Эта странная Сара Говард

Они шагают рядом молча, словно каждый боится заговорить первым и разрушить то хрупкое, чем стали теперь их отношения. Ведь сегодня Сара и Джон впервые остаются наедине с того мгновения, когда Рузвельт едва не застиг их за поцелуями. Нет, был момент там, в резервуаре, но тогда волнение, азарт и страх затмили все их чувства, заставили забыть о себе самих, о чувствах; тогда они думали лишь о Джоне Бичеме и скором окончании – победоносном окончании! – расследования. Теперь же, когда улицы Нью-Йорка больше не потревожит жестокий призрак, они снова Сара Говард и Джон Мур, давние друзья, чья дружба теперь, впрочем, шатка и эфемерна. Джон видит, что Сара усердно делает вид, будто ничего не произошло. Будто его признание и его поцелуи ничуть не тронули её, были не важнее, не серьёзнее какой-нибудь нелепой неудавшейся шутки. Он мог бы в это поверить… поверил бы и наверняка попытался бы утопить свою неудачу в бокале или забыться с какой-нибудь легкомысленной красоткой, если бы не чувствовал тогда, как трепещет Сара под его прикосновениями, как сбивается её дыхание и пламенеет румянец на её щеках. От воспоминаний о тех мгновениях до сих пор кровь бежит по его венам быстрее, обжигая его изнутри, заставляя сердце стучать быстро и неровно. Он отдал бы что угодно за то, чтобы Сара ощущала то же, нет, за то, чтобы знать, что она чувствует это. Тогда он мог бы прождать сколько угодно, не замечая её напускной холодности, деланного безразличия и неуклюжих попыток вести себя так, словно они по-прежнему лишь друзья. Они шагают по ночному Нью-Йорку, и ощущение триумфа выветривается с каждыми шагом, как и хмель от лучшего шампанского Дела. Джон начинает тяготиться этим молчанием. Прежде ему никогда не было тягостно в молчании рядом с Сарой, но теперь кажется, будто с каждым мгновением тишины пропасть между ними становится всё шире и в какое-то мгновение окажется непреодолимой. И в то же время он готов идти вот так рядом с нею вечность, окутанный безмолвием, в котором можно вдоволь помечтать. Первое же слово Сары разрушит всё волшебство обмана, в который Джон добровольно себя ввергает. А кто-то бы назвал это мечтами. И этот самообман так сладок… Когда она шагает рядом с ним, просунув руку ему под локоть, может показаться, будто и нет между ними никакой неловкости, никакой недосказанности, не тяготит воздух вопрос, который Джон не осмелился задать, на который Сара едва ли найдёт ответ. Как мальчишка, впервые влюбившийся, Джон Мур, этот известный на весь Нью-Йорк сердцеед, готов довольствоваться малым – лишь молчаливой близостью той, в которую влюблён. И всё же Джон не мальчишка. В этом облаке розового газа, лишённая обычных строгих силуэтов и тёмных цветов, Сара кажется как никогда хрупкой и маленькой, и моложе своих лет. Ему так и хочется сжать её в объятиях, укрыть от всего остального мира; ему хочется покрыть поцелуями эти обнажённые плечи и тонкую шею, оставляя на нежной коже следы своей страсти. Хочется заставить Сару отбросить стеснение, недоверие, все сомнения, признать, принять то, что она чувствует к нему. Он знает это. Чувствует. Даже сейчас, в молчании, улавливает это. Но нельзя. Даже едва прикоснувшись к ней, нарушив незримую границу, он может потерять Сару навсегда. Ему так хочется спросить её напрямик обо всём, что тревожит её, но что-то подсказывает Джону, что это единственная на свете тема, в которой Сара не готова быть с ним откровенной. Пока не готова. Возможно, она сама ещё не поняла своих чувств, не разобралась в себе или не готова их признать. Ведь она так ценит свою независимость и так хорошо – слишком хорошо, чёрт возьми – знает Джона. Её вмиг изменившееся, искажённое разочарованием лицо в тот миг, когда он открылся ей, он не забудет никогда. Едва ли после всех его похождений она может поверить его словам вот так мгновенно, ничуть не колеблясь. Он сам бы не поверил. Но он даст ей время. Столько, сколько потребуется – он ведь и так ждал столько лет, чтобы найти свою мечту прямо перед собой, ему ничего не стоит подождать ещё немного. И сделает всё, чтобы Сара поверила в его чувства. - Даже не верится, что всё закончилось, - говорит она. Пальцы её чуть сжимают рукав его сюртука. – Что мы теперь будем делать? Вернёмся к прежним своим жизням? – в её голосе звучит тоска. - Думаю, мы не сможем, - отвечает он, и тоска одолевает и его тоже. Джон не уверен, что они говорят об одном и том же, но сам он не может отделаться от слабой горечи разочарования с того самого момента, как Бичем был схвачен. Ведь их победа означала и то, что больше не будет этих встреч в штаб-квартире и у Дельмонико, не будет поздних вылазок в опасные районы города, где Джон мог бы побыть рыцарем Сары хоть ненадолго – несмотря на «дерринджер» - и всего остального, к чему он так привык за эти недели. В них было много разочарования, отчаяния и злости, жестокости, крови и грязи, и всё же было и прекрасное. То, от чего Джон не готов, не желает отказываться. Не