добрый совет. — Мне нужно потолковать с Гу-Гу Ноксом. Не об этом, — добавляет Джон, как будто это имеет значение. — Ты сможешь это устроить? Монеты перекочёвывают из руки Джона в грязную руку Джека, и тот удаляется. Он мог бы сбежать или отправиться в ближайший дрянной бар, позабыв о просьбе Джона, но Джек славный парень, и невзгоды его не испортили. Он возвращается и, глядя с укоризной, указывает на ближайший к ним проулок. Джон благодарит судьбу за то, что Сара запаздывает — может быть, мальчишка-посыльный, которого Джон отправил с запиской, оказался слишком медлительным или задержался в лавочке кондитера — или попросту не нашла его в этом бедламе. Она будет злиться и возмущаться, когда узнает, что Джон провернул всё без нее, разобидится и будет дуться, но здесь не место для дамы. Даже для Сары. Пусть ей не внове рыскать по трущобам в поисках ответов, и она совсем не боится… Джон боится за неё. Он сможет стерпеть крики и обиду, не стерпит лишь, если с нею что-то случится. Их четверо — ближних к нему, а за их спинами маячит ещё несколько человек. В котелках и жилетах, этакие щёголи, поигрывают ножами. У Гу-Гу Нокса — он ближе всех — улыбочка преотвратительная. Джон набирает воздуха в грудь. Нельзя показывать им, что боишься, как своре бешеных собак; страх они чуют, страхом они питаются, страх раззадоривает их. Поэтому он улыбается — примирительно, словно проситель. Он и есть проситель, как бы унизительно это ни было. — Чего это тебе здесь надо, красавчик? — обманчиво мирным тоном осведомляется Гу-Гу. — Не для фараонов ты, часом, вынюхиваешь? — Вовсе нет. — Гу-Гу не прельстится, как Джек, несколькими монетами. Ему важно уважение, словно бы Джон Скайлер Мур и главарь Гудзонских Пыльников равны. — Есть у меня к тебе вопрос. Проулок оглашается хохотом, вырвавшимся из, пожалуй, доброго десятка глоток. Если бы Джон был способен сейчас смеяться, он бы рассмеялся тоже; посмеялся бы над собственной глупостью. Только полный идиот сунется в логово бандитов, не имея в кармане даже захудалого ножичка. — В самом деле?! Думаешь, ты можешь задавать здесь вопросы?! — Тон Гу-Гу становится угрожающим. Джон смотрит прямо ему в глаза. Нельзя дрогнуть. Если он попятится хоть на дюйм, судьба его будет решена. — Хадсон-стрит, 247 — это ведь твои владения? Мне нужна информация о жильцах. Вернее, об одном жильце. Может быть, женщине. Глаза Гу-Гу во мгновение ока наливаются кровью. Он бросается к Джону со скоростью змеи, и вот уже кожу Джона у самого горла, у пульсирующей жилки холодит стальное лезвие. — Почему я должен отвечать тебе, а, щегол? — шипит Гу-Гу, чуть сильнее вжимая нож в кожу. Ещё одно движение руки — и покажется кровь. — Я пришёл к тебе с миром. — Мне плевать! Я тебе что, мальчишка, по первому свисту таких, как ты, отчитываться о своих делах? Чувствуешь? Я могу раскроить тебя так, что мать родная никогда не узнает. Видел тех двоих? Ребята разозлили меня и вполовину не так, как ты. Джон сглатывает. Теперь он уже не надеется получить ответ на свой вопрос — убраться бы живым отсюда. — Может быть, ты ответишь, чтобы не остаться евнухом? От этого голоса — звонкого, уверенного, яростного — сердце Джона холодеет. Нашла. Мысль о том, что вновь он предстаёт перед Сарой не в самом приглядном свете, бьётся где-то в глубине сознания, на первый же план выходит дикий первобытный страх, что молодчики Гу-Гу могут что-то сделать с Сарой так же легко, как если бы она была простой уличной девкой, а он не сможет сделать ничего, чтобы защитить её. Джон скашивает глаза: в вытянутой руке Сара держит не крошечный «дерринджер», а уже знакомый ему внушительный «кольт». — Отпусти-ка его. — Выстрелишь, детка? — Улыбается Гу-Гу. — А ты поболтай ещё, и тогда узнаем. Всё же есть что-то в облике Сары — такой маленькой, аккуратной, спокойной — что-то, что заставляет отступать и головорезов. Гу-Гу отступает, прячет нож. Пыльники что-то ворчат, вполголоса грозятся, но никто не пытается им навредить. Сара подходит к Джону, окидывает его внимательным взглядом, а он прячет глаза, одёргивая смятый жилет. Пора бы ему тоже обзавестись пистолетом, чтобы больше не попадать в такие затруднительные положения. — Хадсон-стрит? — переспрашивает Нокс. — Мне сложно вспомнить — у меня много недвижимости и других дел, — но я, кажется, что-то припоминаю. Обычная ночлежка, приносящая доход слишком маленький, чтобы я пожалел о ней, когда она сгорела. — Что скажешь о жильцах? — Дуло Сариного пистолета всё ещё смотрит в пах Гу-Гу. — Шлюхи и сутенёры, иногда воры и аферисты. Имён не спрашивал даже тот, кто собирал с них плату. Что-то ещё, мисс? — с издёвкой спрашивает он. Сара только качает головой. Гу-Гу издевательски подмигивает Джону, чуть приподнимает свой котелок перед Сарой и ретируется. Его банда следует за ним, переругиваясь и посмеиваясь. В проулке Сара и Джон остаются одни. Джон замечает, что рука Сары дрожит, когда она опускает пистолет. Круто поворачивается к нему и почти кричит: — Почему ты не дождался меня?! Ты… ты снова попал в переделку! — Волнение слишком явное, и Сара смущается, стушёвывается. — И вообще, это ведь моё расследование! Слава Богу, мальчишка принёс твою записку достаточно быстро, чтобы… Он ловит её дрожащую руку за запястье, аккуратно вынимает из пальцев «кольт». — Я не хотел, чтобы ты здесь показывалась… но всё же несказанно рад, что ты пришла. Ты просто мой ангел-хранитель, Сара Говард. Мне жаль, что почти ничего не удалось узнать. — Дурак… — ворчит она. — Думаю, мне нужно обзавестись пистолетом. «Кольт» подойдёт. Научишь меня стрелять?

***

— Это очень глупая идея! Что это взбрело вам в голову, Крайцлер? Да и Сара никогда не согласится. Ласло глядит хитрецом, на губах его играет заговорщическая улыбка. Джон злится: неспроста Крайцлер задумал всё это, даже если это всего лишь шутка для него; он слишком хорошо читает в человеческих душах, особенно в его душе и его сердце, чтобы не понимать, что всё это значит для него. Ласло не жесток, но сейчас шутки его отдают мальчишеской чёрствостью. С уст Джона уже готова сорваться резкая отповедь, но он сдерживается в последний момент: Крайцлер улыбается, ему по-настоящему весело сейчас, а улыбка стала такой редкой гостьей на его лице после гибели Мэри. Джон великодушен, он молчит. Его другу весело, и он позволяет ему веселиться, пусть даже за его счёт. Крайцлер выпускает в небо несколько колечек дыма и ухмыляется, косясь на него. — Позвольте мисс Говард самой решать. — Когда она пошлёт вас к чёрту, не говорите, что я вас не предупреждал. По знаку Ласло коляска уверенно катит по ночному Нью-Йорку прямиком к конторе Сары. Джон на все сто полагается на благоразумие своей подруги и уверен, что она откажется от глупого предложения Ласло, найдя для того благовидный предлог или даже без оного. Потому что Сара Говард — последний человек, которого стоит приглашать на маленькое неформальное торжество по поводу его помолвки. — В конце концов, это ведь так и называется — «мальчишник», — в последний раз пытается урезонить он Крайцлера, когда до дома, где сейчас Сара проводит почти всё своё время, остаются считанные мгновения. Но Крайцлер лишь хитро улыбается. Его не остановить, не переубедить, и Джон сдаётся на милость вдруг разыгравшегося мальчишества друга. — Это праздник для твоих друзей, Джон, которые хотят разделить с тобой радость этого дня, — наставительно поправляет его Ласло, выразительно подняв брови. — Что поделать, если ты настолько эксцентричен, что в друзьях у тебя не только лишь мужчины? — Ласло… — шипит он и отворачивается. Это выше его сил, ведь Крайцлер прекрасно знает, что значит для него Сара. Но говорить об этом неуместно, особенно в вечер, когда Джон празднует свою помолвку с совсем другой женщиной. Джон не смотрит на друга, но через несколько секунд поворачивается к Ласло, удивлённый и настороженный его молчанием. Он встречает сочувственный взгляд Крайцлера, не оставляющий сомнений в том, что Ласло прекрасно осведомлён о тех душевных бурях, которые терзают Джона. Он ведь не тот человек, который станет издеваться над любовью, не после того, что пережил сам, так что же на уме у Крайцлера? Он кладёт руку Джону на плечо и крепко сжимает его. Ласло будто хочет сказать что-то, но мгновения упущены, ведь Стиви останавливает коляску под самыми окнами офиса Сары. Если Ласло хочет отступиться от своей странной затеи и обратить всё в несмешную шутку, то сейчас самое время. Но Ласло никогда не шутил столь серьёзными вещами. Сунув в рот два пальца, Крайцлер издаёт переливчатую трель, изумляя Джона