Sleepless In ...

В этом городе есть одно негласное правило: никогда не удивляйся тому, что происходит перед закатом. Даже люди, утверждающие, что не верят в магию, с наступлением вечера — наверняка дожидаются чуда. Иначе бы они не жмурились так мечтательно, надев наушники, ожидая, когда исчезнет реальный мир.

      Солнце клонится к закату, медленно: замалёванное бледно-розовой акварелью небо заливает золотистый свет — льётся в просветах между синими силуэтами многоэтажек; всё утопает в мягкости и тишине, вязнет в бархате лимонных облаков неправильной смазанной формы; и под этим мерцающим небом одновременно, утомлённые предвкушением, — загораются несколько тысяч сердец.       «Добрый вечер, дорогие радиослушатели Dawn FM. С вами снова Ю Кихён, бессменный ведущий этого часа».       … весь город цепенеет. Размытые пятна вечерних красок собираются в одну картину — и город становится полотном, произведением искусства; теперь это даже уже не сам город, а его фантом — фантом идеального вечера. Вечера, который не ограничен ни пространством, ни временем, и который представляет собой нечто бесформенное или даже бесконечное: чувства становятся важнее разума — сознание путает реальность со сном, и любые сонные грёзы, кажется, с этой секунды способны стать осязаемыми.       «Я здесь, и поэтому каждый из вас, кто слушает мой голос — даже в этот ветреный декабрьский вечер — может не бояться холода. Как всегда, я здесь, чтобы согреть вас… Чтобы подарить вашему сердцу самую прекрасную музыку».       В мире нет ничего горячее солнца, но даже оно как будто замедляет своё падение за горизонт, околдованное этим согревающим шёпотом. Колышутся провода на ветру, шелестят листвой деревья и падают на асфальт глубокие длинные тени — кажется, что абсолютно всё, живое и неживое, устремляет свой слух к этим словам, и замирает, не осмеливаясь их приглушить — весь город слушает, весь город подчинён их таинственной силе.       «Сегодня снаружи действительно холодно, не так ли? Я знаю… вы, должно быть, очень сильно замёрзли. Я беспокоюсь о вас. Поэтому прошу, позвольте мне прикоснуться к вашему сердцу, и неважно, насколько крепко оно сковано льдом. Я буду всегда здесь, буду дарить вам тепло своим мягким голосом и своей исцеляющей музыкой».       «Спасибо, что вы со мной».       «Спасибо, что в этом пронизывающем зимнем холоде вы всё ещё продолжаете откликаться на зов моей пылающей души».       Никакие помехи не способны этот зов ни ослабить, ни заглушить: хотя высоковольтные линии и невидимые радиоволны отсчитывают километровые расстояния, опутывая весь город паутиной, и хотя они не доносят лиц и не рассказывают подробностей тысяч жизней — жизней огромного количества людей, чьё внимание приковано к эфиру — такое чувство, будто этот голос знает о них всё. Он проникает в чужие души и может видеть в них каждый шрам, каждый изъян — однако в его ласковый тон никогда не проскользнёт ни отвращения, ни насмешки. Кем бы ни был внимательный слушатель, голос обладает умением сгладить, пусть даже на несколько минут, его самую острую боль.       «Ну и что же мне поставить сначала? Я думаю… о чём-нибудь воодушевляющем. О чём-то дающим надежду на лучшее, можно так сказать. У меня тут есть одна песня... о незаметной для всего мира, но очень трогательной и очень личной любви... Любви, пламя которой поровну разделено между двумя душами. На окраине холодного города… две души неожиданно соединились, образовав синергию. И небо над их домом заполнено искрами».       Чем тише голос в колонках, тем сильнее шепчет мир вокруг.       И в этом шепоте — самые разные звуки...       — Эй, дай мне наушник, я тоже послушать хочу-у! — к примеру, звук возни где-то в недрах спальных районов на южной окраине города.       — Сама себе купии-       Не то что бы, впрочем, есть большая надобность в наушниках: даже через самые плохие динамики голос слышится мелодичным и мягким, словно все эти устройства — не более чем видимая формальность. Минуя всех посредников, проносясь над крышами города вместе с ветром, голос попадает напрямую людям в сердце — так вечер за вечером: хочется верить, будто бы ничего и никогда не сможет его исказить.       Это ли не магия? Это ли не то, что каждого хоть на секунду заставит подумать о чуде?       «У меня тут сообщение от слушателя… “Привет. Должно быть, ты очень красивый, Кихён-а! Почему ты нигде не публикуешь своё лицо?.. Было бы очень любопытно посмотреть…” Ха-ха. Прошу прощения. Я вас понимаю, но всё-таки, я не могу этого сделать. Извините».       — И почему он такой… — слышится возмущенный вздох за столиком придорожного кафе у трассы, что тянется к морю на востоке.       — А может, всё дело в том, что этому Кихёну уже куча лет и он просто боится своим видом распугать всех молоденьких девушек? — следует за ним смешок.       — Сомневаюсь… нет, с таким нежным и трепетным голосом ему никак не может быть и тридцати! — голоса разной тональности и громкости продолжают нарастать, и не только в этом кафе, а в десятках подобных мест по всему городу.       — Ха, прикиньте, а вдруг это вообще девушка… просто… с некоторыми особенностями тембра… и вдруг она так шифруется…       — Вот это точно вряд ли.       — Скажешь тоже...       «Серьёзно, я понимаю, почему вам всем так хочется меня увидеть. Но однако же… нет, вы хотя бы представляете, какие могут быть последствия у этого? Вы только бросите взгляд на меня, и тут же без памяти влюбитесь! Ха-ха, нет, я не могу такого допустить… вас у меня очень много, поэтому в подобных обстоятельствах мне придётся разбить сердце очень многим людям, а я этого не хочу».       — Всё же он немного самовлюблённый, — раздается ворчание на веранде тесного бара недалеко от того места, где город обрывается лесом на севере.       — Ну, в разумной мере, — чье-то возражение пробегает по тонкому стеклу бокала, поднесённого к губам.       — Даже в привлекательной, — звучит неловкое покашливание бармена, и несколько удивлённых женских взглядов мгновенно обращаются к нему. «… да и не смогу я выбрать кого-то одного. Ведь вы все у меня такие замечательные».       Ироничная, даже почти горестная улыбка возникает на потрескавшихся губах человека, что лежит в темной спальне многоэтажки, выходящей окнами на запад.       — Хотел бы я уметь врать так же вдохновлённо, — он произносит голосом, охрипшим от долгого молчания.       «Недавно я попросил вас присылать песни, которые вы хотели бы услышать в эфире, и глядя на этот список… я вдруг заметил кое-что. Заметил, что вы просите поставить действительно много… грустных песен. Вам что… и правда нравятся грустные песни?.. Почему?.. Неужели они заставляют вас… чувствовать себя лучше? Или может…»       Слишком долгая тишина.       «… это потому, что они в принципе пробуждают в вас... чувства?..»       