"Принцесса-подменыш"

Когда Кейтилин с Леаннон доковыляли до города… нет, сначала её не узнали — она очутилась в рабочем районе, в котором прежде не была. Ужасное впечатление! Полуразрушенные дома, в лучшем случае у некоторых был каменный фундамент, но всё остальное достраивалось из дерева. Странно, но абсолютно пустынно; девочек заметила лишь женщина в окне — пожилая, которая, по всей видимости, не могла работать. Она заботливо встретила девочек, собрала всех, кого могла, и долго не понимала, что они имеет в виду. Кейтилин едва удалось уговорить отпустить её; по всей видимости, тот факт, что она дочка врача, произвело большое впечатление, хотя и вызывало поначалу подозрение. Её отправили к отцу; Леаннон осталась с остальными — и печально, что все в основном таращились на неё, а не помогали Тилли. Что ж, сложно с короной на голове притвориться иным, чем ты есть… *** Кажется, будто шелки совсем ушли из этих мест. Ноксвил — город-порт, город, далёкий от Гант-Дорвенского леса и столицы; им незнакомы проблемы жителей леса, они живут сами по себе, и лишь торговля рыбой с континентом создаёт узкую связь с родным королевством. Многие из жителей Ноксвила чаще бывали в других странах, чем в городах поблизости. Они знали мало фей, и те были им скорее друзья — если не брать в расчёт свирепых водяных быков. Последнее, что видел беззубый парень Скотт, который сбежал с работы на корабле, были радостные объятия толстобёдрых сестричек какой-то рыжей красавицы. Они пели чудесными голосами радостную песнь, в которой Скотт не понимал не слова, плескались, как круглые каплевидные тюлени, и украшали голову сестры сёмгой и круглыми камнями. А потом они исчезли. Совсем. *** Кейтилин бежала через весь город к больнице; папа, скорее всего, был там. Вряд ли дома: даже если его разбило горе от ухода дочери, он просто не мог бросить больных — Кейтилин хорошо его знала. Папа был добрый, самый добрый человек на свете. При виде Кейтилин дежурившая медсестра вскрикнула. Бросилась бы обнимать, но была занята мужчиной с разбитой головой. Медсестра сказала Кейтилин, что отец сейчас на дому, у миссис Стали, ей снова дурно, и, может быть, Кейтилин застанет его там… Она побежала туда сломя голову; по дороге встречала знакомых, которые вскрикивали и пытались её остановить, чтобы расспросить, где она была, что с ней, но Кейтилин стремилась вперёд и лишь извинялась. Миссис Стали жила очень далеко; она часто страдала женскими болезнями, и, скорее всего, папа бы не провёл у неё много времени, а, значит, мог пойти обратно в больницу — и они бы разминулись… Но они не разминулись. Кейтилин столкнулась с ним в дверях. *** Элджон Моргрет (так, на самом деле, звали Красного Дона) никогда в жизни не был так счастлив. Строго говоря, он никогда в жизни не держал гитару и не смог бы наиграть даже самой простейшей мелодии, но, с появлением в его жизни Пестрянки, музыка стала для него тем, чем не было никогда и ничто. Как он жил? Да как-то: пил, таскался по женщинам… воровал. Грабил. Не убивал — неинтересно, да и справились бы другие. Не то чтобы он страдал, вовсе нет, нормальная жизнь… но сейчас он понимал — нет, это вообще не жизнь. Это непонятно что. Вот музыка… странствия… любимая жена. Пестрянка никогда не становилась похожей на человеческую женщину, так что вряд ли бы они могли хоть когда-нибудь провести ночь. С птицей? Только не смейтесь. Но она была чем-то большим, чем все женщины до него: она была внимательной, она была рядом с Доном… она слушала его. И она его вдохновляла. Её журчистый голос давал идеи для песен, её способность танцевать, сохраняя птичьи ножки, заставлял самого идти в пляс, её ласковая уверенность