до глубины души. Стиви на козлах издаёт одобрительный смешок. Уже очень поздно, но за витражными стёклами теплится одинокий огонёк. Это может быть кто угодно, кроме Сары, кто-то из её девушек-сыщиков или даже сторож, как знать… но Ласло не то точно знал, что Сара сегодня работает допоздна, не то его вело удивительно точное предчувствие… Так или иначе, окно распахивается, и над подоконником возникает голова Сары. Она наклоняется слишком сильно, неосторожно… тело Джона мгновенно реагирует бессмысленным рывком — подхватить… Кажется, им удалось удивить Сару. Она недоумённо качает головой. — Что это вы тут делаете? — Достаёт из кармана часы, сверяется с циферблатом. — Почти полночь! Разве вы не должны быть в клубе, праздновать? — Её взгляд на мгновение останавливается на Джоне и вновь смещается на Крайцлера. — Хотя официального оглашения, насколько я понимаю, ещё не было… — В газетах ещё ничего не было, это правда, — глухо отвечает ей Джон. Меньше всего на свете ему хочется обсуждать свою помолвку — эту помолвку — с Сарой. — Мы уже были там! — бодро рапортует Ласло. — И нам наскучило такое времяпрепровождение. У меня появилась отличная идея, как мы могли бы сменить место и род празднования, и мы решили пригласить и вас тоже. — Вы решили? — Джон согласился со мной, — со смешком отвечает он. Джон лишь беспомощно разводит руками. — Боюсь, это всё не для меня. Мужские разговоры… — Я везу всех в такое место, которое точно вам понравится. Это не клуб, там не будет виски и мужских разговоров о женщинах и деньгах. Впрочем, на счёт виски не поручусь. Ну же, Сара! Разве вы не рады за Джона? — Что-то неуловимо меняется в его голосе, Сара не может этого не заметить, как замечает и Джон. Он говорит так с больными или преступниками, легко и словно бы бездумно, но под каждым его словом, под каждой сменой интонаций кроется глубокий смысл. — Не желаете разделить эту радость со всеми нами? Ласло Крайцлер умеет быть обезоруживающе обаятельным, когда хочет. И умеет ставить других в такие неудобные положения, что они оказываются полностью в его власти. Сара соглашается так быстро, несмотря на прежние попытки отказаться, что Джон не сомневается: она сделала это, чтобы Крайцлер, наконец, перестал болтать. То, что он говорил… вероятно, было неприятно Саре, или то, что он ещё только собирался сказать. От этих размышлений в душе Джона вновь вспыхивает мимолётная надежда, но он заставляет её погаснуть. Ей больше не место в его жизни. С Виолеттой он должен быть честным, может быть, тогда он перестанет казаться себе таким жалким. Окно захлопывается, следом гаснет огонёк. Ласло молчит, он кажется куда более серьёзным, чем прежде. Когда Сара спускается к ним, он хочет выйти и помочь ей сесть в экипаж, но Джон опережает его. Ладонь Сары на несколько мимолётных мгновений оказывается в его руке, он сдерживает себя, чтобы не задержать это прикосновение. Едва он усаживается в коляску вслед за Сарой, Стиви трогается с места. — Полагаю, тебя можно поздравить? Несмотря на то, что объявления о помолвке в газетах не было? Это странно, учитывая, что мистер Хёрст — родственник твоей невесты и владелец одной из двух крупнейших газет города. — Как и любую сенсацию, он приберегает это на потом. Но он удивится, узнав, как мало можно выжать из моего имени. — Зато из тебя самого… Ты уйдёшь из «Таймс»? — Ни за что. Чтобы ни думали Виолетта или мистер Хёрст, я останусь верен своей газете. Глупая, бессмысленная болтовня. Есть другие вещи, которые он хотел бы сказать, которые должно сказать, пока ещё есть время, пока помолвка не закреплена тостами и пожеланиями счастья молодым, пока одно имя невесты легко можно заменить на другое, пока число людей, которым нужно будет послать записки об отмене свадьбы, ещё так ничтожно мало… Ласло стал бы лучшим из свидетелей. Джон знает, что Ласло не осудит его, если сейчас он вдруг станет уговаривать Сару выйти за него. Не осудит Сару, если та согласится. Джон вовсе подозревает, что этот маленький спектакль затеян специально ради этого — ради второго шанса. Знает ли Ласло так же хорошо, как и Джон, что всё это бессмысленно? Что он сам не оскорбит Сару и себя повторным предложением, не станет навязываться ей, и что Сара не согласится, предложи он ей свои руку и сердце ещё хоть и десяток раз? До места назначения они добираются в абсолютном молчании. Ласло выглядит обескураженным и разочарованным, словно они обманули лучшие его надежды. Что ж, если бы Крайцлер спросил его до того, как выманивать Сару из конторы, Джон сказал бы ему, что всё так и будет, надеяться не на что. Но Ласло не пожелал спрашивать, решил побыть добрым волшебником, а теперь все его надежды рухнули. Необычным местом, обещанным Крайцлером, оказывается заведение Сайруса. Но в этот вечер оно пустует; вероятно, Сайрус избавился от своей сомнительной публики, чтобы уважить своего бывшего патрона. Приятели Джона из клуба, редакции, знакомые с ним по высшему свету Нью-Йорка в восторге: им, знавшим не то, что об этом баре, но и обо всём этом зловещем районе лишь понаслышке, затея Ласло представляется этаким необычным приключением. Джону же идея и вовсе не понятна. Во всяком случае до того момента, когда Сайрус наделяет их лучшим своим, похоже, виски. Братья Айзексоны тут же, для Стиви находится пинта легчайшего пива, и незаметно компания разделяется, и Джон оказывается вдали отделённым от большинства своих восторженных гостей, в окружении Ласло, Сары, Айзексонов, Сайруса и Стиви. Не хватает лишь Теодора с его извечным ворчанием, иначе ему показалось бы, что он вернулся во времена охоты за Бичемом. Мог ли он когда-нибудь подумать, что назовёт те дни лучшими в своей жизни? Спустя какое-то время его друзья словно забывают о нём. И он становится сторонним наблюдателем, смотрит, как они рассеиваются по тускло освещённому залу. Один только Крайцлер остаётся рядом с ним, словно верный страж — или надсмотрщик; Ласло задумчив, вертит в руке бокал, из которого едва пригубил. На Люциуса Айзексона виски Сайруса действует как-то странно: он становится всё более мрачным, беспокойным, словно бы виноватым. Но очень скоро Джон забывает о братьях Айзексонах, и его внимание вновь привлекает Сара. Она сидит за столиком с одним из его друзей по клубу — Гэри явно очарован Сарой, и Джон не может винить его за это. Сара улыбается, опустив глаза на свой бокал, время от времени что-то отвечает Гэри; они смеются. В ушах у Джона шумит, ему так и хочется встать и подсесть к ним, вклиниться в разговор, всем, чем только можно показать приятелю, что Сару он не получит, что Сара только его. По счастью, он ещё не слишком пьян, и здравый смысл подсказывает ему, что этим он всё только испортит. Сара свободна, Сара ничья, уж точно не его, она вольна знакомиться, встречаться, флиртовать с кем угодно. Может, Гэри придётся ей по вкусу, в отличие от него? Может, Гэри повезёт больше? Кровь кипит при одной мысли об этом, и Джон думает о Виолетте, пытаясь несколько остыть. Сара сделала свой выбор, как и он свой. Больше ни к чему волноваться о том, что никогда не сбудется. Ласло внимательно наблюдает за ними, и у Джона возникает неприятное ощущение, что они все находятся в каком-то психологическом эксперименте доктора Крайцлера. Он даже хочет спросить Ласло напрямик, но не успевает: попросив Сайруса долить виски в его бокал, Крайцлер поднимается. Его речь спокойна и выверена, словно он в очередной раз выступает в суде, и в то же время столь проникновенна… Джон вообще не уверен, что заслуживает таких слов. Он чувствует на себе чей-то взгляд и, повернувшись, встречается взглядом с Сарой. Она улыбается ему тихой и чуть грустной улыбкой; пальцы её сжимают стакан так крепко, что, кажется, он может вот-вот треснуть. — За Джона! — провозглашает Крайцлер, поднимая бокал. Джону приходится взглянуть на друга. — Надеюсь, твоя будущая жена будет любить тебя так же, как любим и мы. — В этот миг глаза Ласло устремлены на Сару, на губах его играет та же самая хитрая улыбка, которую Джон видел в начале вечера. Джон тоже переводит взгляд на подругу. Будь он чуть более безрассуден или чуть более высокого мнения о себе, он подумал бы, что под словом «мы» Ласло имел в виду именно Сару. Его-то Крайцлер всегда видел насквозь, так может и Сару?.. Джон запрещает себе даже толику этой надежды. Они с Сарой всё сказали друг другу, всё решили друг для друга — вернее, она решила, для них обоих. Больше Джон не поддастся ни на её взгляды, ни на улыбки Ласло. Слишком больно разочаровываться потом. А разочаровываться приходится всегда.