Такое ощущение, как будто фантом на миг искажается. Вздрагивает весь мир, и в отстранённую от этого мира фантазию врывается, разорвав её полотно, ледяная реальность вместе с пространством и временем. А заодно и со всеми мрачными ощущениями — именно в тот момент, когда этот мягкий и ровный, всегда такой размеренный тон, вдруг ломается под каким-то надрывом…       «Ах… конечно, я понимаю…»        … всего лишь на момент …       «Сейчас, когда с каждым моим словом за окном всё темнее, и кажется, вот-вот пойдёт снег — лучшее время, чтобы предаться меланхолии. Глубокой, колышущей давние воспоминания на дне наших душ — ностальгической меланхолии по приятным временам, что уже никогда не вернутся... ну хорошо. Будут вам печальные и тихие песни. Только не забывайте, что всё ещё здесь, я рядом и готов разделить с вами любую душевную боль».       Где-то в неопределённой точке неопределённого города не совсем определённая рука тянется к плейлисту. У этого плейлиста длинное, слезливое название — но разумеется, это не имеет значения ни для кого. Тысячи людей в это мгновение слышат мелодию, которая каждому напомнит о чём-то своём. О чём-то таком, далёком и сжимающем душу, чего магическому голосу на самом деле никак не узнать, да и не то что бы, честно говоря, он вообще пытался.       По всему городу раздаётся прекрасная музыка, и голос пропадает.       Остаётся просто-напросто Ю Кихён.       Потная рука ерошит жёсткие засаленные волосы. Сердце стучит так, что обрывается дыхание. И, когда нетвёрдая рука стягивает на шею тугие наушники, кажется, что этот стук ударяет в барабанные перепонки, отражаясь от голых стен.       «Я… сказал что-то лишнее?..» — мысль… странная. Разумом Кихён понимает, что едва ли хоть кто-то обратил внимание. Внимание на это обращает только он сам: только у него иногда сердце падает, когда он слышит по гарнитуре свой собственный голос.       Тишина.       «Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь?..»       … лишь эхо какой-то песни доносится из наушников. Эта песня тоже принадлежит к фантому — к некому иному миру, который Кихён сам создаёт по вечерам три раза в неделю на протяжении многих месяцев в момент, когда запускает этот эфир. Мерцающая иллюзорная вуаль сплетается всякий раз из фантазий и незаметно накрывает собой реальность — а потом, с приходом ночного мрака, так же незаметно растворяется в пыль.       Вот только сегодня Кихён начинает ощущать над собой натиск гнетущей, мрачной реальности слишком рано. У него перехватывает дыхание, и тогда уверенность в себе, а также состояние вдохновлённого «потока» оставляют его, оставив таращиться в стену в панике. Чтобы не допустить рассеивания иллюзии и чтобы как обычно никто ничего не заметил, Кихён ставит на проигрывание несколько песен подряд, решив, что хватит с него на сегодня разговоров.       Почему-то, стоит только Кихёну выключить микрофон, как в его горле сразу же встаёт заслонка. Словно переключатель микрофона — это ещё и переключатель его голосовых связок. На трансляции его голос чарует, но вне её — пресекается и хрипит. В жизни Кихён говорит так невнятно и тихо, что может не бояться быть ненароком узнанным на улице. Даже если он встретит кого-то из своих слушателей в реальности, никому просто не придёт в голову проводить параллели между ним, бледным тщедушным парнем, которого едва слышно, и «тем самым Ю Кихёном с Dawn FM».       — Что ж… — возвращаясь в эту самую реальность, он всегда проверяет голос, убеждаясь, что снова стал самим собой.       Холодно. Как же чертовски здесь холодно.       Кихён тянет руку к стакану воды, тоже довольно студёной, и осушивает его залпом. Закрывает глаза, но не то что бы от этого что-то сильно меняется — он привык вести эфиры в темноте, глухой и плотной, чтобы не видеть себя по возможности, даже не видеть собственные руки: ему не нужно это, не хочется рушить очередную иллюзию, вспоминать об окружающей пустоте, и о той, что поселилась в нём самом.       Ведь когда лампочка на микрофоне загорается, то он загорается вместе с ней: и становится каким-то другим Ю Кихёном, у которого слишком тепло на душе. До такой степени тепло, что он готов делиться этим теплом со всем миром: заключать незнакомые души одну за другой в горячие, а главное в безвозмездные объятия.       А когда он видит даже только свои худые бледные руки, он вспоминает, что никакого тепла в нём нет. Нет уже и прежнего участия, нет сочувствия, скорее только печаль и оттенок лицемерия, потому что «Ю Кихён с Dawn FM» стал для этого худого бледного тела настолько посторонней личностью, что даже маской его называть будет не совсем верно. Можно сказать, что этот человек — это он же, но только во сне. Или же в каком-то ином мире, очень сильно похожим на сладкий, на невероятно красочный сон.       Целая ночь не дарит Кихёну столько же отдыха и успокоения, сколько приносит этот час — час, когда он меняется.       Опустив взгляд, Кихён так или иначе видит на столе свои руки, потому что экран ноутбука даже на минимальной яркости излучает дрожащий голубоватый свет. Горят разными цветами лампочки приборов, которые он использует для трансляции и записи. И наконец, в комнату из узкого окна начинает проникать, поглотив золотистый свет солнца, бледное лунное сияние…       Когда Кихён работал в настоящей студии, в окна там вечно били яркие краски билбордов. То и дело проносились под зданием радиоцентра автомобили, фонари вдоль дороги горели всю ночь, и поэтому спрятаться от самого себя было попросту невозможно — но тогда Кихён и не прятался. Тогда ему всё нравилось: у него в той студии было своё место, светлое и родное, а вокруг было ещё много мест и много людей, казавшихся родными тоже; с ними Кихён ощущал себя правда нужным, он ловил чужие улыбки во время эфиров и не мог не улыбаться сам; проходили дни, наполненные коллективными совещаниями, встречами, смехом коллег и разговорами ни о чём, обсуждением планов на будущее, взаимной поддержкой и обещаниями трудиться над общим делом еще многие недели, и месяцы, и годы...       Но сменилась эпоха, а вместе с ней и переменился и весь их мир: никто заметить не успел, как сфера радио пришла в упадок — уже очень скоро шумный и светлый офис был закрыт, а затем подобная участь постигла и саму радиостанцию.       Та станция носила совсем другое название, не Dawn FM. И Кихёну оно куда больше нравилось: он хотел бы использовать его в своих теперешних эфирах, но это повлекло бы проблемы с авторскими правами. Название «Dawn FM» он придумал сам, и вероятно поэтому оно до сих пор кажется ему жутко глупым.       Когда-то Кихён и правда был ведущим на радио. А теперь он даже-то толком не знает, что он такое вообще. Единственное, что он может сказать о себе с тех пор, как лишился работы, так это то, что его многие любят. Да, если бы его так не любили, то не позволили бы продержаться на том единственном (кажется), что он умел, и на том, что любил (когда-то) — не позволили бы заниматься этим делом в то странное время, когда, чтобы тебя поддержали как блогера (хотя применимо ли тут это слово?), мало лишь говорить голосом, а чаще требуется показывать ещё и своё лицо.       