почти не давала спать. Дон сочинял музыку как проклятый, как никогда в своей жизни. Она была самой прекрасной его женой. А что там было с другими… а не всё ли равно? *** Папа застыл, когда увидел Кейтилин. Он всегда был такой… сдержанный, и даже сейчас он не разрыдался, не бросился к ногам дочери, а встал, ошарашенный произошедшим, как столб. Только глаза, в которых перемешались шок, облегчение, удивление, растерянность, радость, боль — только они показывали, как же, на самом деле, бурно кипит его душа. А Кейтилин не сдержалась. Кейтилин бросилась к нему на шею, рыдая и приговаривая: «прости, прости». Ей впервые пришёл в голову вопрос, как бы она реагировала, если бы вернулась к отцу, став принцессой — а она бы вернулась и переселила его во дворец, это ЕЁ ОТЕЦ. Но… сейчас у неё не было правильного ответа на этот вопрос. Была бы она смущена? Растеряна? Было бы ей стыдно? Да. Да. Да. Да. Но иначе она бы просто не могла поступить. Кейтилин плакала, обнимая папу со всех своих немногочисленных сил, понимая, как же сильно она по нему соскучилась, как же ей не доставало его; а он… Он поглаживал Кейтилин и ничего не говорил. Вообще ничего. И это вызывало стыд. Страшный, жгучий, стыд, который должен был появиться раньше… но который задерживался то их злоключениями с Тилли, то другими размышлениями. Ох, Тилли! — Папа, — Кейтилин подняла заплаканное лицо. — Там одной девочке… Она спасла меня из Гант-Дорвенского леса… Она была у Паучьего Короля… — Паучий Король? Это феи? Милая, я не могу справиться с чарами фей. — Нет, на ней нет чар. Но она слабая, ужасно слабая… Она без сознания… Помоги, прошу тебя, помоги… Видимо, папа был настолько растерян, что не сопротивлялся решительности дочери, а Кейтилин уверенно вела его вперёд. Чтобы не молчать и не сгорать от стыда под давлением тишины, она сбивчиво рассказывала свою историю. Что к ней приходила Миртовая фея… что она с другой девочкой пересекла Гант-Дорвенский лес… но Кейтилин решила вернуться… Она умолчала, что она принцесса, знать всё ему совсем необязательно, но что-то — точно надо. Например, что Кейтилин его любит. Больше всех на свете любит. *** Оактон всё же отделился от Денбишира. Он не стал отдельным городом, о, нет. У них сохранялись связи со столицей, которые сформировались многие столетия назад — и которые вряд ли можно было разрушить. Но теперь это было два разных мира. Не один район, принадлежавший другому, а города-сателлиты, города-братья, ненавидящие друг друга от всей души. Как и в Денбишире, правителем нового города стала фея. Они, феи, неожиданным образом почти исчезли в Денбишире — но только не в Оактоне. Больше чем в Оактоне фей было только в Гант-Дорвенском лесу — по крайней мере, так об этом говорили, ведь никто из жителей Оактона давно не был там (а приезжие торговцы утверждали обратное, но — Оактону было не до них). Как ни странно, после отделения Денбишира Оактон как будто бы немного восстановился: не то чтобы он стал богаче, но там появилась торговля, свои гильдии, свои мастерские… Он ощущался как очень отсталый город в сравнении с соседом, но в нём исчезло то ощущение упадка, которое преследовало его долгие годы. Впрочем, некоторые вещи изменить было невозможно. Оактон всё ещё оставался дырой. Просто… по другим причинам. Любой, кто оказывался там, понимал, что с Оактоном что-то не так. И дело даже не в повсеместных феях, которых теперь не встретишь в Денбишире; нет, от него шло ощущение зачарованности и потерянности. Это был город, провалившийся сквозь время, сказочное место, к которому больше не ведёт никакой мост (разрушили, пока королева отсутствовала; после небольшой войны так и не восстановили). В