***

Он сбегает, прячется ото всех на галерее с бокалом виски. У его ног колышется море шёлка, бархата, атласа, бриллиантов, жемчуга, перьев и лент, никто не замечает отсутствие виновника торжества. Хёрст не поскупился, отмечая помолвку своей… крестницы, хотя одному Богу известно, какие слухи, бродящие вокруг него и Виолетты, правда. Нью-Йорк давно не видел подобного празднества и, вероятно, долго ещё не увидит. У Джона сводит скулы от довольной улыбки, которую он носил, словно маску, так долго. Настроение у него совсем не праздничное, отнюдь не такое, какое должно бы быть у жениха, празднующего помолвку. Но дело сделано, и весь Нью-Йорк тому свидетель. Отказавшись жениться теперь, когда помолвка у всех на устах, он лишь ранит и опозорит Виолетту. Да и ради чего ему отказываться? Если уж самому ему счастливым не стать, он может хоть попытаться осчастливить девушку, которая любит его. И, может быть, он найдёт успокоение, когда его жизнь станет такой же размеренной, как и у других. Тихие шаги, шелест платья — Сара Говард останавливается рядом с ним. В руке бокал виски — Сара не меняет его на приличествующее даме шампанское, даже чтобы порадовать глаз кумушек из высшего света. На лице у неё застыло какое-то озабоченное выражение, она приглядывается к толпе внизу едва ли не с отвращением. — Великолепное общество, Джон, — не глядя на него, произносит она. Эти слова так сильно разнятся с выражением её лица, что он хмыкает. — Но ты… ты уверен, что принадлежишь ему? Он удивлённо смотрит на неё. Сара поднимает голову и встречается с ним взглядом. — Мы оба принадлежим ему с самого рождения, Сара, — непонимающе отвечает Джон. Она качает головой. — Я думала, что после смерти брата и теперь бабушки… Мне казалось, ты отказался от всего этого. И ты в самом деле хочешь жить… так? — она кивает на веселящихся гостей. Джон хмурится. Он привык, что Сара читает в нём, как в открытую книгу, но это было то немногое, что ему хотелось бы скрыть от неё. Он должен быть счастливым женихом, ни о чём не сожалеющем — для неё, прежде всего. Иначе эта отвратительная неловкость никогда не исчезнет из их отношений. — Если и возникнут сложности, думаю, я смогу с ними справиться. Выдержка у меня хорошая, ты же знаешь, — уклончиво отвечает он. Сара несколько мгновений молчит, отпивая виски из своего бокала. Джон наблюдает за ней краем глаза — это решительное выражение на её лице ему совершенно не нравится. И недаром: она вдруг поворачивается к нему резко, порывисто, и выпаливает: — Я видела, Джон, как они сегодня говорили с тобой! Высокомерно, грубо! Почему они к тебе так относятся?! Какое имеют право?! Почему ты позволяешь им относиться к себе так? Слова Сары воскрешают в памяти Джона эти взрывы смеха, снисходительный взгляд Хёрста, радость и нежность Виолетты, нежность покровительственную, словно он — блохастый щенок, подобранный ею в подворотне. На Хёрста ему плевать, как и на большинство тех, кто приглашён был на сегодняшний праздник, а Виолетта просто глупышка, но любит его. А вот Крайцлер не смеялся и Сара тоже; он вспоминает и её — зачем-то он взглянул на Сару, пока вокруг гремел этот беззаботный смех. Ею, похоже, в тот момент овладело настоящее бешенство. И сейчас оно же звенело в её голосе. Но Джон не позволит себя одурачить. — Это была всего лишь шутка. — Отмахивается он. — Всего лишь шутка. Мне не жаль, если люди посмеялись. — Посмеялись над тобой! Ты что же, продался им с потрохами?! — Сара! — восклицает он, негодуя. — Почему ты позволяешь себе так говорить со мной? В чём ты меня упрекаешь? Она опускает глаза, отступает на шаг. — Прости. Но я… твой друг, и мне больно видеть, как эти люди оскорбляют тебя, Джон. Джон невесело усмехается, делает глоток виски и вытягивает шею. Воротничок немилосердно душит, он чуть ослабляет его пальцем. — Друг… — протягивает он. — Думаю, тебе не стоит беспокоиться обо мне. — Но я беспокоюсь! Не хочу, чтобы они думали, что хоть в чём-то лучше тебя. Не лучше. И они… они не достойны тебя. Виолетта… — Она бросает взгляд вниз, презрительно передёргивает плечами. — Я слышала, как она обсуждала тебя со своими подругами, смеялась. Разве так говорят о женихе, которого любят? Разве можно потешаться над ним? Это неправильно! Кровь в его жилах закипает. Может быть, Сара и движима самыми лучшими побуждениями, но переходит всякие границы. — Хватит, Сара! Ты говоришь о моей невесте, не забывай! — Джон находит взглядом Виолетту внизу, в окружении разряженных подруг. Словно чувствуя на себе его взгляд, она поднимает голову и улыбается. Затем замечает рядом с ним Сару, и её улыбка меркнет. — Почему ты ведёшь себя, как надоедливая старшая сестра? Почему делаешь вид, будто тебе до меня есть дело? Она стушёвывается на несколько секунд. Но смутить Сару Говард по-настоящему не так-то просто, и она снова бросается в этот бессмысленный бой. — Не такая девушка должна быть рядом с тобой, Джон. — Похоже, её не уязвили даже слова Джона. Похоже, она обеспокоена по-настоящему. — Не такая… пустая, недалёкая, хихикающая. Ты погибнешь рядом с ней, станешь таким же, а ведь ты не такой! Любопытная, бесстрашная, независимая — вот такая девушка для тебя, которой плевать на мнение всех остальных, и лишь твоё… — …или её собственное… Ты сейчас говоришь о себе, что ли, Сара? Девушка вроде тебя должна быть рядом со мной? — Он хмурится, не веря своим ушам. Неужели Сара выпила слишком много виски, раз позволила себе сказать нечто подобное? — Вроде меня. Но не я, — быстро добавляет она. Это уж слишком. Джон со свистом втягивает воздух. Чтобы хоть как-то отвлечься, закуривает сигару. — Хватит. Я не позволю тебе говорить в таком тоне о моей невесте, хоть ты и мой друг. Виолетта пожелала провести со мной всю жизнь, и я ей за это благодарен, я почитаю и уважаю её за это, какой бы она ни была. Может быть, она не умеет стрелять, не сунется ночью в воровские кварталы и не умеет разгадывать загадки — так что ж! Она любит меня, она хочет быть рядом со мной. Напомнить тебе, Сара, что ты ответила мне, когда я предложил тебе выйти за меня? — Джон… — Ты отказала мне! Я принял твой отказ, без жалоб, без обид, я уважаю тебя и приму человека, которого ты сочтёшь более достойным для себя, — он говорит это твёрдо и уверенно, хоть и знает, что по-настоящему не сможет принять мужчину, с которым Сара свяжет свою судьбу. Слишком уж это трудно. Но он никогда не станет его хулить. — Возможно, ты захочешь остаться одна до конца, увянуть независимой… может быть, ты будешь даже счастлива при этом. Но я не хочу быть один, умереть в одиночестве. Я хочу, чтобы кто-то оплакивал меня и помнил обо мне, когда меня не станет. Семья, дети… я слишком стар, Сара, чтобы не понимать, как это драгоценно. А ты, если хочешь остаться мне другом, молчи. И не делай вид, будто тебя ранит то, что для меня не болезненнее булавочного укола. Щёки Сары окрашиваются алым. Похоже, ему всё же удалось её осадить, хотя сказанные слова оставили отвратительный привкус на устах. Всё это так неправильно… Он вновь смотрит на Виолетту и понимает, что Сара права. Не о такой девушке он мечтал, не такой видел свою спутницу жизни. Что ж, пора привыкнуть, что мечты никогда не сбываются.

***

Маргарет останавливается у стола Джона, она кажется взволнованной. — Тебя к телефону. Мисс Сара Говард, — она выразительно приподнимает брови, уточняя это. В редакции каждый трактует связь Джона с Сарой на свой лад, и её звонки только добавляют им пищи для размышлений. Правда, Сара уже давно не доставляла им такой радости, а Джон уже и не думал, что она однажды позвонит ему на работу вот так запросто: после той ссоры на приёме между ними впервые за всё время их знакомства словно пролегла пропасть. Даже после того, как Сара отказалась выходить за него, Джон не допустил этого отчуждения между ними. Нет, они по-прежнему виделись, но лишь в рамках расследования, говорили только о расследовании и ни разу ещё не остались наедине. Всегда рядом с ними кто-то был: Крайцлер ли, явно обеспокоенный изменениями в их отношениях, Айзексоны ли, также чувствовавшие эту холодность и нервничавшие из-за этого. С мгновение Джон колеблется, перебирая в голове причины, по которым Сара может позвонить ему, но всё же решает узнать всё от неё, а не гадать. Он благодарит Маргарет и снимает трубку. — Джон… — Голос Сары отчего-то испуганно дрожит. Кажется, что он никогда не слышал, чтобы голос её звучал так. — Сара! — почти кричит в трубку он. Кто-то из ближайших к нему репортёров оглядывается, но Джон лишь отмахивается. — Что случилось? Ты в порядке? — Да. Да, со мной всё хорошо. Но… Ты можешь приехать, Джон? Пожалуйста. Я в конторе. Могла бы и не спрашивать. Вся злость, обида, разочарование, которые он пестовал в себе со дня того чёртова приёма, улетучиваются, сказанные Сарой слова больше не имеют значения для него. Возможно, она в опасности, разве будет он цепляться за резкие слова, сказанные в запале, в волнении? Он подхватывает со стола шляпу, пиджак, захватывает свой неизменный блокнот и, крикнув кому-то, что есть зацепка в деле о похищенном ребёнке, выскакивает из редакции. Кэбмен мгновенно реагирует на его энергичный призыв, и вот уже Джон сует ему двойную плату с приказанием гнать что есть мочи. Кучер на редкость исполнителен: Джону приходится придерживать шляпу, чтобы не потерять в этой бешеной гонке, вслед им несутся крики и проклятия. Едва кэб останавливается у нужного здания, Джон суёт кучеру ещё и чаевые, спрыгивает с подножки и взлетает по лестнице. Кто-то шарахается от него, но он не различает лиц. Страх заставляет сердце стучать быстро и неровно, дыхание сбивается, в груди жжёт. Он толкает дверь Сариного офиса — небольшая приёмная пустынна, что необычно, в комнате царит напряжённая тишина. Это заставляет Джона сбавить шаг; теперь он идёт почти крадучись. Сердце на миг замирает, когда он входит в кабинет Сары, и тотчас с уст Джона срывается вздох облегчения: вот она, Сара, странно оцепеневшая, но, похоже, невредимая. Она сидит на краешке стола, что непривычно и не слишком-то прилично, на самом деле — словно ужас загнал её туда, словно она стремилась быть от чего-то подальше. Убедившись, что с ней всё в порядке, Джон переводит взгляд туда, куда устремлены глаза Сары, и вздрагивает: на грифельной доске, где он привык видеть схемы и предположения, вопросительные знаки, теперь только начертанные мелом глаза. Чья-то рука придала им пристальное выражение, и у Джона и при мимолётном взгляде на них создаётся впечатление, что за ним кто-то следит. — Что это за чертовщина?! — громко осведомляется он, сходя с места и подходя к Саре. — Ты в порядке? — заглядывает ей в лицо. Словно только что заметив его, Сара переводит на Джона беспомощный взгляд. — Джон… Да, со мной всё хорошо. Я… меня не было здесь, когда она… — вместо слов она кивает на доску. — Она? — Либби Хатч, — твёрдо заявляет Сара. Джон хмурится. — Что?! Это ведь та медсестра, с которой ты… — Да! — восклицает она, и в