может отказаться. Близость Сары, их частые встречи, её голос, вид, её лицо, когда она хмурится или задумывается, колкие замечания в его адрес или беспокойство – всё это стало его наркотиком, въелось под кожу, став неотъемлемой частью его самого. А в последние дни сила её духа стала тем стержнем, благодаря которому он не рухнул в пучину отчаяния и самобичевания из-за ощущения полнейшей беспомощности. Кажется, если отнять у него этот стержень, он рассыплется на части и попросту перестанет существовать. Что теперь ждёт их? Прежде они могли не видеться месяцами, или их общение сводилось к редким случайным встречам на балах, приёмах и благотворительных базарах, где они адски скучали и скрашивали часы неминуемой медленной казни в обществе друг друга. Но жить так Джон больше не сможет, в этом он готов поклясться. Но думает ли Сара о том же, боится ли она потерять то же, что и он – или просто интересное расследование и команду мужчин, считающих её равной себе, уважающих её и принимающих её ум, её суждения? Вопрос так и зудит на языке, но и его задать Джон себе не позволяет. Слишком это опасно, снова касаться скользкой темы, упорно толкать Сару к ответу, который, быть может, его и вовсе не устроит. - Но, - говорит он с весельем, которого не ощущает, - времена меняются, и скоро, быть может, женщинам дадут даже право голосовать! - Голосовать! – фыркает Сара. – А пока мне придётся вернуться в Управление, хранить молчание и терпеть похабные шуточки и насмешки этих грубиянов. - Для Рузвельта ты теперь героиня, он тебя в обиду не даст. Сара поворачивается к нему, глаза её блестят весельем. На несколько мгновений им в обществе друг друга снова легко. Джон улыбается ей в ответ, делая улыбку дразнящей и вызывающей. И Сара, смеясь, принимает этот вызов. - О, в самом деле? Рузвельт?! Милый Джон, ты забыл про «дерринджер»?! Она смеётся по-настоящему, звонко и заливисто; в этот момент и она настоящая, такая, какой Джон полюбил её. Она не сдерживает своих порывов, не хочет сдерживаться и он. Поэтому быстро наклоняется к ней и целует. Легко, в щёку, и поцелуй может показаться невинным, дружеским, но оба они знают, что это не так: по его сильнее забившемуся сердцу, по её отчаянному румянцу, заметному даже в свете газовых фонарей. Чтобы разбить мгновенно воцарившееся неловкое молчание, Сара легонько хлопает его по руке сложенными перчатками. И в этот миг Джон становится серьёзен. - То, что я сказал тогда, Сара, правда. Правда до последнего слова. И я не отступлюсь. Она снова смеётся, и этот смех с нотками грусти больно ранит Джона в самое сердце. Потом Сара недоверчиво качает головой. - Ты любишь лишь мечту, Джон, которую нарисовал себе. Какую-то другую Сару Говард, недостижимую, нереальную… Но это лишь мечта, Джон. Когда ты это поймёшь, тебе станет не интересно. Так вот, как она думает о нём на самом деле? Он почти готов рассердиться, но после напоминает себе, что у Сары есть все причины не верить его словам, не верить этим поцелуям. - Я не отступлюсь, Сара Говард. Мечта… да, ты вполне можешь быть чьей-то мечтой. Можешь быть и моей – такая, какая ты есть, до последнего мгновения. Со всеми твоими возмущениями, резкими словами и суждениями и даже с твоим неизменным «дерринджером». – Он усмехается, глядя на обескураженное лицо Сары. Это признание не такое, какого желают все девушки, кому-то бы оно показалось излишне прямым, едва ли не до грубости, но Джон знает, что Сара превыше всего на свете ценит прямоту. И его честные слова отзываются в её сердце вопреки всем её ожиданиям. – Но ты реальна. И я благодарен богу за это. Его карман оттягивает коробочка с подаренным Ласло кольцом. Дар этот священен и разбрасываться им негоже, отдавать кому попало. Единственная девушка, которой Джон готов надеть это кольцо на палец, стоит сейчас перед ним. Он мог бы вынуть сейчас кольцо, опуститься на колени у ног Сары и сказать те слова, которые ему так хочется произнести. Но ещё не время. Он может сделать всё это, но только испугает Сару, и тогда надежды у него вообще не останется. Джон достаточно хорошо её знает, чтобы понимать, что не следует сейчас давить на неё; он не должен преследовать её, иначе ему её никогда не поймать. Поэтому кольцо остаётся в кармане. А сам Джон взмахом руки подзывает кэб. Сара вторит ему задорным свистом, и, кажется, кэбмен является больше на её призыв. Но это не мешает Джону снова поцеловать её в щёку и усесться в экипаж раньше, чем Сара опомнится. Она смеётся и кричит что-то ему вслед, а он думает, что, возможно, было не слишком по-рыцарственному оставлять девушку одну на тёмной улице, даже если это Сара Говард… Но в то же время он знает, что она не обидится на него; напротив, она наверняка будет довольна тем, что он не стал её слишком опекать. Тем извечно отличались их отношения – маленькой толикой соперничества, – и ни один из них не хочет терять это. Это нельзя потерять, иначе всё разрушится. И потом, в сумочке Сары всегда есть «дерринджер».