него можно было попасть, но выйти из него уже труднее: он сам представлял собой ведьмин круг, защитой которого стали грибы, выросшие вокруг. Будто обрисованный природным мелом. Жители Денбишира признавали, что при королеве Леаннон стало лучше. Жители Оактона не могли так сказать. Их правителем давно была восхитительной красоты фея, покровитель крыс и защитник случайных матерей; пусть так остаётся и дальше. *** Им пришлось побегать по району (Миддл-Крик, вот как его называли), потому что оказалось, что Тилли перенесли в родной дом. Им указали, где он, хотя и с большой неохотой: красавица Кейтилин и врач в хорошей одежде вызывали недоверие и словно органическую неприязнь у нищих жителей Миддл-Крика. Дом Тилли оказался самым ужасных из всех: ни крыши, ни двери, вместо первой — дыра на полздания, вместо второй — доска. Изгородь не стояла, под окнами разбит маленький дохлый огородик, но — тут была такая ужасная почва и такой неприятный тяжёлый воздух, что вряд ли семья Тилли многое получала с этого. Отец словно не ужасался увиденному и спокойно шёл вслед за Кейтилин; может быть, он всё ещё глубоко переживал, что вновь увидел свою дочь… А Кейтилин же захотелось плакать. Бедная, бедная Тилли. За что же её так? Вокруг дома стояли люди; надо же, их оказалось больше, чем представлялось поначалу. Они столпились и заглядывали в окна; возможно, переживали за Тилли, но, скорее всего, их привлекла Леаннон — рослая, необычная… коронованная. Кейтилин с отцом пропустили, и они вошли внутрь; да, там была Леаннон, которая смотрелась дико в этом окружении — гнилые стены с дырами (хорошо, не наружу), ржавая закопчённая печка, топчан с одеялом, набитом тряпками и соломой… На нём, конечно, лежала сама Тилли. А рядом сидели бедно одетая лысоватая женщина с грязной повязкой на глазах и молодая девушка — такая же смуглая и кучерявая, как Тилли, но более красивая. — Я врач. Дайте пройти. Отец был решителен во время работы и не спрашивал разрешения; более того, мог оттолкнуть или приказать остановить людей, которые мешали его лечению — а такое случалось. Иногда людям казалось, что болезнь наслана колдовством, и врач лишь усугубит положение — ну и не доверяли науке. Неудивительно, если знать, что колдовство существует. Но эти женщины не стали мешать отцу. Мать (а, скорее всего, это была мать, Тилли рассказывала, что она слепая) осторожно отодвинули, и папа смог приступить к осмотру. Так странно следить за механическими движениями настоящего знатока своего дела, когда он работает с одним из самых дорогих тебе людей. И так странно видеть, что Тилли теперь можно касаться — безбоязненно, не опасаясь, что она опалит твою кожу. Сестра нервничала, мать и Леаннон застыли, как истуканы. Впрочем, даже так они выглядели очень по-разному: Леаннон как древняя скульптура, мемориал на кладбище, мать — как замершее, испуганное животное. — Она очень слаба, я не могу сказать ничего конкретного, — наконец произнёс отец. — Ей нужен покой… но здесь она его не сможет получить. Слишком холодно. — Я не отпущу её в больницу, — дрожащим голосом произнесла мать. — Это вас не касается. Ей необходимы капельницы с раствором, чтобы поддержать организм, пока она не в состоянии есть. Но дальше ей потребуется домашний уход, а здесь это мало возможно: девочка просто заболеет снова… — Мы найдём, куда её пристроить, — неожиданно заговорила Леаннон. — Ведите меня к мэру города. Я смогу договориться. Отец внимательно посмотрел на принцессу, вероятно, пытаясь осознать, кого перед собой видит. — А вы?.. — Королева Леаннон. Победительница Паучьего Короля. Моя свита прибудет со дня на день из Денбишира. Впрочем, — губы Леаннон наконец