голосе её слышится злость. — Элси видела её здесь, но подумала, что она искала меня, чтобы сообщить что-то новое. Хороша девица-детектив! А я ведь пила с ней чай, угощала пирогом, делилась сокровенным, Джон! Идиотка! — Эй, — он кладёт ей руку на плечо, слегка сжимает. Сара отворачивается, отмахивается, но руку его не сбрасывает. — Она просто провела тебя. К сожалению, такое случается. Но… Зато теперь мы знаем, кого искать. Сара поворачивается к нему, впивается взглядом в его лицо, в зелёных глазах вспыхивает надежда. Джон отчего-то отчаянно смущается; тёплая волна рождается в его груди, грозит разлиться бессмысленной надеждой… снова. Он понимает, что не может злиться на Сару — слишком важное место занимает она в его сердце, в его жизни; ему плохо, когда плохо ей, и хорошо, когда она радуется. Он с усилием разрывает этот зрительный контакт, влекущий его глубоко в пучину, из которой не выбраться. — Итак, сперва мы избавимся от этого, — решительно говорит он и направляется к доске, чтобы стереть эти чудовищные глаза. — Нет, Джон! — спохватывается Сара. — Оставь. Доктор Крайцлер попросил не убирать… это, — поясняет она. — Он хочет взглянуть. Джон рассеянно кивает. Будь на то его воля, он бы стёр эти странные и страшные рисунки с доски: они нервируют его и наверняка нервируют Сару. В самом деле, она даже не смотрит на них. Немного придя в себя, Сара выходит из комнаты и отправляется в небольшую кухоньку, чтобы сварить им кофе. Джон, не в силах избавиться от тревоги за неё, не в силах выпустить её из поля зрения, плетётся за ней. Они обсуждают какую-то ерунду, пока Сара пристально — пристальнее, чем стоило бы — следит за приготовлением напитка. В разговоре они не касаются ни этого происшествия, ни своей недавней встречи на приёме у Джона и Виолетты, ничего из того, что так важно для них. Первый страх ушёл, и неловкость вернулась. И вернула их к их маскам. Когда они допивают кофе, в офис почти что врываются Крайцлер и Айзексоны. Все трое скорее возбуждены, чем напуганы, и Джон возмущён тем, что они бросаются к доске, едва осведомившись у Сары, что она чувствует. — Я знал, что первому она сообщит тебе, и ты примчишься. Так что я был уверен, что с мисс Говард всё будет в порядке, — как ни в чём не бывало бросает ему Крайцлер, на мгновение оторвавшись от созерцания широко распахнутых меловых глаз на грифельной доске, немало смутив Джона. Люциус и Маркус вооружаются кисточкой и своими порошками, и вскоре доска — к немалому огорчению Ласло — и все близлежащие поверхности покрыты тонким слоем белого и чёрного порошка. Они осматривают каждый дюйм поверхности, словно Либби Хатч могла спрятаться где-то здесь или же спрятать Ану Линарес. Братья спорят, как и всегда, иногда в их спор вклинивается и Крайцлер, добавляя к криминологии и толику познаний о человеческом разуме. — Она хотела показать тебе, что рядом, ближе, чем ты думаешь, — тихо говорит Джон, присаживаясь на стол рядом с Сарой и наблюдая за суетой Айзексонов. — И эти глаза… думаю, они говорят о том же. Она видит… — А мы слепы, — заканчивает за него Сара, и её слова удивительным образом совпадают с тем, что хотел сказать Джон. — Кажется, я больше вам не нужен. — С улыбкой поворачивается к ним Крайцлер. — Именно это я хотел сказать, но Джон опередил меня. Что ж, во всяком случае мы знаем её имя и то, что она, кажется, начинает терять терпение. Если ребёнок жив… на что я надеюсь… это, похоже, всё равно не удовлетворяет её. Наличие ребёнка больше не может дать ей умиротворения. Это, — он взмахом руки указывает на доску, — не только вызов, который она бросает нам, но и просьба. Просьба о помощи. Джон и Сара переглядываются, Сара зябко поводит плечами, и Джон едва сдерживается, чтобы привычно не обнять её. Когда-то это спасало их обоих от страхов и одиночества. Теперь нельзя. Крайцлер, словно бы позабыв на мгновение о Либби Хатч, пристально наблюдает за ними. — И у нас есть её отпечатки! — восклицает Люциус. Маркус за его спиной согласно и возбуждённо кивает. — Немного — она была осторожна, — но достаточно, чтобы мы могли сравнить их с теми, которые сняли с кроватки Аны Линарес. И я уверен, что они в точности совпадут. — Она опасна, — произносит Джон. — У нас есть её имя, её внешность и отпечатки пальцев, но у неё есть гораздо больше: она знает, где Сара работает, какой у неё распорядок дня, с кем она встречается. Я уверен даже, что она знает, где Сара живёт. Поэтому Сара в опасности. — Всё это время он не сводит взгляда с Сары. Крайцлер вздыхает. — Боюсь, я вынужден согласиться с Джоном. А если мы не будем уверены в вашей безопасности, мы не сможем продолжать расследование. Что же нам делать? — Мы должны спрятать Сару, — твёрдо и решительно говорит Джон. — И у меня есть одна идея. Время выбрано как нельзя лучше: служанка, что ежедневно приходит к нему прибирать, только ушла, оставив дом чистым и пустым. Пустынным. Гулкое эхо прокатывается по комнатам, когда Джон захлопывает за ними дверь. Он жалеет, что не попросил Мэри приготовить что-нибудь, прежде чем она уйдёт — после смерти бабушки он уволил кухарку, нанял лишь приходящую горничную, решив вести по-настоящему холостяцкий образ жизни, а, значит, греть еду самому или ужинать в клубе или ресторане. Но не мог же он, в самом деле, предвидеть что-то подобное… Сара топчется позади него, словно не осмеливаясь войти в дом, в котором бывала не одну сотню раз, наверное. Но не так, конечно — не беглянкой, пытающейся скрыться от мстительной руки и прозорливого ока сумасшедшей. Подобная нерешительность, столь не свойственная Саре Говард, непременно позабавила бы Джона, если бы его не подстёгивала тревога. Свободно выдыхает он лишь тогда, когда, пропустив Сару вперёд по полутёмной прихожей, запирает двери на два весьма надёжных замка. — Мэри ушла, не будет никаких слухов, — быстро пройдя в кухню, сообщает Джон. — Где гостиная, столовая, ты знаешь, и я думаю, в бабушкиной комнате тебе будет удобно. Сара? — Он оборачивается, не дождавшись от неё ответа. Она стоит посреди коридора, растерянная и нахмуренная. — Мне кажется, это неправильно. Рано или поздно твоя служанка вернётся и увидит меня. Мы ведь не знаем, как долго это будет продолжаться. Она как будто не сказала ничего такого, но Джон чувствует, как к щекам приливает румянец — добро ещё, что в коридоре царит спасительный полумрак. Сколько скабрезных историй, рассказываемых полушёпотом в клубе или весьма приличных гостиных, сколько громких скандалов начиналось вот так: он и она входят в пустой дом в отсутствие служанки. Их ситуация совсем другая, в ней нет ничего пошлого, ничего дурного, но шлейф таинственности, тянущийся за этим бегством Сары в дом Джона, пронизан тонкими нитями неправедности. — Пока мы её не поймаем. — Что ж, значит, стоит сделать это как можно быстрее, — криво усмехается Сара. Они поднимаются на второй этаж, где Джон показывает Саре задрапированную светло-голубым шёлком комнату, нечто среднее между будуаром и гостиной — когда-то она принадлежала старой миссис Мур, она любила устраивать в ней чаепития для своих любимцев. — Здесь ты можешь работать. Айзексоны привезут все бумаги. Телефон проведён, — Джон кладёт руку на инкрустированный слоновой костью аппарат. — Значит, в контору мне тоже нельзя? — Нет, — решительно заявляет он. — Кто знает, может, именно там она и будет поджидать тебя. Или Гу-Гу, или кто-то из его молодчиков. Мы не можем этого допустить. Сара задумчиво осматривается, перебирает на столе чистые листы бумаги, перья в фарфоровом стаканчике с акварельными купидонами. Тяжко вздыхает. Джон понимает её недовольство: Сара Говард привыкла к свободе, привыкла теперь не только лишь вольно распоряжаться собственной персоной, но и руководить другими. И запереть её в чужом доме — всё равно, что запереть вольную птаху в тесной клетке. Но Джону, по большому счёту, плевать: даже если расследование провалится, а Сара его возненавидит за это потом, она будет жива, будет в безопасности. Все другие вопросы и задачи меркнут для него перед единственным стремлением сохранить Саре жизнь. — В таком случае расследование может затянуться, — ворчит Сара. — Мне необходимо… — Пускай, — бросает он, пожимая плечами. Она поднимает на Джона изумлённый взгляд. — Я не меньше тебя желаю отыскать бедняжку Ану, но, Сара, признаться честно, мне не так уж это и важно. Я желаю лишь одного: чтобы ты была в безопасности. Ты знаешь, что значишь для меня… — Она всё ещё смотрит на него, и Джон вынужден отвести взгляд: снова рассыпаться в ненужных ей объяснениях прямо под этим открытым изумрудным взглядом невыносимо тяжело. — Это не изменилось, что бы мы там ни наговорили друг другу. И я не могу позволить тебе рисковать жизнью. Либби Хатч коварна, она опасный противник, на побегушках у неё сам Гу-Гу Нокс и его ребята — это тоже не шутка. Она рассержена, взвинчена — что бы она сделала, если бы застала тебя в кабинете? Даже думать об этом не хочу! Поэтому твоего отказа я не приму. Если ты возненавидишь меня после этого, я и это стерплю. — Краем глаза Джон всё-таки наблюдает за ней, и к его удивлению щёки Сары зажигаются румянцем. — Ты останешься здесь и будешь вести расследование отсюда, даже если мне придётся запереть тебя здесь и… Она кладёт руку поверх его ладони. Джон вздрагивает от этого прикосновения. — Я поняла, Джон. — Голос тихий, удивительно смиренный. — Но я не хочу, чтобы возникла… неловкость. Джон поворачивается к ней. — Что ты имеешь в виду? — Твоя невеста, — поясняет Сара. Ему кажется или её румянец стал лишь ярче? — Мисс Виолетте это всё… не понравится, если она узнает. От сердца у Джона отлегает: значит, она не намерена сопротивляться, они не станут врагами из-за его чрезмерной заботы о ней. Лишь спустя несколько мгновений слова Сары доходят до сознания Джона, и он понимает, что совершенно не думал всё это время о своей невесте, о том, как она отреагирует, если узнает. Что, по большому счёту, ему было на это плевать. — Виолетта поймёт. — Это ложь, но ей придётся и понять, и смириться. Ей придётся смириться с Сарой Говард в жизни Джона, если она не хочет его потерять. — Располагайся. А я пока пойду и позвоню Ласло. Он оставляет Сару одну в этом не то кабинете, не то будуаре, выходит и плотно прикрывает дверь. Что бы сказала его бабушка, если бы знала, что он привёл Сару в свой дом? Что бы сказала его бабушка, если бы узнала Виолетту, его невесту? Джон так живо представляет, что, словно старая миссис Мур жива и стоит прямо перед ним. Без неё в этом доме ему тоскливо, и лишь в последние минуты эта тоска рассеялась благодаря Саре. Это так правильно, так естественно, что Джону не хочется отпускать это ощущение, не хочется думать, что однажды всё закончится, и Сара просто уйдёт. Но это так. В неволе её не удержать, её не обмануть, не обмануться и самому, а правда слишком горька, чтобы он мог терпеть это вечно. Лучшее, что он может сделать, это ускорить поимку Либби Хатч. Чтобы всё встало на свои неправильные места.