Кихён не блогер, потому что блогеры должны говорить о реальной жизни, вроде бы, а он ничто не отрицает в своей деятельности так же отчаянно, как реальную жизнь. Так что он скорее артист — поэт, который вместо стихов зачитывает тексты; тексты, в которых смело рисует поверх обыкновенной серой жизни нежно-розовыми красками, дорисовывая истинное до мнимого парой виртуозных слов.       И люди правда верят ему: вечер за вечером, они следуют его идеальной фантазии настолько, что он уже стал местной легендой, практически мифом. Наверное, какие-то люди даже всерьёз спорят, существует он на самом деле или нет — потому что людям нравится выдумывать для себя легенды и небылицы. Хотя для того, чтобы убедиться в его реальности, каждый волен зайти на его персональный сайт.       Вообще-то, в настоящей жизни Кихёна, о которой все вокруг гадают наперебой с нездоровым любопытством, всё вполне себе прозаично, причём даже до такой степени, что кому-то такая жизнь она могла бы показаться фальшивой и грязной. Кихён знает, что, если бы он показал миру своё вполне обыкновенное лицо, это повлекло бы за собой одни только разочарованиея.       Только благодаря любви преданных слушателей он не лишился работы совсем, как произошло с абсолютным большинством его коллег, а смог наладить собственный сайт и научился транслировать эфиры через интернет, сдаваясь перед натиском моды — начал вести свой личный онлайн-подкаст, если объяснять современными терминами. В общем-то неважно, за что его так настойчиво любят: за музыку, которую он ставит, за личность, а может быть и просто по привычке; неважно даже, чем людей так привлекает его голос: он лечит их души, усыпляет, ну или может быть они мастурбируют на него, Кихён вдруг понимает, что ему наплевать — пускай делают, что им хочется.       Пусть только продолжают донатить, чтобы у него оставались деньги на еду.       Со стороны слушателей, ничего изменилось. Что тогда, два года назад, когда Кихён вёл час на местной радиостанции, что сейчас, когда это его сольный эфир, — чувства, что он пытается донести людям, для них остаются всё теми же. Он настолько запомнил их, что научился воспроизводить, будто ставил в проигрыватель уже готовую плёнку. Лишь одно, пожалуй, добавилось, чего раньше не было… эти вечные слова о тепле.       Должно быть, Кихён так часто говорит про тепло на своих эфирах, потому что сам никак не может избавиться от проклятого чувства холода, которое буквально поселилось у него под кожей в этой дешевой квартире с приходом зимы.       Оставив плейлист проигрываться, Кихён встаёт и, поправляя полы халата, плетётся на балкон. Тот мир не так уж и требует его присутствия.       Плевать, почему какие-то незнакомые люди так сильно и преданно любят его за что-то. И плевать, что значит вообще их странная, пусть даже и светлая, искренняя — но всё-таки неполноценная любовь. Кихён ценит её. Правда, он благодарен и рад этой бесконечной поддержке. Но иногда он задумывается, а что это вообще значит для него, что это значит в принципе. Иногда ему кажется, что в этом нет никакого смысла. Люди не смогли бы полюбить его так, как любят его сияющий образ, его слишком идеальный образ, который приносит в их скучную серую жизнь хоть какой-то оттенок магии.       Сам Кихён не любил никого уже много лет. И полноценно не ненавидел. Иногда ему кажется, что он вообще не умеет ни любить, ни ненавидеть по-настоящему. Все свои чувства он тоже придумывает. Все его чувства — фантазия, которая рассеется, когда на город опустится ночь. Без этой маски он — сломан и неполноценен, как электроприбор с заводским браком, или как бездушная кукла, из которой вынули механизм. Хорошие вещи не радуют его, а плохие — не расстраивают. Всё вокруг такое поддельное и лживое, что ничего больше не трогает по-настоящему.       Опираясь на край балкона, Кихён смотрит прямо в сияющую ночь: на грани света и мрака она всё ещё хранит в себе частичку фантазии — а город на ладони кажется магической картиной. В этом районе, где он живёт, не особо много фонарей и наружной рекламы, так что далёкие огни даунтауна на контрасте кажутся особенно яркими и манящими. Иногда, глядя на них, Кихён может отключить разум и представить, что вся сияющая россыпь — это искры, которые он зажигает своим эфиром в сердцах жителей города. Тепло, которым он делится с ними, путешествует по небу в виде мерцающих всполохов — как только оно оседает в чьей-то душе и наполняет её, очередной огонёк бросает отсвет на тёмное небо.       Кихён ощущает привкус улыбки на губах, когда думает, что в очередной раз смог сделать чью-то чужую жизнь хотя бы немного теплее.       Вот только сегодня с ним что-то случается: ему глубоко противно собственное притворство и ложь, даже если это ложь во благо. Крикнув что-то неразборчивое в пустоту, он понимает: и ему от этого так стыдно, так горько — что он не столько счастлив думать о том, что от его слов загораются искры в чьём-нибудь сердце, как счастлив представлять, что в один прекрасный день хотя бы одно из этих сердец пошлёт искру ему в ответ.       Вернёт ли ему кто-нибудь хотя бы частичку того тепла, которое он день за днём из последних сил от себя отрывает?..       В конце концов, весь город — всего лишь столпотворение грубых бетонных конструкций, от земли до самого неба залитое искусственным светом — и миллионы людей, живущих там, не знают о том, что он смотрит на них, не знают, о том, что он существует, не знают о его боли, им на неё плевать. Даже его слушателям глубоко на неё плевать, хватит уже обманываться: они говорят о поддержке, о любви, но они не любили бы его, если бы знали лично, они бы просто убежали, едва увидев его слабости — да никого вообще не волнует его настоящая жизнь, да и его самого, кажется, тоже.       Кихён возвращается в комнату и ничего не может поделать с острым желанием вручную поставить последний на сегодня трек. Он знает, что будет злится на себя за это решение, будет сомневаться в том, а стоило ли показывать так много: он всегда отражает в музыке свою душу и гораздо правдивее, чем в словах — может, сегодня кто-нибудь наконец заметит?.. Кихён даже и не знает, хочет он этого или нет, чего он этим добивается вообще, до кого пытается докричаться. Не отдавая себе отчёта, находит трек: «Epik High — Sleepless» — и жмёт на пуск.       Тесная комната до краев заполняется белым шумом. Иллюзия за окном начинает трескаться и наконец-то крошится на куски. Все краски на картине идут кривыми уродливыми разводами, а сам Кихён едва ли дышит, прислушиваясь к бешеному биению сердца в тишине.