***

Его нетерпеливое постукивание совсем не слышно за пением артистов и поистине божественной музыкой, льющейся от сцены. Затаив дыхание, все в зале взирают на заключительные мгновения представления, и лишь Джон смотрит лишь на Сару, а Сара не замечает ничего, кроме происходящего на сцене. Но Джон и рад: он не хочет, чтобы Сара заметила его волнение и серьёзность. Она слишком проницательна, чтобы не догадаться с первого взгляда – тогда у неё будет время спрятать поглубже свои чувства, нацепить свою извечную броню и сочинить вежливый и правдоподобный отказ. А он слишком взвинчен, чтобы достаточно долго скрывать от неё свои намерения. Пусть ещё какое-то время страдания Амнерис отвлекают Сару, дав ему хоть небольшую передышку. Решение это крепло в нём всё лето. Пусть он давал себе клятву ждать решения Сары столько, сколько понадобится, не торопить её, не давить на неё, не показывать ей своих чувств, чтобы не спугнуть, на деле это оказалось чрезвычайно тяжело. Джон старался видеться с Сарой не чаще, чем прежде, но его снова и снова тянуло к ней; тяга эта была неудержимой, почти болезненной, и он находил всё новые поводы оказаться в Полицейском Управлении или у дома Сары – благо, должность криминального репортёра «Нью-Йорк Таймс» давала ему беспрепятственный доступ в Управление, а статус давнего друга семьи Говард и расположение экономки Сары открывало прямой путь в их гостиную. Сара всегда принимала его с улыбкой, будь она на своём посту или дома, но всегда была сдержана; в её взгляде Джону то и дело виделась снисходительность, словно она смотрела на маленького упрямого мальчика, твёрдо вознамерившегося воплотить в жизнь глупейшую, в сущности своей, идею. Джона это злило, но он не мог дать воли своим чувствам, даже если они обжигали его изнутри – он ведь обещал. Потому ему приходилось только улыбаться в ответ и отвечать остротами на остроты, когда хотелось сжать Сару в объятиях и поцелуями стереть эту снисходительность. Но что-то ещё было в Саре в эти месяцы… он бы назвал это настороженностью. Словно каждое слово, каждый взгляд Сары, каждый её поступок и каждое движение были чётко выверены, как будто она боялась оступиться и сделать что-то неправильно. И это вселяло в Джона глупую надежду – он ведь всё ещё помнил, как она отреагировала на его поцелуй. Несколько раз они встречались на приёмах. Большая часть высшего общества Нью-Йорка летом покидала город, отправляясь к морю или в Европу, ну а те, кто оставался, развлекались зваными вечерами, когда замирал театральный сезон. Сара нечасто посещала эти вечера, лишь тогда, когда того требовала память об отце или вежливость; Джон прежде вообще избегал подобных сборищ, особенно после смерти своего брата, находя любые предлоги и отговорки… но теперь он давал согласие, лишь узнав, что Сара Говард также была в числе гостей. Что ж, и эти вечера полностью оправдывали себя: Сара и Джон, как и прежде, проводили всё время в обществе друг друга, прерывая своё уединение разве только для того, чтобы произнести какой-нибудь глупый тост или поздороваться с тем или иным важным человеком. Джон таскал для Сары виски и смеялся над ней, когда ей приходилось прятаться от почтенных матрон, строго следивших, чтобы девицы вроде Сары пили только шампанское; он смеялся вместе с нею, когда те же матроны застукали её курящей на заднем крыльце одного из особняков; они танцевали только друг с другом, не позволяя никому составить пару другому, чтобы неподходящей парой не испортить окончательно и без того скучный вечер. Никогда бы Джон Мур не подумал, что может быть так счастлив в обществе ненавистных ему людей. Но, по правде сказать, Он этих людей почти не замечал, когда Сара была рядом с ним. Сегодняшний день должен стать квинтэссенцией его счастья – или низвергнуть его на самое дно отчаяния. Сегодняшний день – один большой обман, и Джон надеется, что Саре никогда не станет об этом известно. Или, если станет, то она будет так счастлива с ним, что лишь притворно нахмурится и пожурит его для вида, а после посмеётся вместе с ним. Ему не стоило никакого труда достать три билета на «Аиду», пригласить в театр также и Ласло, чтобы Сара ничего не заподозрила, а после уговорить Ласло отказаться от визита в театр в самый последний момент. В сущности, эта последняя часть его замысла оказалась и самой лёгкой: Крайцлер всё ещё оплакивал Мэри, появлялся