***

Сверху слышатся крики и звуки борьбы, детский плач и, в конце концов, грохот выстрела. Джон ускоряет шаг, несётся по ступеням вверх, перепрыгивая через одну или две, молча, хотя ему и хочется кричать. Так же молча он проклинает себя за задержку и Сару за то, что она снова поторопилась, не дождалась, осмелилась пойти навстречу безумной Либби Хатч одна. Из глотки рвутся угрозы тому, кто осмелился напасть на Сару, слова предостережения для неё и обещания вот-вот прийти на помощь, защитить… Но он задавливает в себе крик, чтобы не расходовать понапрасну воздух, которого и так слишком мало, до рези в груди. И что-то первобытное просыпается в нём, инстинкт охотника, приближающегося к жертве в тишине, чтобы не спугнуть. Достигнув верхней площадки лестницы, Джон уже не пытается соблюдать тишину: с грохотом распахивает единственную дверь, вваливается в запущенную, пыльную комнату. В руке «кольт», которым он наконец-то разжился, хоть и стрелять толком не научился; рука дрожит, но он уверен в том, что в этот миг его выстрел будет верным. Впрочем, стрелять как будто бы и не в кого, ведь в комнате одна лишь Сара — без шляпки, растрёпанная, запыхавшаяся — с орущим младенцем на руках. Сеньорита Ана Линарес замотана в какое-то тряпьё, но выглядит невредимой. Как и сама Сара. — Чёрт! Я снова опоздал! — восклицает Джон. — Ты цела — какое счастье! И девочка… — Он подходит ближе, склоняясь над Аной. Сердце вот-вот готово выскочить из груди, в висках немилосердно пульсирует, во рту пересохло. Он не выдерживает переполнявших его волнения и страха и напускается на Сару: — какого чёрта, Сара Говард?! Зачем ты пошла сюда одна?! Мы договаривались отправиться вместе, чтобы избежать опасности… подобной этой! — он кивает на перевёрнутый стол, смазанные пятна крови. — Это кровь Либби, я ранила её. — В самом деле?! — чуть тише уточняет он. — И всё равно, Сара, это безрассудно, глупо и… — Прости, Джон, — говорит Сара, прикасаясь к его плечу. — Я просто побоялась, что мы можем упустить её, если замешкаемся, и потерять Ану навсегда. Доктор Крайцлер сказал, что, видимо, малышка расстроила Либби, не оправдала ожиданий, и она попытается избавиться от неё. Я думала о худшем, это не шло у меня из головы. Я бы никогда не смогла простить себя, если бы с ней что-то случилось из-за нашего промедления. — Ну, а я не смог бы простить себе, если бы в моё отсутствие что-то случилось с тобой. По мере того, как он понимает, что Сара в порядке, злость и ярость уходят из него, дыхание выравнивается, сердцебиение замедляется. Сложно поверить в это, но главная схватка с Либби Хатч позади. — Не могу простить себе, что снова подвёл тебя. Я должен был быть рядом с тобой в этот момент. — Нет! — вдруг отрезает Сара. На её лице мелькает испуг. — Я бы… я бы не смогла быть такой… не знаю, хладнокровной. Я бы думала о тебе… И… Она тяжело дышит, замолкает, смешавшись. Склоняется над Аной, укачивает её, поправляет дырявое истрёпанное покрывало. Сердце Джона снова бьётся быстрее, теперь уже от Сариных слов. Как же сложно поверить, что он ей безразличен, когда она говорит что-то подобное! Переполняемый самыми разными, противоречивыми, но нестерпимо яркими чувствами, Джон вдруг стискивает Сару в объятиях, оставляет короткий поцелуй на растрёпанной макушке. Сара кажется такой хрупкой в его руках, затихает, прижимается лицом к его плечу. Мгновение это, кажется, длится бесконечность, но вот малышка, зажатая между ними, начинает недовольно хныкать, и Джон вынужден разомкнуть объятия. — Идём. Нам нужно доставить Ану домой. Они спускаются по крутой лестнице, держась за руки. Ступени теряются во тьме, Джон осторожно ступает, время от времени бросая взгляд на Сару; она держит Ану в одной руке, переплетя пальцы другой с Джоновыми. Это прикосновение такое естественное и доверительное, разрывать его не хочется, хотя Джон понимает, что придётся сделать это, когда они доберутся до площадки первого этажа. Но пока есть возможность, он наслаждается им. И их — но в основном Сариным, конечно — маленьким триумфом. Малышка жива и, похоже, здорова, она вернётся к любящим родителям, и Сара невредима тоже… Если что и омрачает этот триумф, так это то, что Либби они всё-таки упустили. Но, впрочем, это-то можно оставить на откуп прославленным молодцам комиссара Бёрнса. Когда они достигают первого этажа, с улицы доносятся стук копыт, скрип колёс, мужские голоса. Не задумываясь ни на секунду, Джон вскидывает руку, в которой всё ещё зажат пистолет, взводит курок. Лишь через несколько мгновений он узнаёт эти голоса: Крайцлер и братья Айзексоны. Вздох облегчения срывается с его уст, за спиной он слышит короткий смешок Сары. Пусть смеётся, и он готов смеяться с нею над своими в конец расшатавшимися нервами — он-то думал, что это Гу-Гу Нокс привёл своих молодчиков на подмогу своей подружке. Когда они показываются на осыпающемся крыльце, их встречают как героев, бросаются к ним. — Почему вы пошли одни? — Нужно было дождаться нас! — О, малышка цела, такое счастье! — Вы в порядке? — Либби Хатч… Где Либби? Мисс Говард, что случилось? — Где это произошло? Мы должны подняться и обследовать всё! — Маркус, наш чемодан! Мужчины наперебой забрасывают Сару и Джона вопросами, и они едва успевают отвечать — односложно, какими-то обрывками, из которых, впрочем, Ласло, Маркусу и Люциусу всё же удаётся составить цельную картину произошедшего. Каждый успевает упрекнуть их в том, что они были столь неосторожны, что пустились в такую авантюру без надлежащей поддержки — Джон принимает упрёки вместе с Сарой, ни словом не обмолвившись о том, что вообще-то она отправилась за Аной в это кошмарное логово даже без его сопровождения. — Мы должны отвезти мисс Ану к матери как можно скорее, — перебивает их Сара. — Правда ваша, мисс Говард, — соглашается с ней Крайцлер, улыбаясь и строя рожицы малышке. — Сеньора Линарес и без того волновалась слишком долго о судьбе своей дочки, жестоко заставлять её пребывать в неведении ещё хоть минуту. В конце концов Маркус и Люциус, прихватив свой драгоценный кофр с реактивами, порошками, кистями, увеличительными стёклами, два фонаря, внушительную связку свечей и два «кольта» отправляются внутрь, чтобы изучить место встречи Сары и Либби на предмет хоть каких-нибудь улик, могущих привести их к Либби. Они предлагают встретиться после всего у Дельмонико, чтобы отметить это событие и обсудить дальнейший план действий, но Джон решительно отказывается ещё прежде, чем остальные выскажут своё мнение. Ему необходимо отдохнуть после такого суматошного и наполненного опасностями дня, а Саре и подавно. Они отправляются в путь, и, пока карета медленно пробирается по мрачным улочкам, Джон наблюдает за Сарой. Это становится почти неприличным, но он не может отвести от неё взгляд, не может налюбоваться, наслаждается открывшимся ему зрелищем, словно украденной у судьбы картинкой. Сара потихоньку укачивает маленькую Ану, и девочка успокаивается, начинает гулить и заинтересовывается пуговицей на Сарином жакете. Маленькие пальчики хватают пуговицу, тянут на себя, а Сара улыбается, наблюдая за малышкой. В этот миг Джон окончательно убеждается, что рано или поздно Сара Говард станет прекрасной матерью — когда найдёт мужчину, которому захочет подарить дитя. Несмотря на все свои дерзкие заявления, она однажды по-настоящему захочет этого, без принуждения, не почитая это за примитивные обязанности женщины. Вдвойне, втройне… стократ больнее от того, что мужчиной этим, очевидно, будет не он, Джон Скайлер Мур. Больнее от того, что он, как ни старался, так и не сумел стать достойным спутником жизни для Сары. Он чувствует на себе взгляд Ласло… как всегда, любопытный — для его друга весь род человеческий своего рода лаборатория для опытов и наблюдений — и сочувствующий. Нет сил повернуться к нему и встретиться с ним взглядами, выдержать этот взгляд. Джон лишь расправляет плечи, словно всё это его совершенно не волнует. Он даже слышит, как тихонько хмыкает Ласло, и гадает, услышала ли Сара. Наверное, услышала, потому что в следующее мгновение она поднимает взгляд от Аны и смотрит прямо Джону в лицо. Тихая мягкая улыбка блуждает на её лице, во взгляде её, в лице, в осанке даже… что-то нечитаемое, что заставляет Джона насторожиться почему-то. Но он не желает споров или напоминаний о прошлом — не в этот вечер, по крайней мере, поэтому снова надевает привычную уже маску и ободряюще улыбается Саре. Этот вечер — её вечер, и её триумф не должен быть омрачён ничем. Они добираются до дома, когда занимается рассвет. Джон чувствует себя невыносимо усталым и в то же время понимает, что не уснёт: слишком велико это радостное возбуждение, наслаждение от удачно выполненного задания, счастливо завершившегося расследования. И Сара рядом с ним такая же — до безумия уставшая, но улыбающаяся. Джон отпирает дверь и, бросив взгляд по сторонам, Сара проскальзывает внутрь. Никто из них не знает, где Либби Хатч и что поделывает, поэтому осторожность всё ещё следует соблюдать, а, кроме того, чей-то случайный любопытный взгляд может принести им немало хлопот и нанести немалый урон остаткам их репутации. На кухне они находят вчерашний хлеб, холодное мясо и бутылку сидра — всё это заботливо оставила Мэри. Едят кое-как, разламывая хлеб руками, по очереди отрезая мясо одним ножом, разве что стаканы для сидра достали — слишком они голодны, слишком устали и