«Ты никак не можешь уснуть?..»

      … этот холодный, механический голос задевает душу за струны, спрятанные глубже всего. Задевает сильнее, чем сотни сообщений, чем тысячи слов поддержки, напечатанные на клавиатуре в его адрес: какие-то отдалённые, безличные — те, которым хочется доверять, на которые правда хочется полагаться, но никак не выходит; страшно, так чертовски страшно подпускать их к себе. Как ему верить в искренность тех, кого он ни разу не видел, тех, кто ни разу не видел его?..

«Тебя мучают кошмары?..»

      Но записанные где-то и кем-то строки: таким же артистом, человеком, с которым у Кихёна так же не было ни малейшей связи, находят в душе своё место. Это так странно: почему он на таком глубинном уровне чувствует их влияние, почему так хочет ими проникнуться? Эти слова тоже никогда не были обращены конкретно к нему, но Кихёна это не заботит: ему даже не нужно фантазировать, не нужно представлять, что это так, и кто-то разговаривает с ним по душам в этом коротком треке; обращены они к нему или к тысячам людей, что слушают его подкаст — не имеет значения.

«Может, твоё сердце разбито?..»

      В уголках глаз собираются слёзы. Очевидно, что в этом и есть магическая сила творчества. В отличие от самих утешений, творчество, которое призвано утешать, не обращено конкретно ни к кому. Оно уходит в мир, в пустоту, и каждый человек на его основе способен придумать собственную фантазию. Поймав эту мысль, Кихён наконец-то осознаёт, что же представляют собой его эфиры. Они тоже — своего рода творчество, в которое он вкладывает посыл, лишь ему самому понятный — а каждый слушатель, в свою очередь, находит в этом посыле нечто своё: некое особенное, личное утешение.       Так всё и должно быть.       Возможно, в этом и секрет успеха Кихёна. Успех любви к нему, которую он до этого момента не понимал. Даже презирал немного. Должно быть, то, что он делает — это всё для других, не для себя. И ему самому… практически ничего не остаётся. Он холоден и пуст, потому что раздал весь свет. Потому что создал фантазию для целого города, не оставив для своей собственной в нём ни единого места.       Он должен перестать надеяться, что всё, чему он отдаёт все силы и душу без остатка, исцелит его. Есть что-то ещё, какая-то сила в этом сложном мире, которую он не учёл.

«Ты чувствуешь себя подавленным, депрессивным, безнадёжным?..»

      … но Кихён не знает других способов коммуникации с миром. Ещё в школе он нашёл любимое дело и поверил, что это дело даст ему всё — но это оказалось не так. Он думал, что будет счастлив, занимаясь этим, будет счастлив, вне зависимости от того, какие ещё трудности приключаются в жизни — но думать так было ошибкой. Кихён делает то, что любит, и всё же сейчас он глубоко, он искренне несчастен.       Почему всё стало так?.. Чего ему так сильно, так отчаянно не хватает?..

«Ты… по кому-то скучаешь?»

      Кихён встаёт напротив зеркала и проводит пальцами по стеклу. Он забыл, в какой же день перестал себя узнавать. Забыл, почему начал ненавидеть собственное лицо. И забыл, в конце концов, когда же в последний раз выходил из дома.       Хватит. Чёрт побери, хватит. Где-то в этом мире должно быть место для воплощения и его сияющих грёз.       В тёмной квартире раздаётся скрип. Дрожащая рука тянется к включателю.

«… ты осознаёшь, что те вещи, которые когда-то вдохновляли тебя…»

      … где-то в этом же городе в эту же самую секунду Хосок распахивает глаза и начинает задыхаться. Спёртый воздух забивается в глотку — и тот кашляет, пытаясь понять, что это такое; взгляд утыкается в пелену серого мрака комнаты, разбавленного светом от рекламного экрана, из-за которого в квартире даже ночью не слишком-то темно. Вся постель мокрая насквозь: по спине струями течёт пот — а во рту стоит жуткая засуха. Ко всему прочему, его голова, всё ещё тяжёлая после сна, уже начинает раскалываться.

«… тебя больше не интересуют?»

      — Что за? — он не понимает, откуда эти голоса у него в голове. Кукуха наконец полетела? Что ж, это было вполне ожидаемо… Но забавно, что долгожданная шизофрения врывается в его жизнь ещё и с музыкой.       Музыка наполняет весь его мир: она повсюду и она оглушает, переливается гармоничными нотами — звуки пианино, по клавишам которого бьют с экспрессией — бурлящий поток эмоций, что за секунду напитал жизнью сухой застоявшийся воздух.       И лишь через несколько секунд до него всё-таки доходит, в чём дело. Поморщившись, Хосок вытаскивает из уха беспроводной наушник. Голос пропадает наполовину: фух, слава богу…       — Я как-то умудрился заснуть... — осознание этого всерьёз шокирует — но в то же время радует так, что он практически улыбается.       Но непроходящая головная боль всё-таки пилит, режет череп, натурально сводит с ума, заставляя морщиться: Хосок усиленно разминает лоб и веки, пока в левом ухе таинственный механический голос продолжает на английском:

«Ты одинок?»