пошевелились, и она усмехнулась, — вас это тоже не касается. Вы должны провести меня к мэру города, и чем скорее, тем лучше. *** Ничего не изменилось в этой юдоли тишины. Почти ничего. Только… людей стало больше. Бин-ни добра. Она была добра ещё когда жила в деревне… как она называлась? Впрочем, какая разница, Бин-ни об этом не помнит. Никто не помнит, кроме совсем древних фей, да Его Величества, Паучьего Короля. Миртовой феи уже тогда не было, и все — и феи, и люди — искали ту, кто заменит им мать. Бин-ни не помнила прошлого. Она стирала, и стирала… пелёнки, бельё, кажется, что-то ещё, но в первую очередь пелёнки. Они никогда не кончались. Были ли это её собственные дети? Племянники? Внуки? Дети, дети, бесконечные дети, но она от них не уставала, хотя не могла бы вспомнить ни одно из их лиц. Может быть, лично у неё и не было никаких детей. Вряд ли, женщины плодовиты; и она, она всегда была матерью. Почему её забрали? В какой момент она вросла в землю рядом с рекой, и белые, покрытые пятнами, но чистые ткани навсегда расстелились ковром у её ног? Какая разница. Она лишь помнила первую фею, что к ней пришла, да Паучьего Короля, кто удостоил её своим вниманием — не каждая фея может этим похвастаться. Он тогда сказал ей, для чего она нужна. Она теперь новая мать. Ну, что ж, по крайней мере, теперь у неё не будет болеть спина. Феи приходили к ней пить молоко, но с ними больше ничего не происходило. А вот люди… люди навсегда оставались с ней, окружённые её молчаливым, всегда принимающим материнским теплом. Ушедшие в город ферришины забрали её с собой и спрятали в один из зачарованных домов. Ей не хотелось покидать свою речку, так что они взяли и кусок её. Ну, что ж, по крайней мере, они заботились о престарелой матери. И теперь у неё больше детей, чем когда-либо. Они приходят и приходят. Некоторые становятся феями, некоторые тают… да, в этом её проклятие — она переживает всех, кто становится её сыном или дочерью. Ну, значит, такова её судьба. Теперь её сопровождает покой. То, чего она не могла добиться за всю свою человеческую жизнь. *** — Королева? — дрожащим голосом произнесла мама Тилли. Её сестра (как её зовут? Кажется, Жоанна, но Кейтилин не была уверена) встала, сжав кулаки. — Это подменыш, — твёрдо, с тихой яростью заявила она. — Она не может быть королевой. Она подменыш, я глазачка, я это вижу! — Она королева, — с жаром вступилась Кейтилин. — Я знаю, я была в столице. Я видела, как её короновали. — Что ты видела?! Помолчи, тебя не спрашивали! — Чем больше мы спорим, тем скорее девочка умрёт, — чётко произнёс отец. — Если эта… девушка может помочь устроить достойный уход за вашей сестрой, то лучше положиться на это. — Нельзя полагаться на фею!!! — Тогда она умрёт в этом доме. Вы этого хотите? — Она не умрёт… — Умрёт. Я врач, я это вижу. — Пусть несёт, — тихо прошелестела женщина. Все сразу же обратились к ней. — Пусть она спасёт Тилли… — Мама, но это фея, ей нельзя доверять! — Жоанна, — женщина подняла голову; повязка чуть спустилась, и Кейтилин с ужасом могла заметить… Это не то чтобы было видно, просто угадывалось, что у мамы Тилли глаза исчезли не как у неё: там не было прижжённой кожи, там просто были провалы. — Пусть она спасёт Тилли. Мне наплевать, кто она. Если… — А если душа Тилли исчезнет?! — Пожалуйста, Жоанна. Я прошу тебя. Отец встал. — Благодарю за понимание. Мне потребуется помощь, чтобы доставить девочку в больницу. Лучше организовать карету, но не хочу тратить время, его может быть мало. Да и местная дорога… Ничего страшного, воспользуемся телегой. Местные, видимо, любили Тилли, поэтому вызвались помогать: обернули в миллион одеял, телогреек, закрыли