слишком счастливы, чтобы заботиться об условностях. Джон встаёт из-за стола прежде Сары и отправляется в её комнату, чтобы постелить ей постель. Жест странный, ни один из его товарищей по клубу не понял бы этого: если уж служанка не удосужилась навести порядок, то застилание постелей — дело женское. Но Джон делает всё это механически, заодно продумывая текст для газетной заметки, которую должен написать, чтобы хоть как-то оправдать свои частые внезапные отлучки из редакции. Теперь-то историю Линаресов, историю со счастливым концом, можно сделать достоянием общественности — хотя бы отчасти. И эта сенсация будет принадлежат «Нью-Йорк Таймс» благодаря ему. Джон чувствует какое-то странное удовлетворение, удовлетворение неправильное, неправедное, от того, что может утереть нос самому Хёрсту, гоняющемуся за тайнами Ласло Крайцлера, словно гончая, бегущая по запутанному следу. Он возится с простынями и наволочками неумело, но сосредоточенно, одновременно подбирая наиболее ёмкие и удачные обороты для будущей статьи. Это помогает не думать о том, что они с Сарой одни в этом доме, счастливы и близки в это утро, как уже давно не были. Он не должен думать о чём-то непристойном, не в отношении Сары, которая твёрдо дала понять ему, что их ничего не ждёт, не тогда, когда где-то в Нью-Йорке его невеста готовится к свадьбе… Должно быть, это всё усталость и эйфория затуманивают его разум; нужно поспать хотя бы пару часов, чтобы он снова мог принимать этот мир таким, каков он есть. Погружённый в собственные мысли, пытающийся выбраться из их болота, Джон не слышит приближающихся шагов. Хлопает белоснежная простынь, когда он набрасывает её на кровать; пальцы Джона касаются прохладного льна, машинально разглаживают складки. Он скорее чувствует чьё-то присутствие, чем слышит шаги или дыхание; напряжение последних дней и особенно минувшего вечера даёт о себе знать, и Джон вздрагивает. Но на пороге спальни всего лишь Сара, и он усмехается, кляня свои натянутые нервы. Ещё раз взбивает подушку. — Надеюсь, тебе будет удобно. Когда с Либби всё решится, ты сможешь вернуться… Слова застревают у него в глотке, когда он встречается с нею взглядом. Она выглядит… странно. Кажется решительной и одновременно немного напуганной. В зелёных глазах горит огонёк, который Джон прежде видел у Виолетты, у других женщин, когда они смотрели на него, но никогда — у Сары Говард. Сердце делает сальто в груди, стучит дробно, мурашки бегут по спине. Сара на секунду останавливается, глубоко вдыхает и делает шаг вперёд. Джон в свою очередь делает пару небольших шагов к ней, замирает, всё ещё не до конца осознавая, веря в то, что видит и чувствует. Воздух в комнате, пронизанной первыми солнечными лучами, что пробиваются сквозь неплотно задёрнутые шторы, кажется, накаляется, и дышать становится труднее. Неведомая сила словно притягивает их друг к другу, но Джон не шевелится, сопротивляясь ей до последнего — он не имеет права давить на Сару, не хочет напугать её или чтобы его ошибка стала для них роковой. Впрочем, Саре всегда было смелости не занимать: она подходит к Джону вплотную, чуть помедлив, прикасается к его щеке. Это касание почти невесомое, пальцы её прохладны и слегка подрагивают. Всё это выше его сил. Пусть она проклянёт его или больше никогда не заговорит… Джон слегка поворачивает голову и целует ладонь Сары. Прикосновение его губ такое же мягкое, как и касание её пальцев к его щеке; рука Сары вздрагивает, глаза её расширяются, а с губ срывается короткий вздох. Он ждёт, что она вот-вот отпрянет, уйдёт, но она не уходит. Джон целует нежную кожу её запястья, чуть цепляя губами ткань рукава. Грудь Сары медленно поднимается и опадает. В конце концов Сара убирает руку и тянется к нему, приподнимается на цыпочки. Джон всё ещё не уверен, что они поступают правильно, но страсть и любовь к этой девушке затмевают его разум, и он накрывает её губы своими, целует сперва осторожно, а затем всё настойчивее. Сара трепещет под его прикосновениями, прижимается к Джону теснее. Её ладони ложатся ему на шею, и кожа пылает от её прикосновений. Но в какое-то мгновение Джон останавливается и чуть отстраняется. Прислоняется лбом ко лбу Сары, медленно вдыхает её запах — столь знакомый, ведь она, кажется, пользуется этими духами, сколько он её знает. Сара тяжело дышит, её дыхание касается его кожи, ещё больше распаляя; кровь кипит, этот жар туманит его разум. Джон балансирует на грани, но он должен удержаться и не допустить того, что навсегда запятнает репутацию Сары. Каким бы острым, до умопомрачения, ни было бы его желание, он не должен потакать ему. Сара измотана и едва ли отдаёт себе отчёт в том, что происходит, а что он за рыцарь, если воспользуется слабостью своей дамы? Сара вновь тянется к нему за поцелуем, и Джону приходится призвать на помощь всё своё самообладание, чтобы удержать её от этого. — Джон? — едва слышно произносит она. — Мы не должны… Она скашивает на него глаза, поджимает губы. Но её руки всё ещё обнимают его, лоб и кончик носа забавно и так нежно касаются его лица. Лучше всего было бы прямо сейчас разорвать эти объятия, выйти из комнаты, не оглядываясь, оставить её одну. Но Джон не может, физически не способен сделать и шагу прочь. Ещё только мгновение… — Джон… — тихо зовёт Сара, от этого шёпота дрожь проходит по его телу. — Я… я бы хотела… — Она пунцовеет и хмурится, тихий смешок срывается с её губ, когда она на мгновение отворачивается. — Разве женщина должна прямо говорить об этом? Джон тоже не может сдержать усмешку. В этом вся Сара Говард: даже непристойности она совершает, когда ей заблагорассудится, не оглядываясь на чьё-либо мнение. — Я люблю тебя, — у неё не должно остаться сомнений, — и я мечтаю о тебе, но… — Он на мгновение замолкает, затем выпаливает: — и мужчине говорить об этом неприлично. Сара снова приподнимается на цыпочки, целует его легко, невесомо, ускользая от его губ, когда Джон пытается углубить поцелуй. — Тогда просто давай не будем говорить. А после он словно падает в бездну. Все его движения медленные, осторожные… Он очень осторожен и нежен, ни с кем и никогда он не был так осторожен. Когда дыхание от поцелуев сбивается окончательно, он разворачивает Сару спиной, его пальцы быстро пробегаются по длинному ряду пуговиц, расстёгивая блузку. Прохладный воздух, а следом его горячие прикосновения к обнажённой коже заставляют Сару вздрогнуть и задышать ещё чаще. Джон целует её плечи, обнимает её за талию, прижимая к себе. С уст Сары слетает слабый стон, она стискивает ладони Джона, поворачивает голову, ловя его губы своими. Она снова поворачивается лицом к нему, прервав поцелуй, расстёгивает запонки, высвобождая их из петелек на манжетах Джона. Он касается носом её волос, заметив про себя, что несколько прядей выбились из её причёски. Пальцы покалывает от желания распустить волосы Сары и в конце концов позволяет себе это. Светлые пряди рассыпаются по плечам, рассветное солнце золотит их; Джон убирает упавшие на лицо волосы, Сара прикрывает глаза, наслаждаясь его прикосновением. Чуть помедлив, она принимается расстёгивать его рубашку, и уже через минуту стаскивает её с Джона. Джон расправляется с корсетом Сары с проворством, говорящем о немалом опыте в этой сфере — и Сара, понимая это, тихонько хмыкает. Джон в ответ прикусывает мочку её уха, срывая стон с её уст: уж для неё-то его прошлое точно не было секретом. Тонкая батистовая сорочка, в которой остаётся Сара, не скрывает почти ничего. Джон целует шею Сары, спускается к ключицам, груди, прикасаясь к ней сквозь ткань, заставляя Сару вздрагивать и стонать. Эйфория захлёстывает Джона, он не может не чувствовать этого, когда Сара трепещет под его поцелуями, когда его прикосновений она так жаждет. Он мечтал о ней, в самом деле мечтал, но никогда… о чём-то подобном он и думать себе не позволял. Джон поддевает лямки сорочки, спускает их с плеч одну за другой, чуть медлит. Если она того хочет, у неё есть ещё шанс прекратить всё и уйти. Он сам остановиться не способен, а уже через несколько мгновений и для Сары не останется пути назад. Но она не отступает. Когда Джон полностью освобождает её от одежды, Сара смотрит ему в глаза. Сара шипит, когда прохладные простыни касаются её кожи. Джон покрывает её тело беспорядочными поцелуями, и она отвечает ему тем же: её губы прикасаются к его плечам, шее, рукам. Сара чуть вздрагивает, когда ладони Джона ложатся ей на бёдра, но во взгляде её нет и следа сомнения. Джон двигается осторожно, с трудом сдерживая собственную страсть — для неё ведь это впервые, и он не хочет сделать ей больно, испугать её. Пальцы его путаются в волосах Сары, а она стискивает его плечи, короткими ногтями царапая кожу. Джон целует её, заглушая их стоны, ловя дыхание Сары, не прекращая движений. От целого калейдоскопа ощущений едва не кружится голова, и сдерживаться становится всё сложнее. Но это и не нужно. Не с ней. Не здесь. Не сейчас. После Сара прижимается к нему, прячет пылающее лицо у него на плече. Он перебирает пряди её волос, гладит её обнажённые плечи. Она засыпает, когда солнце окончательно поднимается из-за горизонта, заливая спальню ярким светом. В эти мгновения Сара Говард кажется особенно беззащитной, нежной и ранимой. Джон обнимает её, прячет её наготу от солнца и собственного взора под тонкой простынёй и запрещает себе думать о том, что будет, когда они проснутся.