      И Хосок зачем-то оглядывается — он привык отвечать, когда его спрашивают, даже если вопрос риторический, даже если спрашивают, на самом-то деле, не его. Но заданный вопрос даже слишком риторический: если бы этот неизвестный в наушниках взглянул на то, в каких условиях Хосок живёт, на что вообще похожа его бедная квартира, он бы всё сразу же понял без разъяснений. Будь Хосок не один, он бы попросту постыдился жить в подобном свинарнике.       Не сказать, конечно что ему совсем не стыдно хотя бы перед самим собой за жуткий бардак и за пыль повсюду: Хосок в самом деле не хотел бы жить подобным образом — но уж вышло так, что вот уже пару месяцев проклятая бессонница не оставляет места в его жизни ни для общения, ни для уборки.

«Ты давно забыл… что такое сон».

      Эфир внезапно обрывается.       Хосок лежит неподвижно секунд тридцать, оглушенный тишиной. Ну да. Это вот прямо в точку. О том, что такое нормальный сон, уж он-то забыл, и причём даже слишком давно. По крайней мере, достаточно давно для того, чтобы не удивляться у себя теперь внезапным признакам шизофрении или вообще чего похлеще, хотя куда уж тут хлеще, казалось бы.       Это были первые сорок минут настоящего отдыха, которые Хосоку удалось урвать за трое суток. Причём, почти без всяких усилий со своей стороны — вот почему он так шокирован. На самом деле Хосок очень боялся, что после отмены снотворных он потеряет способность спать естественным образом где-то недели на две.       Он отменил лекарства не потому, что ему стало лучше, наоборот: сон под ними стал мало чем отличаться от комы и рисковал ей же когда-нибудь кончиться.       Хосок сказал себе, что пойдёт к врачу, когда получит зарплату — но ведь до зарплаты надо бы сначала как-то дожить.       — Ащ, чёрт! — подумав об этом, он вскакивает с постели и, кажется, сбрасывает с одеяла вынутый из уха наушник.       … учитывая, что долгожданный сон наверняка обернётся для него опозданием на смену, шансы на доживание оставляют желать лучшего.       Да уж, Хосок готов поставить просто десять из десяти, что первым же советом, который врач ему даст, будет: «уволься с ночной смены, придурок» — режим, который идёт вразрез с законами природы, стремление доломать окончательно свои внутренние часы, из которых и так уже летят винтики — то, что всё это в значительной мере провоцирует бессонницу, не должно быть для него каким-то открытием. И Хосок знает. Знает, но он ещё не решил, что хуже: сдохнуть от переутомления или стать безработным.       Он собирается за две минуты но, вместо того, чтобы сразу вылететь из дома пулей, начинает ползать на коленках в поисках упавшего наушника: выйти из дома без затычек для ушей попросту нереально — Хосок использует любой гипотетический шанс для сна, любую свободную секундочку, ну и так уж как-то сложилось, что выше всего шанс отрубиться именно когда в голове звучит музыка, звуки природы или, в редких случаях — чей-то голос. В настолько редких, что, фактически, только в одном.       Ничей голос так не утешал его и не успокаивал, как голос Ю Кихёна. То, что ему удалось сегодня поспать, пусть даже жалкие сорок минут — тоже его заслуга, целиком и полностью. На то есть причины, очень даже вероятно — но чем больше Хосок об этом думает, тем тяжелее у него на душе. Эти эфиры уже как-то то время являются для Хосока его единственным спасением, но в то же время — и личным проклятием. Есть кое-что… о чём он предпочёл бы больше никогда в жизни не вспоминать, но так уж вышло (вся жизнь Хосока будто бы состоит из этих «так уж вышло»), что наводящие тоску воспоминания внезапно стали связаны для него чуть ли не с жизненной необходимостью.       В конце концов Хосок прибегает на работу с мизерным опозданием на каких-то пять минут — но на него всё равно штраф накладывают, и причём весомый («так уж вышло…»). А работа на складе тяжёлая, скучная, неблагодарная, ещё и коллектив отстойный настолько, что всю ночь думаешь, кому бы на голову ящик скинуть: себе или ещё кому-нибудь. Для кого это будет милосерднее?.. Впрочем, больная голова и не такие мысли подбрасывает, Хосок уже научился не обращать на них внимания.       Едва смирившись с первым невезением, Хосок узнаёт, что всей сегодняшней его смене предстоит быть издевательством и пыткой: он потерял какую-то часть зарплаты только из-за желания обеспечить наличие наушников, но это была практически бесполезная жертва — наушники-то оказались разряжены. Вот лучше бы с проводными ходил, чего выделывается?.. К горлу уже подступает тихий психоз — но Хосок пока что терпит. Терпит ровно до тех пор, пока не узнаёт, что при тех объёмах работы, которые взвалил на него сегодня начальник, он точно задержится часа на два («трудовой кодекс?..», «права человека?..» — нет, не слышали), дома будет в разгар полудня, а это значит только, что сон ему сегодня не светит почти наверняка.       Хосок думает про свой диплом университета, про опыт работы на хорошей должности, про весь послужной список — про другую жизнь, где он и сам был другим каким-то, и где совсем другие люди его окружали. Там, где его фантазии были по-прежнему фантазиями — но тогда, по крайней мере, где-то в глубине души он упивался верой в них. Он смотрел в будущее с предвкушением, позволял сердцу мечтать — и ему было комфортно в своих иллюзиях даже если он понимал, что это иллюзии. Не было ничего стыдного в том, чтобы немножечко помечтать.       Хосок всё бы отдал за то, чтобы кто-то показал ему такую фантазию, в которую захочется поверить всем сердцем, чтобы каким-нибудь способом включил его затухшее воображение заново — но дело в том, что теперь в его глазах почти любые воодушевляющие мысли кажутся самообманом, а всякие слова поддержки из уст других воспринимаются, как фальшь. Хосок понимает, что это искажённое, саморазрушительное мышление — но ему ничего с этим не сделать, по крайней мере до тех пор, пока нехватка сна продолжает высасывать из него по крупицам всё, что принято считать хорошим в человеке.       Когда каторжная смена наконец-то кончается, ему вообще ни о чём не хочется думать, не хочется решать свои проблемы: голове одно слово: сон, сон, сон, сон — Хосоку не надо ничего больше, ему не надо денег, не надо хорошей жизни и вообще ничего особенного он не просит. Всего лишь несколько часов поспать — неужели это так трудно исполнить?! Неужели никто не в состоянии ему помочь?!       — Эй! — стоит лишь ему расписаться на вахте, покинуть здание склада и завернуть за угол: неровной, шатающейся походкой — как его внезапно окликают.       