голову шапкой… Телегу предоставил кто-то из более обеспеченных жителей; туда сели отец Кейтилин, она сама, Леаннон, мама и сестра Тилли. Тряска, конечно, была безумная: было холодно, и грязь, поднимавшаяся морскими валами, замёрзла, так что даже мешала ходить. Но зато не было льда, и лошади не поскальзывались; скорее всего, проблемы начнутся уже в городе, когда… Нет, не хотелось думать. Пусть лучше всё будет хорошо. Кейтилин верила, что всё будет хорошо. Ведь они столько пережили. Рядом папа, который поможет Тилли и не даст ей умереть, рядом сильная, отважная Леаннон, рядом родные Тилли, которые её любят. Они справятся, со всем справятся. И как же много тут деревьев! Пусть и голых, но всё же растущих, с прозрачными коронами ветвей. В Денбишире их почти не было. — Пожалуйста, расскажи, кто ты. Тихий шёпот матери Тилли едва можно было расслышать сквозь дребезжание колёс, но Кейтилин сидела рядом и не пропустила не слова. — Кто ты такая? Как оказалась рядом с Тилли? Почему… почему с вами подменыш? Что случилось с Тилли? Кейтилин вздохнула. Ну, этой истории на дорогу не хватит. Придётся продолжить в больнице. *** Конечно, никто не поверил Леаннон, когда она представилась. Её допустили к мэру; вероятно, сыграла роль её новая внешность, огромный меч и корона. Её сочли сумасшедшей, и, вероятно, планировали отправить в бедлам, но, как ни странно, помогло объяснение, что она подменыш. Какая глупость. Тем не менее жалкое происхождение Леаннон сыграло свою роль, и с ней ничего не сделали. Пытались прогнать обычными способами, да. Глупцы. Это не работает. Но потом приехал рыцарь Килал. Вместе со свитой. Это произошло на пятый день; до того Леаннон ночевала в доме настоящей принцессы. Мило, но слишком много предметов. К дому стекались зеваки, чтобы посмотреть на подменыша, которая называла себя королевой. Да, должно быть, это странно для Гант-Дорвена: раньше в нём было столько же фей, сколько в Денбишире, но они другие. Лесные. Пока не было Тилли, разоряли и воровали. Что ж, хоть какая-то польза от этой дряни, Миртовой феи. Конечно, после прибытия Килала все упали к ней в ноги. Извинялись. Приносили дары, золото. Смешно, она от всего отказалась, ей это не было нужно. Раньше она принимала дары, что ей приносили: это нормально, так и должно быть, это обычное почтение, необходимое для правления. Но сейчас ей не было это нужно. Гант-Дорвен — город не в лучшем состоянии. Не в худшем, но и не в лучшем. Детский труд — да, много детского труда, дети на работе в самых невыносимых условиях. Взрослые тоже: надо регулировать рабочий график. Фабрикант побледнел после постановления Леаннон; к чёрту его — надо как-то всё это приводить в порядок. Дороги разбитые, торговых рядов мало; впрочем, Гант-Дорвен живёт на самообеспечении, ему в этом отношении легче, чем Денбиширу. У них есть свои поля, свой скот, свои способы добывать пропитание — неплохое, кстати. Но ужасное, ужасное состояние зданий. Деньги, конечно, расходовались нецелевым образом — ничего, она это поправит. Как ни странно, решение собирать жалобы местных жителей оказалось менее благодарным, чем она могла ожидать; она пугала их, Гант-Дорвен хорошо знал опасность подменышей. Всё же что-то узнала; если убрать глупости, есть с чем работать. Потребовала провести выборы: у неё нет своих ставленников — пока. К тому же местные разберутся лучше, что им надо. Но она дала знать, что будет контролировать происходящее. Гант-Дорвен — очень далеко… но Леаннон есть причины проявлять к нему особое внимание. Она смотрела в лес. Так странно. Он выглядел в её глазах так же, как прежде. Говорят, что-то изменилось: да, в Гант-Дорвене более чутки к изменениям