***

Крайцлер явно неохотно оставляет их над большой коробкой с фотографиями высокородных младенцев, рисунками гербов самых влиятельных семейств города и прочими бумагами, среди которых, быть может, кроется разгадка тайны Либби Хатч. Джон уверен, что Крайцлер предпочёл бы сейчас остаться с ними, чтобы наблюдать за ним и Сарой, как наблюдают за ящерицами в террариуме или за мышами в банке. Но это расследование касается отпрыска одного из богатейших людей Нью-Йорка, и затягивать нельзя; если всё увенчается успехом, дело Сары расцветет с немалым размахом, а она сама навсегда избавится от Бёрнса, вставляющего ей палки в колёса. Но Ласло знает, вот только что именно он знает… Не Джон сказал ему, а уж Сара едва ли станет делиться чем-то подобным с мужчиной, даже если он алиенист. Впрочем, Ласло привык, что люди лгут ему по большей части, пытаясь спасти свою шкуру от виселицы или электрического стула, поэтому давно научился узнавать правду по взглядам, жестам и лицам. И Джон в последние дни представляет для Крайцлера прелюбопытнейший экземпляр. Всё дело в Саре. Они так и не смогли поговорить после той ночи… или утра, если не считать довольно неловкого разговора сразу после пробуждения — но и его Сара оборвала, не дав Джону объясниться как следует. С тех пор он уже не однажды пытался поговорить с нею, вот только Сара из раза в раз ловко уходит от беседы. А Джон всё ищет в ней ту девушку, что стояла на пороге спальни, которая целовала его и принимала его поцелуи… но находит только холодную девицу-детектива, полностью погружённую в расследование. Едва ли он ошибётся, если скажет, что Сара нарочно избегает этого разговора. Но он нервничает, словно это он соблазнённая девица, а она спокойна и сдержана. В самом деле, это соблазнили её или это она соблазняла? Ему претит это молчание и то, что она снова ускользает от него, это причиняет Джону боль и лишает его равновесия. Это неправильно. В то утро Сара отдала себя и свою судьбу в руки Джона, а теперь делает вид, будто бы ничего не случилось. Но Джон не верит, не желает верить, что то, что произошло между ними, ничего не значит для Сары. Их пальцы сталкиваются над коробкой с фотографиями, и Сара мгновенно отдёргивает руку. Джон поджимает губы. Тихо шуршат листы под его рукой — бессмысленное занятие, в сущности, то, что делают братья Айзексоны, куда полезнее. Но это отличный повод себя занять, отвлечься от дурных мыслей о собственном неопределённом будущем… и, в конце концов, быть может, все же будет хоть какой-то прок. Сара искоса поглядывает на него. Она не может не понимать, что вот теперь попала в ловушку. Может быть, ей тоже хочется поговорить, прояснить все, определиться, как они будут жить дальше. Но если это и так, что она чертовски хорошо владеет собой. Куда лучше, чем Джон. В какое-то мгновение он всё-таки не выдерживает. — Мы должны поговорить, — твёрдо говорит он, повернувшись к ней. — Ты не можешь уходить от темы вечно, убегать от меня. — Мы должны найти ребёнка, ты же знаешь. — Сара на него не глядит, всем своим видом показывая, что ничто кроме материалов расследования её не интересует. Но Джон не намерен мириться с этой ее холодностью, не сейчас. — Не могу поверить и не хочу, что та ночь для тебя ничего не значит. — Он тоже возвращается к бумагам, не в силах смотреть на неё и дальше. Она вскидывает взгляд на него, и Джон тоже поднимает голову. Глаза Сары широко распахнуты. Он напрягается: вот сейчас она скажет, что жалеет о том, что произошло между ними, что он опозорил ее и все такое. Скажет все то, о чем он сам думал множество раз после того, как Сара решительно покинула его дом, заявив, что никакой Либби Хатч она не боится. — Нет, Джон, все не так! — с жаром восклицает Сара. Пожалуй, даже слишком возбуждённо, и она сама мгновенно это понимает, стушевывается. — Это значит для меня очень много. Я… мы… Мы оба этого хотели… я полагаю? — неуверенно заканчивает она. — Хотели… — повторяет он и замолкает. В горле у Джона стоит ком. Она сомневается… Быть может, она не уверена в собственных чувствах, но как она может сомневаться в его?! Казалось, он дал ей понять, что любит её, всеми возможными способами, так как же она может быть настолько слепой?! Та самая Сара Говард, которая руководит детективным агентством, расследует преступления, разбирается в психологии преступников, как могла она не разобраться в чувствах того, кого знает столько лет?! А, впрочем, может, она всё видела. Наверняка. Вот только это едва ли её трогало, иначе она не поступала бы с ним таким образом. Он полагал, что ночь, которую они провели вместе, служит доказательством того, что Сара хотя бы отчасти ответила на его чувства, но, похоже, жестоко ошибся. Было ли это любопытство или попытка удостовериться, что она приняла правильное решение, отказав ему?.. Ни одна девица в Нью-Йорке не совершит чего-то подобного, не будучи уверенной, что пойдет под венец с этим мужчиной, но только не Сара Говард. Она плюёт на пересуды и общественное мнение, иначе бы не жила так, как живёт. Ей важны лишь собственные принципы и собственная мораль. — Джон… — прерывает она его долгое молчание. Она кажется взволнованной. — Скажи что-нибудь. — Я хочу знать, что ты намерена делать дальше. Сара пожимает плечами. — Мы должны раскрыть это дело, ведь на кону теперь не только жизнь ребёнка. Доктор Крайцлер считает, что он сможет помочь Либби, если только она позволит ему это, так что… — Я говорю не об этом! — Ему приходится повысить голос, хотя вообще-то это против всяких правил хорошего тона; но он взвинчен так сильно, что просто не в силах сдерживаться. — Господи, Сара! Я говорю о нас! Все теперь по-другому, все изменилось… — Ты помолвлен. — Она смотрит на него своими невероятными глазами цвета изумруда, и что это в ее глазах — упрёк? — Я могу разорвать помолвку в любой момент, если ты того хочешь, — твёрдо заявляет он. — Но мне нужно знать, что это то, чего ты хочешь, что ты хочешь быть со мной, и только моя помолвка тебя останавливает. Скажи это… У тебя есть телефон — я позвоню Виолетте тотчас же, и все будет кончено. — Ты разобьёшь ей сердце. Он пожимает плечами. Сара права, и Виолетта ни в чем не виновата, а он хочет унизить её и причинить боль. Но его собственное сердце сейчас истерзано уже настолько, что он не может думать о ком-то ещё, и слабые угрызения совести не могут его остановить. — Я пошлю ей после сотню писем с извинениями — и ни в одном не упомяну о тебе — и сотню букетов. А Хёрст быстро найдет ей кого-нибудь получше, кто будет больше благоговеть если не перед нею, то перед его состоянием. Он не слишком-то меня любит, так что получит даже удовлетворение от того, что у него найдется повод ославить меня изменником. — Ты жесток, — тихо говорит она. — К своей невесте, к Хёрсту, к себе. — Я устал, Сара, безумно устал. Мне претит неопределённость, особенно тем, что она даёт мне надежду. — Прости меня. — Она переступает с ноги на ногу, поднимает руку, как будто хочет коснуться его, и тут же опускает. — Для меня все то, что случилось, имело… имеет огромное значение, но я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Чего заслуживаешь. Несмотря ни на что, ничего не изменилось. Джон втягивает воздух сквозь сжатые зубы, сжимает кулаки. Жестокосердная. А чего он, собственно, хотел? На что надеялся? Он ведь знает Сару Говард лучше всех на свете. Звонит телефон, от этого резкого звука они оба вздрагивают. Сара бросается к аппарату, как к своему единственному спасению, и Джон обречённо вздыхает. Он не слишком-то прислушивается к разговору Сары, обращая внимание на него только когда она со звоном бросает трубку и подхватывает со стула свой жакет. — Нужно ехать, Джон. — Она возбуждена, преисполнена любопытства и отваги, и наверняка уже позабыла об их разговоре. — Доктор Крайцлер нашёл мать Либби.