Хосок поворачивается, медленно — весь мир вокруг двигается ещё медленнее, чем его голова, как будто он в жутко тормозящей видеоигре; почти весь контроль над собственным аватаром теряется — и сознание продолжает функционировать только каким-то чудом… Поморщившись и сфокусировавшись, Хосок рассеянно и тупо таращится на силуэты четырёх людей, приближающихся нему из переулка. Он быстро узнаёт их.       Дыхание перехватывает, перед глазами мелькают яркие пятна. В горле встаёт ком, и что-то скукоживается в районе селезёнки. Бежать? — слишком поздно и у него всё равно нет сил.       — Ёмаё, ну и завис же ты там, — брюзжит первый человек, поморщившись от презрения. Широкая, грязная пятерня расчёсывает блондинистые волосы далеко не первой свежести.       — Завис, в том-то и дело, я же говорю, — вякает другой, низкий, первому под локоть, — я же говорю, что только нам по силам его оттуда вытащить, верно?.. Мы ради доброго дела. Верно?.. — он смотрит на своих товарищей, потом украдкой на Хосока, а тот по-прежнему не может сдвинуться ни на шаг, парализованный, как кролик, бешеным ужасом.       — До чего ты довёл себя, Хосок-а?.. — очередной голос из кошмаров (которые он видел, пока ещё мог спать), насмешливый и язвительный, ударяющий в и без того уже больную голову. — Ну и насколько же низко ты пал… до чего опустился.       Хосока наконец дёргает: это явно не его осознанное движение — он на месте спотыкается и прислоняется лопатками к стене, судорожно дыша. Тут в голове внезапно, чёрно-белые и ярко-красные, жуткие, чёткие — перед глазами мелькают картинки самых мерзких воспоминаний, из-за чего желудок сразу же скручивает острым приступом тошноты.       — Ниже, чем вам, мне уж точно не упасть, — он не хотел говорить этого и одновременно хотел: это вырвалось наружу само собой, и не сказать, что Хосок жалеет — все четыре собеседника морщатся, и блондинистый говорит:       — Значит, мы ещё ничего не сказали, а ты вот так сразу с отказом?..       Делайте, что хотите, Хосок прикрывает воспалённые глаза, я к вам никогда больше не вернусь. Даже в глубину преисподней пойду с большей охотой, чем в вашу выгребную яму. Да я скорее уж сдамся Дьяволу, если Дьявол пообещает не лишать меня сна.       — Эй, ну всё ведь было так классно! — низкий, крикливый, с жиденькими волосами — тот, кто похоже всерьёз надеется его убедить — выходит вперёд. — Когда мы работали вместе, то подняли много бабок! Неужели тебя не устроила твоя доля?.. Ну, хотя ты же на самом деле кайфовый специалист, поэтому понимаю: в новом деле можем поделить по-другому, выручка обещает быть…       — Я согласился на это тогда, потому что мне очень нужны были деньги! А не потому, что я этого хотел! — Хосок внезапно срывается, ведь эти слова обличают самые худшие его пороки, ведь они хвалят его за те вещи, которые он отчаяннее всего презирает в себе.       — Надо всего-то хакнуть пару сайтов с их базами данных. Защита жесть, но…       — Оставьте меня в покое! Я больше не собираюсь ничем подобным заниматься, я просто хочу спокойную жизнь!       Хосока трясёт, наверное, по многим причинам: трясёт потому, что он восемь часов без передыху работал, потому что его организм на грани физического коллапса и психического срыва, потому что, в конце концов, он заметил, что у одного из парней в руке зажато что-то длинное, чёрное и однозначно тяжёлое. Потому что их бледные лица вдруг исказились. Хосок качает головой. Дрожащие губы сжимаются в линию.       «Делайте что хотите, — произносит он по слогам про себя. — В прошлый раз, решив идти за вами, я совершил ошибку, и в наказание за неё небо лишило меня сна. Теперь, помимо висящей на волоске жизни, у меня не осталось ничего, что можно было бы отнимать... Делайте, что хотите».       — Мы ведь знали, что он не согласится, — отдаляющийся звонкий голос.       — Жаль. Очень жаль.       Кулак белобрысого врезается под дых — и в голову Хосока в тот же момент ударяет: «Вот оно. Вот оно, вот оно, вот оно!» Удары повторяются, с разных сторон — но сознание слишком отвлечено, чтобы следить за ними — фигуры кругом расплываются и скачут, их силуэты похожи на многорукую тень. Ему не хочется сопротивляться, и он даже не чувствует необходимости; мысли Хосока уходят далеко от этих проблем, которые не значат сейчас ничего — страдание, что мучительно тянулось неделями, конечно же перевешивает непродолжительную, хотя и острую боль.       Сползая вниз по стене, Хосок запрокидывает голову к чёрно-синему небу: всё его тело, дрожащее в судорогах, отзывается вспышками боли, но это не важно, потому что на небе как раз начали проступать малиновые краски зари. «Если я усну до того, как солнце встанет, то наконец-то смогу отдохнуть…» — думая об этом, Хосок чувствует резкий прилив облегчения. Он не успевает понять, в какой момент одна из теней отказывается у него за спиной.       Он чувствует толчок между лопаток и падает на четвереньки — а затем прижимает ладонь ко лбу в попытке унять головную боль. На спину ему обрушивается что-то тяжёлое: арматура, бита или палка?.. А затем ещё раз и ещё. Трёх раз оказывается достаточно, чтобы Хосок растянулся на холодной земле, ловя взглядом вспышки, похожие на те, что вдруг возникают, когда слишком долго смотришь на солнце. Попав в воронку головокружения, он хватает ртом воздух и сплёвывает.       — Хватит с него, — голос, как с другой стороны Вселенной. — Оставь.       — Делать нам больше нечего, как марать руки…       Хосок закрывает глаза и ждёт, пока всё затихнет. Переулок вскоре пустеет: бешеный стук его сердца и дыхание — только эти звуки всё ещё продолжают оглушать. Чувствуя своё тело, он находит несколько очагов пульсирующей боли в нём: на спине, под рёбрами, в ногах — сначала это кажется невыносимым, но, секунда за секундой, нервные окончания одно за другим лишаются чувствительности, и боль просто меркнет, растворяется в вязкой усталости. Все тягостные, подавляющие ощущения, которые копились в Хосоке на протяжении дней — наконец сваливаются в кучу и все вместе придавливают тяжёлым коконом, не позволяя даже пошевелиться. Наконец отключая разум.       Весь мир застывает в спокойствии и тишине. Это значит, что небо всё-таки слышало его молитву.       «Спасибо…» — Хосок шепчет одними губами, стараясь как-то унять тяжёлое, истошное дыхание, раздирающее грудь и звучащее в ушах слишком громко — а вскоре выравнивается и оно. Яркое утреннее солнце, проплывающее над домами, стремится забраться лучами под веки — но Хосоку не страшно, он уже слишком далеко.       Грязная и холодная земля, вонь отбросов со стороны мусорки, даже пронимающий до костей декабрьский ветер — ничто уже не имеет значения.       Подтянув к груди саднящие руки и ноги, Хосок улыбается.