такого рода. Они лучше знают фей. Они жили с ними бок о бок — и не так, как королева, совсем по-другому. За то время, что Леаннон отсутствовала, в Денбишире произошло многое. Оактон отделился. Плохо. Это очень плохо. Говорят, феи там остались. В отношении столицы и её районов Миртовая фея оказалась бесполезна: если фея не хочет уходить, ты её никак не выгонишь. Проклятье. — Сэр Килал, — какими бы близкими ни были их отношения, нельзя было терять формальности. — Я проложу дорогу. От Стокреджа до самого Гант-Дорвена. Она будет идти через все города, все деревни. Я не пропущу ни одного куска карты своего королевства. — О, Ваше Величество, — глаза старого рыцаря наполнились слезами. Он не понимает, зачем она это делает. Старик просто считает, что это разумное доброе решение хорошей девочки, наследницы престола. Отчасти так и есть; но Леаннон должна показать этим феям, кто она на самом деле — и почему она не позволит этим феям творить то, что они делали прежде. Паучий Король больше не правит королевством. Теперь это должна делать она. *** Пока Тилли принимали в больнице и оказывали ей первую помощь, Кейтилин дорассказала свою историю до середины. Концовку слышала уже только мама Тилли, тогда как её сестре пришлось отправиться домой, чтобы лечь спать и прийти завтра на работу. Она слушала тихо, погрузившись в саму себя, и Кейтилин не была уверена, что её слова доходят до этой женщины. Всё же много ли ты поймёшь, когда твой ребёнок между жизнью и смертью, а вокруг творится больничная суета? Тут кто угодно растеряется. Но она слышала. — Скажи… скажи мне, девочка… Эта подменыш в самом деле королева? Кейтилин решила упустить тот факт, что принцесса на самом деле она сама; этого знать было необязательно. Пусть лучше о ней думают как о дурочке, которую постоянно спасает Тилли. — Да, она королева, — мягко ответила Кейтилин. — И… Паучий Король… ушёл? — Его забрала Миртовая фея. Она благословила Её Величество, и той удалось победить. — Значит, фей теперь нет? Я не верю тебе. — Не верьте. Но ваша дочь увидит это. Она расскажет, что больше феи не приходят в город. И так повсюду, по всему королевству! — Такого просто не может быть… Она не плакала — видимо, не могла с пустыми глазами. Но, если бы злобный дракон не отнял у неё этот дар, она бы рыдала, и слёзы текли на грязное платье с налипшими пятнами. — И Тилли очень в этом помогла. Она спасла меня. Она много кого спасла. — Всё же я не верю… Зачем ты шла в город? Как разгадала загадки Паучьего Короля? Я не понимаю… Она повторяла это долго, как будто убеждая саму себя. И Кейтилин ей отвечала, терпеливо, ласково, понимая, как безумно слышится её история. Но важно, что Тилли вернулась. Живая. Или, вернее, ещё живая. И она поправится, обязательно поправится. И все увидят, что фей больше нет, что жить теперь безопасно. Она обязательно это увидит… А, нет. Глупое слово. Маму Тилли так и не удалось выгнать из больницы, и Кейтилин просто решила приносит ей еду, чтобы та не умерла от голода в ожидании выздоровления. Мама Тилли восстала против, чтобы отец Кейтилин шёл домой, но он резко одёрнул её, что не спал сутки — и что к нему тоже вернулась пропавшая дочь. Последний аргумент сработал на маму Тилли, и та просто продолжила сидеть среди больных и пьяных. Смотреть на это было просто душераздирающе. Они вышли с отцом на тёмную улицу — почти непроглядную, особенно в сравнении с Денбиширом. Шёл снег, и это ощущалось как что-то очищающее: погода долгое время пыталась разродиться таким снегопадом, но всё медлила, и медлила… И вот теперь, наконец, вместо колкого снегодождя на лицо падали мягкие снежинки. Так спокойно. Так… уютно. Осталось только