на публике крайне редко, предпочитая днями пропадать в своём Институте, прячась от боли в изнурительной работе. Несколько раз Джон, правда, вытаскивал Ласло на свет божий, отправляясь с ним в клуб или на концерт, но в этот раз Крайцлер должен был отказаться от удовольствия послушать «Аиду» и оставить их с Сарой вдвоём. Джону было совестно использовать друга таким образом, и он был готов оплатить Крайцлеру хоть и год в опере, но тот лишь грустно усмехнулся и заявил, что и сам-то подумывал отказаться от приглашения, ещё прежде, чем Джон попросил его об этом. Теперь лишь кольцо Крайцлера вместе с его благословением немного ободряют Джона, но впервые с того момента, когда он распланировал сегодняшний вечер, Джон жалеет, что Ласло на самом деле не рядом. Его ободряющая спокойная улыбка сейчас была бы как нельзя кстати, чтобы помочь ему успокоиться. Когда смолкают последние ноты музыки, стихает шквал аплодисментов, и великолепная громадная люстра под потолком снова заливает зал ярким светом, благоговейная тишина, царившая во время представления, наполняется гулом множества голосов. Это время сплетен, флирта, беспечных ничего не значащих комплиментов и вполне серьёзных договорённостей о тайных свиданиях. Сара поднимается со своего кресла, опирается о руку Джона так, словно привыкла делать это изо дня в день на правах хозяйки. Глаза её блестят, с лица не сходит улыбка. Джон счастлив видеть её не строгой помощницей детективов и не озабоченной девицей, отовсюду ждущей обмана и насмешек, а такой вот восторженной девчонкой, немного слабой, немного наивной. Он уверен, что и «дерринджер» свой сегодня Сара оставила в особняке. Выбравшись из своей ложи, они попадают в поток разодетых мужчин и женщин, смущённых парочек и шумных компаний. Блестят бриллианты и жемчуга, переливаются дорогие ткани, золотые часовые цепочки на белоснежном атласе жилетов – открытие нового театрального сезона таким великолепием как «Аида» привлекло как представителей богатейших и знатнейших семейств Нью-Йорка, так и нуворишей, мечтающих хотя бы на кончик мизинца проникнуть в этот блистательный и манерный мир. Сара и Джон с детства знают здесь многих, их знает большинство. Отовсюду на них сыплется шквал более или менее искренних приветствий, сухих кивков, но куда больше взглядов – косых, осуждающих, но всё же заинтересованных. Имена Сары Говард и Джона Скайлера Мура достаточно скандализованы, чтобы их появление вместе привлекло всеобщее внимание. - Уверена, наши имена будут завтра у всех на устах, - бормочет Сара, с улыбкой кивком приветствуя какую-то матрону, которая наверняка училась в одном пансионе с её покойной матушкой. Или, быть может, составляла пару её отцу на одном из балов четверть века назад. Иного в высшем нью-йоркском свете и быть не может. - Добро ещё, если они будут просто болтать, и наши имена не появятся в «Таймс» в колонке сплетен. – Он усмехается, склоняясь к Саре, чтобы она расслышала его слова в этом невообразимом многоголосом шуме. Он улавливает лёгкий цветочный аромат, исходящий от волос Сары. По правде сказать, он надеется, что их имена всё-таки появятся в газете. Вот только в колонке о помолвках. - И с дюжину добродетельных дам, когда-то знавших маму, найдут способ сообщить мне, что появляться в обществе с таким субъектом, как ты, Джон, означает погубить свою репутацию, - улыбается она. - Остатки её, ты хочешь сказать. – Джон приподнимает брови, безмолвно напоминая Саре о её более чем не женском занятии, увлечении оружием и склонности работать в обществе грубых мужчин. Сара, конечно, понимает его с одного только взгляда. Она прыскает со смеху, получая сразу несколько неодобрительных взглядов. - До чего они скучны и предсказуемы! – восклицает она, едва сдерживая смех. - Ну, это один из столпов, на которых держится весь высший свет. Или же все четыре. Наконец они выбираются из толпы на крыльцо театра. Джон с наслаждением вдыхает чистый осенний воздух после густого, наполненного смесью ароматов воздуха театра. Дни ещё тёплые, и отголоски этого тепла ещё согревают их вечером. Однако он накидывает Саре на плечи шаль – больше, конечно, затем, чтобы прикоснуться к ней – и позволяет себе задержать руки на её плечах на доли секунды. Она или не замечает этого, или делает вид, что не заметила. Тоже втягивает носом воздух и счастливо улыбается. - До чего приятно сознавать, что