«Ты скучаешь по кому-то?»

… долгое время, на протяжении часов и часов, в своём неглубоком сне он слышит только эту тихую, горестную фразу.

~~~~~

      Где-то в глубине души Хосок боялся, что больше он уже не проснётся — однако так или иначе, в тот или иной момент он просыпается, с трудом продирает веки и долго смотрит перед собой в кирпичную стену с некоторым изумлением.       Как ни странно, но он с первых секунд во всех красках и деталях помнит то, что с ним случилось. Словно упал прикорнуть всего лишь на пять минуточек — заснул и почти сразу же проснулся — ощущения, кстати, у него такие же разбитые в голове и теле, будто бы он и не спал толком — хотя положение солнца на небосводе говорит совершенно об обратном.       Хосок кое-как перекатывается на спину и смотрит над собой: судя по краскам неба, занимается ранний вечер — он смотрит, как прямо над ним плывут нежно-розовые, с жёлтыми краями, облака. Красиво. Сколько же часов прошло? Вообще, кроме этого, у Хосока в голове начинает вертеться ещё очень много вопросов: почему он не замёрз, почему почти не чувствует боли, хотя по идее теперь-то она должна навалиться с огромной силой; почему его тут никто не нашёл и не разбудил при том, что валяется в довольно безлюдном, но всё-таки не совсем закрытом переулке?       Но всё-таки, самое главное: как он умудрился не выспаться опять?! Серьёзно?! После всего, что он пережил?!       Хосок вряд ли узнает когда-нибудь. Он заставляет себя сеть и облокачивается на стену. Голова не столько болит, сколько кружится — хотя бы какие-то улучшения. В остальном ничего хорошего: кости ноют, гематомы болят, особенно на спине — впрочем, это и ожидаемо. Но могло быть и хуже. Может, всё дело в том, что Хосока бьют далеко не в первый раз, и его тело уже привыкло. Или может быть, его спасла толстая кожаная куртка с подкладкой из жёсткого меха: и от истинного ущерба ударов, и от холода.       Ему всё равно. Он жив, и этого уже хватает — в последнее время глупо рассчитывать на что-либо большее.       Никаких чувств нет. Вместо ожидаемого голода — тошнота. А вместо ожидаемой грусти — смирение. Всё пустое и плоское, не за что зацепиться в самом себе, нечем подтвердить даже собственное существование.       Хосок ещё раз поднимает глаза на солнце. Так сколько же сейчас времени? Он тянется к карману и достаёт оттуда телефон, который, к счастью, вроде бы не пострадал. Хах, вот это да — вовремя очнулся. Всё происходящее напоминает какой-то полнейший сюр и бред. Ему не хочется идти домой. Ведь дома ничего нет и не будет, кроме бессонницы. Ощущение полнейшего безразличия ко всему даже после сна его не покидает. Руки сами делают то, что делают. Разум всё ещё шатается за гранью реального мира, и чёрт знает, способно ли что-то вернуть его назад.       Хосок ищет в карманах беспроводные наушники, которые уж конечно за прошедшее время успели зарядиться — слава его привычке таскать зарядный блок с собой. Он втыкает их в уши и на смартфоне в закладках ищет нужный сайт. Жмёт на кнопку и закрывает глаза.       … несколько секунд его мысли сладкой негой заполняет прошлое.       «Добрый вечер, дорогие радиослушатели Dawn FM. С вами снова Ю Кихён, бессменный ведущий этого часа»       … но потом настоящее занимает своё место, и кажется, что оно даже не такое плохое. Могло быть хуже. На самом деле, могло быть гораздо хуже.       «Я не знаю, откуда вы слушаете меня… не знаю, что вы чувствуете или что вас окружает сейчас… мне правда хотелось бы видеть каждого из вас перед собой, как если бы мы сидели все вместе в огромной комнате, как если бы каждый из вас мог делиться со мной своими искренними мыслями точно так же, как я могу делиться своими — с вами».       Хосок проводит рукой по земле и совсем не замечает, как поцарапал ладони острыми краями камешков. Что-то с треском ломается — вот так за секунду, без предупреждения — и его плечи начинают непроизвольно трястись, а на прокушенных губах возникает терпкий привкус крови.       — Если бы тогда… — он не замечает, как начал говорить вслух стенам пустого мрачного переулка. — Если бы тогда я повёл себя по-другому…       «… не могли бы вы рассказать мне больше о своей боли?.. О том, что мучает вас, что не даёт вам спать по ночам?.. Позволите ли вы мне забрать все ваши кошмары?..»       — Было ли бы всё иначе сейчас, не будь я таким трусом?..       «Со мной всё в порядке. Я ничего не боюсь и сделаю всё, чтобы вы тоже не боялись. Не забывайте, что со мной вы всегда в безопасности: пока вы слушаете мой голос, ничего плохого не случится… я всегда был и буду здесь, чтобы оберегать вас».       — Хватит, — вырывается у Хосока, и он открывает глаза, будто очнувшись, снова начиная учащенно дышать. — Хватит, хватит, хватит, почему же ты никак не остановишься?!       Закашлявшись, Хосок почти вскакивает — и боль не заставляет себя ждать, но тормозит всего лишь на секунду. Покачиваясь, хватаясь за стену, он кое-как выпрямляется: его рёбра и лопатки перетягивают роль болевого центра на себя, но в общем всё это терпеть ещё можно. А хуже всего та боль, что где-то по центру: между рёбрами и лопатками — самая душераздирающая, самая невыносимая.       — Как ты можешь так мучить себя этой откровенной ложью?! — не отдавая себе отчёта, он кричит так что с крыши дома напротив целой стаей взлетают голуби.       «…это может показаться кому-то незначительным, даже бесполезным жестом — но я считаю, что это очень ценно. И мне бы хотелось продолжать делать для других людей ценные вещи… даже если мне это по силам лишь с помощью слов».       