***

Сталь ножа изморозью целует кожу; жестокие пальцы вплетаются в его волосы с испепеляющей ненавистью и первобытным отчаянием, тянут больно и грубо, словно силятся вырвать клок. Либби Хатч хохочет и плачет над ним. Славный «кольт» подпрыгивает в дрожащих Сариных руках, совершенно бесполезный в эти мгновения. Но Джон как-то странно спокоен, отстранён, словно это не он балансирует сейчас на границе между жизнью и смертью, словно и не его судьбу держит в своих окровавленных руках эта сумасшедшая. В голове пронзительная пустота, единственная мысль бьётся, как птица по запертой клетке: стреляй. Он не может крикнуть, сказать, даже шепнуть этого Саре — инстинкты ещё живы в нём, и откуда-то он знает, что стоит ему шевельнуться или издать хоть звук, и Либби перережет ему горло. Так же хорошо он знает, что она успеет прирезать его, даже если Сара выстрелит, и выстрел этот станет смертельным для Либби; её движения на удивление точны и быстры, а ему, видит Бог, много не надо. Он так устал, так измучен не оправдавшимися ожиданиями и несбывшимися надеждами, что смерть сейчас кажется ему лишь отдохновением. Джон надеется только, что Сара не станет идти на сделку с Либби, чтобы спасти ему жизнь: отдать ей девочку значит навсегда упустить опасную сумасшедшую и сломать судьбу несчастной маленькой Кларе. В глазах Сары стоят слёзы, губы трясутся, как и руки. Где же её превосходное самообладание, которое никогда её не подводило? — Отпусти его, и я скажу тебе, где твоя дочь! — Ты лжёшь! — верещит Либби, её пронзительный голос больно режет слух. — Ты не такая, ты не хочешь убивать его! — Ты меня не знаешь! Никто из вас меня не знает? Не хочу?! — она разражается жутковатым хохотом, срывающимся на всхлипывания. — Очень даже хочу! Попробуй меня остановить! Сара бросает быстрый взгляд на Джона. Дрожь теперь бьёт её всю, Джон прикрывает глаза, чтобы не видеть этого отчаяния и безумного ужаса в её глазах. Этим делу не поможешь, а, чем дольше Сара будет препираться с Либби, тем больше разозлит её. Что мешает ей, в конце концов, прирезать его и заняться Сарой? Этого-то он точно не хочет. Джон делает единственную попытку шевельнуться, но лезвие ножа тотчас глубже врезается в его шею — ещё немного и побежит кровь. — Тише, рыцарь, — бормочет Либби. — Ты всё равно ничего не сможешь сделать. — Отпусти его! — снова просит Сара. — Пожалуйста! — Почему? Почему я должна сохранить ему жизнь?! Потому что ты любишь его, правда? Но что мне за дело до этого? Теперь-то он не сводит взгляда с Сары, наблюдая, как краска сбегает с её лица после слов Либби. Сумасшедшая, но неужто она попала в точку? Неужели Либби смогла разглядеть то, что Сара так старательно прятала, то, что даже он не смог увидеть… после всего? Сара молчит, лишь неотрывно смотрит на Джона. Только сейчас Джон замечает, что она плачет… Сара Говард плачет. Он и представить себе не мог чего-то подобного. — Ладно. Я считаю до трёх, — заявляет она, удобнее перехватывая волосы Джона. — Если ты не скажешь мне, где моя дочь, я убью его. Всё просто. — Нет, Либби, прошу… — Один… — Либби, пожалуйста… — Два… — Сталь прорезает кожу, и Джон вздрагивает от неожиданно яркой боли. Тёплая капля стекает по шее. На лице у Сары написана настоящая паника. Скоро всё кончится, оба они это понимают. — Она в Институте доктора Крайцлера! — выпаливает Сара. Хватка на его волосах чуть ослабляется, рука с ножом дрожит. Либби, похоже, шокирована: — Вы отправили мою маленькую девочку на опыты?! Медлить нельзя, и Джон дёргает руку Либби, всё ещё дрожащую у его горла, вниз, и девушка теряет равновесие, валится на пол. Она не желает сдаваться: рычит, слепо размахивает ножом, пытается лягнуть его, увернуться. Но Джон сильнее; безо всякой жалости сдавив её руку, он заставляет Либби выронить нож. Сара поспевает тотчас же, и вдвоём им удаётся утихомирить Либби и связать её. С уст Либби рвутся проклятия и ругательства, но больше сделать им она ничего не может. Лекарство жжёт кожу, Джон пытается утереть бегущие по шее капельки, но медсестра ласково убирает его руку, словно он больной маленький ребенок. — Будет немного щипать, — предупреждает она, улыбаясь. Сара все это время неотлучно находится при нём, взволнованно стискивает руки, порывается что-то сделать для него, переминается с ноги на ногу нетерпеливо, как будто от нее что-то зависит, а она не может этого сделать. Крайцлер и Айзексоны примчались почти сразу же после звонка Сары и увезли с собой Либби. Ее нож оставил по себе лишь неглубокий порез, но Сара настояла на том, чтобы они поехали в больницу. И вот он как идиот сидит на кушетке, принимая самую элементарную помощь от сонной медсестры, хотя все это можно было бы сделать с помощью холодной воды и носового платка. — Всё это было совершенно ненужно, — ворчит Джон, промокая влажную кожу кусочком ваты. Медсестра удаляется, гремит инструментами где-то в углу длинной слабо освещённой комнаты. — Никогда в жизни так не пугалась, — вдруг выпаливает Сара. Она пристально присматривается к ране Джона, потом переводит взгляд на его лицо. Она кажется взволнованной и всё ещё испуганной, но в то же время смотрит строго. — Просто всё это случилось очень неожиданно, — усмехается Джон. Сара сглатывает, опускает взгляд. — Я чуть не потеряла тебя. — Голос тихий, дрожащий, словно бы не её. И в нём звучат такие интонации, какие услышать Джон и не надеялся. Но он не поддаётся. — Ну, в конце концов, всё же закончилось хорошо. — Да, но… Я не могла представить, что мне придётся научиться жить без тебя. Он едва прикасается пальцем к её подбородку, заставляя посмотреть на него. Сердце гулко стучит о рёбра; кажется, он не волновался так сильно даже когда Либби Хатч приставила нож к его горлу. — Осторожнее, Сара. Не заставляй меня надеяться… снова. Джон ждёт, что сейчас Сара попытается отшутиться или заговорит о расследовании, заспешит в тюрьму, чтобы успеть допросить Либби, или снова скажет, что они всего лишь друзья. Но ничего этого не происходит. Молчание затягивается, глаза Сары вдруг наполняются слезами. Она быстро смаргивает их, силится улыбнуться, словно бы ничего и не было. Но Джон видел это и никогда не забудет. Эти мгновения говорят ему больше, чем могли бы сказать слова Сары, её признание и даже больше, чем проведённая с нею ночь. Но всё же Сара Говард научила его быть недоверчивым. Он видит, но всё-таки хочет услышать. — Что нам делать? — спрашивает она. — Всё так сложно. — Нет ничего проще, — улыбается Джон. Она качает головой, она серьёзна и, кажется, снова будет спорить с ним. Но Джону уже всё равно: она сказала достаточно, чтобы он понял, что небезразличен ей больше, чем когда-нибудь смел надеяться. Один вопрос, произнесённый дрожащими губами, убедил его лучше любых цветистых признаний в любви. Теперь ему осталось лишь убедить её. Убедить её принять собственные чувства. Иногда Сара бывает слишком уж упряма. — Послушай, Джон… — Она касается его лица, большим пальцем осторожно гладит щёку. — Я знаю, что ты мечтаешь о семье, детях… Но я вовсе не уверена, что я смогу дать их тебе. Не в смысле… физическом, но просто потому что я — это я. — Хмыкает. — Странная. Так, кажется, однажды кто-то сказал обо мне? Я жажду приключений и хочу бороться с несправедливостью, именно для этого я начала своё дело, создала детективное агентство. Едва ли тебе понравится, что твоя жена умеет стрелять, ловит преступников, что она однажды вечером может сорваться из дому, из тёплой гостиной, от детей, поехать туда, где только что кого-то убили, или рыскать вечерами по трущобам. Ну, ты не хуже меня знаешь, что значит работа детектива. Захочешь ли ты, чтобы твоя жена после такого прикасалась к вашим детям, чтобы она прикасалась…- она на мгновение замолкает, -…к тебе… Джон хочет сказать что-то, развеять все её сомнения, но Сара жестом останавливает его. — В конце концов, — сделав малую передышку, продолжает она, — я не уверена, что я смогу сделать счастливой тебя, а ведь ты заслуживаешь самого большого счастья. Боюсь, что ты увлечён своей подругой Сарой Говард лишь только потому, что тебе с нею интересно, и она отличается от всех женщин, которых ты знаешь. Но она не покладистая, не мягкая, не скромная… Увы, Джон, так же, как ты был очарован своей подругой, ты можешь разочароваться в жене. А это разобьёт мне сердце. Я этого не хочу. Она пытается убрать руку, но Джон перехватывает её ладонь, сжимает, подносит к губами и осторожно целует. С уст Сары срывается тихий вздох. — Ты права, Сара, но только в одном: я хотел бы иметь семью и детей. Это правда. Потеряв одну семью, я долгое время хотел что-то исправить, обзаведясь собственной, я говорил себе, что сделаю всё для того, чтобы та семья, которую я создам, не была похожа на ту, в которой я вырос. И потом, это ведь естественное для каждого человека желание, правда? — Он вздыхает. — Я джентльмен, родился им и воспитывался сообразно определённым правилам. Одно из них гласило, что я должен жить так, как мне предписывают законы нашего общества, хочу я сам того или нет. Эти законы предписывают жениться в определённый срок, жениться на такой женщине, как ты сказала: покладистой, мягкой, быть может, не слишком умной. Она, — Джон усмехается, — наверняка не должна быть умнее своего мужа. А вот ты умнее меня. Но даже после всего… Даже после всего, Сара, я понимаю, что мне не нужна просто семья и просто дети, лишь для того, чтобы я достойно сыграл отведённую мне роль. Прежде всего мне нужна ты. А если я не смогу получить тебя, ничто в этой жизни уже не будет способно меня порадовать. Прежде, чем она сумеет возразить ему, Джон привлекает Сару к своей груди. Она обнимает его, стискивает его плечи, а спустя мгновение невесомо целует в шею. И он понимает, что никогда в жизни ещё не чувствовал себя так спокойно и не был таким счастливым.