представление – не просто прелюдия к очередной кровавой расправе, очередному витку расследования, ведущему в тупик, - замечает она, и Джон понимает, что она вспоминает о тех не столь далёких ещё временах, когда вместе с Ласло они прямиком из театра отправлялись в 808 по Бродвею, чтобы снова и снова копаться в грязных тайнах Джона Бичема. - Я думал, тебе нравилось. Думал, ты скучаешь по тем временам. – Он не знает доподлинно, счастлив ли он вместе с Сарой, или в его душе зарождается разочарование. Сара задумчиво смотрит на него, медлит несколько секунд прежде, чем ответить. - Скучаю, Джон. Это было время, когда я чувствовала себя нужной, значимой, не просто сбрендившей девицей, которая от отсутствия мужа и детей ведёт себе странно и эксцентрично. Это было место, где меня уважали. Хотя, - она грустно усмехается, вспоминая, должно быть, о своих стычках с Крайцлером, - порой это некоторым давалось с трудом. И даже несмотря на то, что ты, Джон, пытался оградить меня от некоторых вещей, - теперь Сара многозначительно поднимает брови, - словно мне пятнадцать, и я только что вышла за стены пансиона, я ощущала себя равной вам. Но есть некоторые вещи, которые мне не хочется запоминать лишь как неотъемлемую составляющую расследования. – Её указательный палец вычерчивает неведомые хаотичные узоры на ткани сюртука Джона, пока она раздумывает над своими дальнейшими словами. – Такие, как театр или ночной Нью-Йорк… - Или поздние ужины у Дельмонико, - доканчивает за неё Джон. Палец замирает. Сара поднимает на него удивлённые глаза. - Что?! Джон старается оставаться невозмутимым, словно это место для него ничего не знает, словно не там вот-вот решится его судьба. - Это была идея Крайцлера. – Он разводит руками, насколько это возможно, когда ручка Сары лежит на сгибе его локтя. Безбожно лжёт, но он не может признаться, что столик у Дела и холодное шампанское со свежайшими устрицами должны стать финальным аккордом сегодняшнего вечера. Мажорным, как он надеется. – По его просьбе я заказал столик. Не отменять же всё просто потому, что на Ласло напала хандра. Ему тяжело сейчас, но легче не станет, если из-за него мы станем отказывать себе в удовольствиях. Притом столик у Дела в день открытия сезона дорогого стоит, добровольно от такой удачи не отказываются. Ну же, Сара! – восклицает он, с замиранием сердца видя, как она хмурится, раздумывает, словно уже собирается отказаться. – Если не хочешь есть, просто подумай, что вся эта толпа – ну, большая её часть – будет кусать себе локти просто потому, что им не так повезло и не удалось заполучить место у Дельмонико. Ну а я зверски голоден, - небрежно добавляет Джон. - Хорошо. Только ради спокойствия доктора Крайцлера, - соглашается она, и у Джона с души падает камень, словно он и не слышал имени своего друга, сорвавшегося с уст Сары.- Только помни, что к полуночи мне нужно быть дома. - Я что-то не вижу здесь ни одной кареты, - он вертит головой, притворно присматриваясь к стоящим у обочины экипажам, - о которой можно было бы подумать, что после полуночи она превратится в тыкву. Сара заливисто смеётся, не прекращая хмуриться. - Дурак! – Легонько ударяет его в плечо свободной рукой. – При чём здесь кареты и тыквы? Если тебе, Джон Мур, прощают опоздания за то, что ты всегда приносишь своей газете самый грязный и леденящий кровь материал первым, то наш общий друг мистер Рузвельт не считает, что можно прощать опоздания, если только я не была занята поимкой одного из опаснейших преступников Нью-Йорка. Так, смеясь и обмениваясь безобидными взаимными подколками, они добираются до Дельмонико. Ресторан сияет огнями, из освещённых ярким светом залов слышатся взрывы смеха, звон бокалов, весёлые и чуть хмельные голоса. Здесь знают и Джона, и Сару – завсегдатаев и друзей одного из самых желанных гостей ресторана. Почтительный метрдотель провожает их в отдельную кабинку, предусмотрительно заказанную Джоном. Обитые бархатом стенки надежно укрывают их от чужих нескромных взоров, скрадывают царящий в зале шум. Сара вопросительно поднимает брови, оглядывая их уединение, и Джон снова разводит руками: - Крайцлер, - поясняет. Скоро, скоро Сара поймёт, что это его маленькая ложь; увидев кольцо, она, конечно, поймёт, что это не случайность, что Джон решил сделать ей предложение, когда Крайцлер якобы в последний момент отказался составить им компанию