В глазах внезапно собирается влага, и Хосок моргает — липкая; горячие капли катятся по щекам. У него в душе так долго зрел горький плод и, наполнившись соком, он лопается — так все его отчаянные сожаления, вся безысходность и чувство бессилия, терзавшие изнутри, вместе с этими слезами уходят в землю. Уходят, полностью опустошая душу, оставляя его смирившимся, успокоившимся и потерянным. Без этих чувств он ощущает облегчение, холод и пустоту.       «Слова… это ведь очень важно».       Хосок вздыхает, затем вытирает влагу с глаз. Поправляет куртку, разминает плечи. Ну ладно. Я всё равно ни на что особенно не надеялся… Пускай всё будет так. Он трясёт головой, не уверенный, что это помогает. Всё в порядке, на самом деле, когда тебе не на что надеяться — разочаровываться тоже незачем. Хосок пытается изобразить улыбку, но у него не выходит. Тогда он идёт из переулка прочь, не вынимая наушников.       Начинает играть песня: «Koda — Limnos». На экране всегда можно прочитать название трека, и Хосок его неосознанно читает, но это не говорит ему ни о чём.       «… Пускай ваши фантазии будут самыми замечательными… давайте будем смотреть на них вместе», — это говорит Кихён, прежде чем отключиться.       Стоит музыке ворваться мягкими переливами ему в разум, потечь тёплой волной по жилам: Хосок как раз выходит из переулка, ставит ногу на тротуар и ничего не успевает понять — как всё небо у него на глазах превращается в полотно. До краёв закрашенное фиолетовым и лиловым, разбавленное чередующимися мазками синего, оно заполняет собою весь мир — впереди, за чёрным склоном холма, сквозь текстуру облаков плывёт огромный, идеально круглый оранжевый шар. Он плавит всё, даже контуры вещей и силуэтов: перед глазами смешиваются все оттенки.

«Где-то там, за океаном, море тумана; и оно поглощает собой весь дневной свет»

      Вздрогнув, Хосок подаётся назад — но продолжает пожирать глазами эту восхитительную иллюзию, раскинувшуюся перед его глазами, и не верит собственным ощущениям. В растерянности он начинает оглядываться: мимо идут сотни и сотни людей: как обычно, этот город живёт своей жизнью — кажется, будто никто ничего не замечает, все просто проходят своими проложенными путями, уткнувшись в землю, мимо этой непередаваемой красоты.

«Нет больше причин ни для чего: не существует больше целей и намерений»

      В красках заката все люди превращаются в безликие бледные тени. Хосок скользит глазами с лица на лицо — и ни за что не может в них зацепиться. Весь привычный мир будто растворяется перед ним, с каждой секундой всё сильнее и сильнее. Он делает шаг, но вместо того, чтобы пойти, — плывёт, сквозь мерцающую пелену вечера, мимо бесчисленных огней и силуэтов. То и дело врезаясь во что-то или в кого-то — испытывает полную отстранённость от жизни. Бредёт через оцепеневшие улицы и сам не знает, что ищет.

«Наше путешествие будет длиться долго: мы бы могли идти днями и днями, пока вся ложь в нас не загорится…»

      Хосок спускается по холму вдоль тротуара, по-прежнему погружённый в эту музыку всем своим существом, и мир продолжает медленно проплывать мимо него — весь мир оказывается просто чередой разноцветных образов: они наплывают друг на друга, смешиваются и становятся постепенно всё бледнее, как брызги подкрашенной воды, попавшие на белый лист.

«… мы могли бы строить вокруг себя иллюзию и лгать до тех пор, пока весь свет не уйдёт».

      Когда Хосок останавливается, он понимает, что больше не видит никаких людей вокруг. Где-то на более узкой улице, где чёрные провода перетянуты прямо от одной крыши к другой, он оглядывается по сторонам и не может вспомнить себя, будто под сильным гипнозом. Вернее, наверное, он может — но ему не хочется. Ему просто не хочется ни о чём теперь уже думать или тем более вспоминать. Ничто больше не имеет значения. На фоне сияющего неба всё остальное в мире потеряло свой цвет.

«Воспоминания наводняют мой мозг ненавистными словами, уничтожая моё здравомыслие»

      Избавившись от всего, он идёт дальше — прочь от света, навстречу холодной ночи, которая придёт ещё не скоро, но в которой нельзя будет упрятаться за ложью, в которой вся ложь тут же начнёт гореть. Он вдруг думает о том, почему эфир Кихёна всегда начинается и заканчивается в одно и то же время — именно в это, в момент перехода, промежутка между светом и тенью, который ничему не принадлежит; который не подчиняется никаким правилам, даже правилам здравого смысла. Только в это время, в этот короткий час, в городе может происходить нечто непостижимое — теперь Хосок видит это, и он сам заворожен магией, которую Кихён уже давно разгадал.

«Ничто не имеет значения: все твои желания потеряли смысл…»

      Хосок замирает где-то между светом и тенью, между жизнью и смертью; его разум плывёт по грани, спокойный и лёгкий — и, глядя на то, как небо постепенно темнеет, он чувствует жуткую тяжесть вместе с облегчением.       Огни несутся перед его глазами с ужасающей скоростью. Оранжевые, красные жёлтые — пленяют собой его сознание. И нет больше никакой связи с миром. Нет никакого контроля — а только цепочка силуэтов, которые могли бы привести его к чему-то прекрасному.       Тяжело вздохнув и закрыв глаза, Хосок делает шаг.

«Всё, что мне нужно…»

      Через мгновение что-то одёргивает его назад стремительным и сильным рывком.

«… это чтобы ты позвал меня в последний раз».