дождаться, когда Тилли проснётся. Ничего сложного. *** На рыцаря Килала обрушилось множество проблем после исчезновения принцессы (теперь уже королевы!). Он — ближайший, кто мог выполнять волю Её Величества; из Совета оставался только барон Виссе Уорбери, но этот жалкий дурачок не был функционален и не мог принять на себя управление ровно никакими делами. Злые языки говорили, что сир Килал тоже, но он был достаточно стар, чтобы их не слушать: в его членах текла энергия юности, а в голове долг и преданность становились родителями свежести ума и холодного разума. Ночью после коронации и поимки бесчестной Скверны ди Дорсет к нему приходила Миртовая фея. Она, эта прелестная, вечно юная дева, сообщила ему, что Её Величество одолела древнего монстра, ставшего бичом для их славного королевства; теперь она в Гант-Дорвене, и ей нужна помощь. На следующее утро рыцарю взволнованно сообщили, что ночью Оактон уничтожил мосты, пролегавшие между беспутным районом и прочим городом; сэр велел не обращать на это внимание, а готовить город к празднику коронации. Раз ущербные жители Оактона полагают, что их жизнь протекает отдельно от жизни добродетельного Денбишира — что же, они тем самым отсекают больной нарыв от здорового тела столицы. К тому же не ему принимать решение о нападении; королева вернётся, и тогда она раздавит опьянённый парами блуда и вина Оактон как имперский конь — червя, роющегося в земле. Они не останавливались, и достигли своей цели через пять дней. Некоторые из вассалов обращались к сэру Килалу с просьбой дать передышку лошадям, но — сэр Килал не знает передышек, и пять дней пути не должно стать препятствием для настоящего слуги своей королевы. Легендарный рыцарь Аэртон скакал к своему правителю семьдесят семь дней и ночей, и это должно быть образцом поведения для настоящих воинов. Когда вооружённые слуги Её Величества добрались до Гант-Дорвена, на них смотрели как на диковинных зверей, прежде никогда не ступавших на землю города. Рыцарь Килал прослезился: он раньше бывал в Гант-Дорвене, и с тех самых пор этот маленький, но древний город, фактически отец королевства, практически не изменился; разве что построена фабрика и расширились рабочие районы. Но тем лучше, как же славно устроена тут жизнь! Мэр города при виде них чуть не лишился духа; проблеял, мерзавец, что Её Величество проживает в квартире у какого-то лекаря. Неслыханно! Сэр Килал немедленно бы отрубил этому мерзавцу голову, если бы юный Алистер не остановил его, призвав обратиться к правосудию и передать жалкого червя в руки королевы. Тоже хорошая мысль; правда, в прежние времена никто бы не церемонился с таким отребьем, а поступали как нужно. Но сейчас, увы, всё совсем другое… Её Величество нашлась именно там, куда указал мэр. Вокруг дома лекаря собрались зеваки; да уж, = такая редкость, как королева, тем более выглядящая именно так, как Леаннон, должна быть настоящей сенсацией. Ещё больше столпилось людей при появлении её свиты; рыцарь решительно вошёл внутрь, не дожидаясь разрешения от хозяина дома, и пал в ноги своей правительницы, которая сидела в простом платье и ела хлеб. Да. Именно так должна выглядеть та, кто заслуживает править своими людьми. — Моя леди… — Килал, поднимись. Рада тебя видеть. Что ж, теперь, надеюсь, мой статус будет очевиден; у нас много работы, я хочу всё успеть до отъезда. Её Величество проживала в доме наглой самозванки; впрочем, та теперь старалась умилостивить свою бывшую соперницу — меньшее, что она может сделать. Рыцарь призывал наказать наглую девчонку, как должно, но Её Величество проявила снисхождение и сказала, что девочка сделала много хорошего для своего города. Что