в опере и ресторане. Остаётся лишь надеяться, что эта ложь и возмущение Сары затмят радость от его признания и его собственное счастье. По знаку Джона им приносят лёгкий салат и холодного цыплёнка, ароматное белое вино. Они едят в молчание, и в кабинке сгущается напряжение, вытесняя ту лёгкость, которая зародилась между ними в театре. К Джону возвращается нервозность, ему одновременно хочется и оттянуть момент признания, и совершить всё скорее, чтобы этой муке ожидания пришёл конец. Минуты тянутся бесконечно долго, но наконец на столе появляются устрицы и шампанское. Сара настораживается, её движения становятся резкими. - Не слишком ли шикарно для простого позднего ужина? Даже в честь открытия нового театрального сезона? - Не слишком. Для такого вечера ничто не будет слишком, - его голос чужой, хриплый, ломкий, а пальцы дрожат. Сара сглатывает. Её взор не отрывается от лица Джона, обеспокоенно перебегая с его глаз на – почему-то – губы. Джон уже понимает, что она догадалась. - Джон, что?.. Она не успевает закончить, потому что Джон просто вынимает из кармана футляр с кольцом и, раскрыв его, пододвигает к Саре. Он мог бы встать на одно колено и произнести пышную романтическую речь, но почему-то это кажется лишним, слишком вычурным, окрашенным притворством и некоторой обязательностью. В этот миг между нею и ним остаются только его чувства, всё должно быть предельно честно – и без того в этот вечер достаточно пусть мелкой, но лжи. Взгляд Сары затуманивается слезами, она прижимает пальцы к губам. - Джон, что это? – и её голос меняется, срываясь. Он с трудом отрывает ищущий взгляд от побледневшего лица Сары, опуская его на кольцо. Рассматривает пристально, словно впервые видит его, хотя за последнюю неделю не проходило вечера, чтобы он не проводил наедине со смеющимся камнем некоторое время. - Это… Кольцо было предназначено Ласло для Мэри, - объяснение глупое и, наверное, неуместное, но почему-то Джону кажется важным сообщить детали. Словно трагедия Крайцлера придаст вес его предложению, сможет склонить чашу весов на его сторону. Ведь, он видит, Сара сомневается. – Он сказал, это кольцо предназначено укрепить истинную любовь. Это завещание и благословение, сказал Ласло. Я люблю тебя, Сара Говард, и больше я не в силах сдерживаться, как бы я ни старался. Может быть, я сделал недостаточно в эти месяцы, чтобы добиться твоей любви, но я прошу тебя стать моей женой. Быть может, я не достоин… - Джон, - останавливает она его тихим упавшим голосом, и вслед за этими звуками камнем падает и его сердце. Сара не произнесла ещё ни слова, а он уже знает, что всё кончено. – Пожалуйста, не надо. - Что ты хочешь этим сказать? – Его разум отказывается принимать очевидное. Глупо, но он пытается выиграть секунды, словно ещё можно что-то спасти. Сара качает головой. Но Джону этого мало: он хочет слышать. Будет больно, нестерпимо больно, эти слова разорвут ему сердце, но он должен это услышать. Не услышав не поверит. - Разве ты не знаешь, что я к тебе чувствую? - Знаю. И от этого мне ещё больнее. Но я… Джон… я не… я не могу. - Ты не любишь меня. - Джон! – восклицает она, в какой-то миг в её голосе проскальзывает упрямство и возмущение, словно он сказал что-то неприятное ей. – Ты же знаешь, что бесконечно дорог мне! - Дорог… - Он усмехается. – Дорог, но ты не любишь меня, не собираешься выходить за меня. - Я вообще не собираюсь замуж… Джон! Ты ведь всё знаешь… Ты знаешь меня лучше меня самой! - Выходит, нет. Мне казалось… Впрочем, неважно. Я действительно достаточно хорошо знаю тебя, Сара Говард. Достаточно, чтобы понять, что это твоё окончательное решение. Кольцо принадлежит тебе, - Джон пододвигает футляр ещё ближе к ней, и от него не ускользает, что Сара инстинктивно отодвигается, словно от чего-то опасного. - Я не могу его принять. - Можешь выбросить его в Гудзон, - равнодушно пожимает плечами он. Нечеловеческих усилий стоит ему этот спокойный голос, этот небрежный вид. Словно его сердце не разбито на куски, словно его лучшие надежды не погребены навечно. – Оно твоё. Я знаю, что не смогу подарить его больше ни одной девушке, и Крайцлер не захочет принять его назад. Слишком много печали и горя оно несёт с собой, став символом разбитых сердец. Его тон холоден настолько, что изумляет и его самого. Сара вздрагивает. Её рука в какое-то мгновение ложится на стол, тянется к руке Джона, но в последний миг Сара отдёргивает её. - Прошу, не говори так со мной. - Прости. Я постараюсь. - Джон… - Я всегда уважал твои решения, Сара, ты знаешь это. И сейчас уважаю, даже если оно причиняет мне боль. Побудь здесь, я найду тебе экипаж. Он поднимается. Все его движения кажутся ему медленными и неловкими, будто он двигается во сне, разум затуманен. - Ты не проводишь меня до дома? – в голосе её теперь ему чудится надежда, но Джон запрещает себе поддаваться. Все эти надежды ложные и лишь разбередят его раны. - Не думаю, что это хорошая идея, Сара. Только не сегодня. Экипаж разыскать не составляет труда, вот только Сара не дожидается, пока Джон вернётся за ней в зал. Договорившись с кэбменом, он застаёт её на крыльце, зябко кутающуюся в шаль. В кулачке взаправду зажат футляр с кольцом. Сара избегает смотреть на Джона, впиваясь взглядом во что-то у себя под ногами. Он провожает её к экипажу, помогает забраться внутрь, касаясь её руки кончиками пальцев. Даже от этого прикосновения его бросает в дрожь, и ему стоит значительного труда остаться спокойным. Когда дверца захлопывается за Сарой, она словно бы желает что-то сказать, оборачивается к Джону, но в последний миг сникает. И теперь Джон точно знает, что всё кончено.

***

В доме царит тишина – оглушающая, давящая. Джон вертит в руках бокал с виски – уже не первый. Но алкоголь не помогает ни забыться, ни расслабиться, ни отвлечься – лишь обжигает глотку, заставляет морщиться, на мгновения заглушает душевную боль неприятными для бренного тела ощущениями. Слуги в знак уважения оставили его одного; друзей у него немного, да и те пока не нарушают его горестного уединения: Рузвельт обещался заглянуть вечером, Крайцлер, лучше других понимающий, что пустая болтовня не изгонит боли, прислал лишь записку с соболезнованиями. Джон не в обиде. Сейчас он едва ли смог бы поддерживать разговор, отвечать на соболезнования, делать всё то, что предполагает годами выверённый ритуал скорби. Тишина невыносима. Ему хочется бросить этот бокал в стену, разбить его, чтобы звоном хрусталя разрушить тишину. Он не смеет: бабушка слишком любила этот сервиз. Джон представляет, что бы она сказала сейчас, увидев его, и грустно усмехается. Её нравоучения, бесконечные назойливые попытки женить его на «приличной девице», извечное трепыхание по любому, даже самому незначительному поводу порой раздражали Джона до зубовного скрежета, но сейчас, когда всё это навсегда осталось в прошлом, он уже начинает скучать. Кажется, будто его неутомимая бойкая бабушка вот-вот ворвётся в пустую гостиную, чтобы пожаловаться ему на Крайцлера, врачей или извозчиков, или потащит с собой на какое-нибудь чаепитие или благотворительный базар в неугасимой надежде найти, наконец, ему невесту. Он не может представить, что этого не произойдёт. Не может смириться с тем, что самый близкий ему человек больше никогда не войдёт в эту дверь, не пожурит его чуть раздражённо, но, вместе с тем, любовно. После гибели брата и громкой ссоры с родителями Джон Скайлер Мур был разбит и подавлен. После смерти своей бабушки Джон Скайлер Мур превратился в испуганного мальчишку-сироту. Трель дверного звонка неприлично весёлой мелодией разносится по притихшему дому. Некстати Джон вспоминает, как охала бабушка всегда при этих звуках, как пугалась и возмущалась, Он не выходит из гостиной, даже не двигается, зная, что горничная и бабушкина заплаканная домоправительница примут чьи-то соболезнования с большим достоинством, чем он сам, и куда лучше соблюдут все приличия. Эти женщины работали на миссис Мур многие годы, но всё же они не были членами её семьи и едва ли испытывают то же, что и он. А его горе уродливо, и он не хочет показывать его никому, пока не будет в силах нацепить на себя маску в меру скорбящего внука. Он не ошибается: в холле слышатся голоса, приглушенные, как того требуют правила и приличия, миссис Элисон шмыгает носом и наверняка утирается своим насквозь промокшим уже кружевным платочком. Она была экономкой его бабушки и считала себя её подругой, так что слёзы льёт с того самого момента, когда миссис Мур испустила последний вздох. Джон ждёт, что вот сейчас, после того, как все слова будут сказаны, входная дверь закроется и в дом вновь вернётся тишина. Но он ошибается: голоса стихают, но в коридоре раздаются шаги. Это не горничная и не миссис Элисон – их походку он узнает из сотен. Нет, шаги более лёгкие, осторожные, явно принадлежат кому-то более молодому. Шаги замирают у двери – наверняка нежданный визитёр не решается войти. Но эта нерешительность продолжается всего несколько мгновений; этого, впрочем, ему хватает, чтобы нацепить на себя приличествующую случаю маску. Он выслушает соболезнования, немногословно ответит на них и постарается избавиться от этого гостя как можно скорее. А то, что творится в его душе на самом деле, никого не касается. Граничащие с резкостью слова готовы уже сорваться с его уст, когда он поворачивается ко входу и замирает: в дверях стоит Сара. Собственной персоной, бледная, взволнованная, с растрепавшимися волосами, словно она бежала бегом. Она задыхается, прижимает руку к груди. Джон теряет дар речи: они с Сарой не виделись с того самого дня, когда она отказала ему, и Джон, не вполне уверенный в собственной выдержке и силе воли, старался избегать встреч с ней. Слишком он был не уверен в том, какими теперь были их отношения. Он едва ли мог оставаться ей другом, каким был прежде, а она не желала быть ему кем-то кроме друга. И уж меньше всего он ожидал увидеть её в своём доме… сейчас… после всего. - Сара? – спрашивает он. Глупый вопрос, словно он не видит, не верит собственным глазам. С чего бы ей приходить? Откуда она, чёрт возьми, вообще узнала? Уж он-то точно не говорил ей ни о чём, не посылал записок… он слишком шокирован, чтобы вообще кому-то сообщать. - Джон… Мне так жаль. – Она делает шаг в комнату, несмело, медленно, пытаясь на ходу пригладить выбившиеся из всегда аккуратного узла волосы. – Я спешила… спешила, как могла. Он поднимается ей навстречу, запоздало спохватившись. Протянул руку, предлагая ей присесть в кресло. - Не понимаю… Как ты узнала? - Слухи расходятся быстро. Как это случилось? - Ну… бабушка уже какое-то время чувствовала себя неважно. Доктор Эриксон выписал ей какие-то порошки и настойки, но она принимала их неохотно и нерегулярно. Я виноват, что не проследил, но я эгоистично напивался и жалел себя… - Он осекается, понимая, что ступил на скользкую почву. Меньше всего сейчас ему хочется вспоминать свой позор и напоминать Саре о её отказе. Проще сделать вид, будто ничего не было, быть может, это изгонит неловкость из их беседы. Она не могла не догадаться… но так же упорно делает вид, что между ними не произошло ничего, за что ему могло бы быть неловко. – Бабушка часто говорила, что от старости лекарств нет, вычитывала какие-то статьи… Она словно готовилась уйти… И всё же я не хочу в это верить. Он сдаётся. Отступает на шаг, тяжело оседает в кресло, закрыв руками лицо. С Сарой он может себе это позволить, что бы между ними ни произошло. Она видела его в таких ситуациях, в сравнении с которыми истинное горе, что гложет ему сердце, благородное и достойное истинного джентльмена чувство. И Сара понимает. Без слов, без его жалоб она понимает, что ему нужно; она оказывается рядом с ним, словно нет между ними барьера из отвергнутой любви; она присаживается вплотную, берёт его руки в свои, склоняет голову ему на плечо. Это жест слабой женщины, которой Сара не является, но вместе с тем от него так веет теплом и спокойствием. - Ты ни в чём не виноват, - бормочет она; голос глухой от того, что её лицо спрятано у него на плече, губы почти прижаты к ткани пиджака. – Слышишь? Не вздумай себя винить, Джон! Твоя бабушка – мудрая женщина… была, - тихо добавляет она. – От старости в самом деле лекарства нет. В этом нет твоей вины. Ты просто… ты просто должен держаться. Думай о том, что она любила тебя и… - Она вдруг всхлипывает. – Ох, Джон… Мне так жаль… Они замирают так, опираясь друг на друга. Джон чувствует, что боль слабеет. Она не отступает и не отступит ещё долго, но терпеть её становится проще. Словно Сара забрала часть её себе, горюя о его бабушке неожиданно сильно. Джон снова готов признаться ей в любви, невзирая на всю неловкость их положения и неуместность подобных признаний под покровом облачённого в траур дома. Вся обида, тлевшая в его сердце долгие дни, снова и снова разжигаемая им самим, уходит, растворяется. В этот миг он восхищается Сарой Говард, он боготворит её, он бесконечно благодарен ей. И он больше не совершит ошибку, не спугнёт её своей любовью. Он больше не лишится её. Даже если ему придётся всю жизнь страдать от того, что она разбила ему сердце.