ж, пускай так. Хотя доброта Её Величества избыточна. По дороге Килал рассказывал о событиях в столице, и замешкался, увидев, как изменилось лицо королевы. — Ты… что сделал? — спросила она тихим, упавшим, но угрожающим голосом. — Ты бросил столицу, которая раскололась надвое? — Госпожа… — Ладно… ладно. Всё потом. Когда приеду. Это феи, да? Проклятая стерва, надо было понять, что она не сдержит своего слова… Сэр Килал не совсем понял, в какой момент в королеве проснулась такая ярость; он бы продолжил считать, что её спасение было бы приоритетной задачей, чем потеря какого-то района нищенствующих бездельников и пьяниц. Впрочем, ход мыслей королевы наверняка тоньше, чем у него, в этом сэр Килал не сомневался. Всё-таки он правильно сделал, что нашёл её. *** — Папа… Кейтилин даже не знала, с чего начать. Что она может ему сказать? Много что, но мысли путались, непонятно, за что хвататься первым. А папа, как всегда, молчит, и не даёт подсказок, что бы ему было интересно. Поэтому они просто молча шли по улице, которую постепенно заметало мягким снегом. — Она поправится? — Да, должна. Если не будет осложнений… Медицина бессильна там, где есть колдовство, но, судя по тому, что вы рассказали с этой девочкой… — Она принцесса! — Допустим. В любом случае, от капельницы пульс выровнялся, и ей стало заметно лучше. Волшебная летаргия… не знаю, как долго она протянется. Посмотрим. — Но ты думаешь, что всё будет хорошо? — Я не занимаюсь прогнозами, Кейтилин, в таких ситуациях. Слишком много переменных, которые нужно учитывать. Но пока есть улучшения, и это не может не радовать. — Почему ты мне не рассказывал про фей? Отец не повернулся к ней. Это немного задело Кейтилин, и голос её стал чуточку горячее: — Тилли постоянно спасала меня потому что я ничего не знала. Да, она глазач, но, оказывается, я не была в курсе даже простых вещей. Почему?.. — Слишком много людей слишком полагаются на фей, и немногие пытаются освоить науку. Она кажется ненужной там, где есть колдовство, и полностью подчиняют свою жизнь суевериям. — Это не суеверие, когда есть вещи, которые тебя спасают! — Кейтилин. Я хотел, чтобы ты жила в городе, максимально далеко от леса. — Поэтому не переехал в Денбишир? — В нашем королевстве нет места, где не было бы фей. Гант-Дорвенский лес подавляет, он — главная его часть, а не мы. Но мы можем жить не только страхами перед феями, но ещё заниматься тем, что феям недоступно. — Паучий Король разгадал все мои загадки, хотя я брала их только из учебников. — Он не разгадал, ты сама говорила. Он обманывал. В этом опасность фей: они перевирают всё, что бы ты им ни говорил. Но наука всё ещё способна их победить… — Мне она не помогла. — Почему? Смотри как много историй, в которых твои знания давали больше, чем знания Тилли. — Не так уж и много… — Кейтилин. — Голос отца звучал уставшим, и это ещё больше расстраивало: он что, не рад ей?.. — Оторвись от других людей. Бери науку как свой щит, как-то, что феи неспособны разбить, только вывернуть наизнанку. Даже если бы я знал про твоё путешествие, я всё равно давал бы тебе учебники, а не сборники сказок. — Даже если бы они меня защитили?.. — Я уже ответил, Кейтилин. Я не хочу повторяться. Кейтилин замолкла. Она, конечно, всё ещё была счастлива, что видела папу… но сейчас ей было и зло, и обидно, и горько, и раздражённо, что он проявляет такую глупое, несвойственное ему, недальновидное упрямство. Хотелось сказать что-то… этакое. — На самом деле я принцесса. Миртовая фея приходила ко мне и говорила об этом. Просто я… я сбежала с коронации, чтобы спасти Тилли. Мне не нужна корона. — Но, почувствовав, что эти слова слишком жестокие, Кейтилин внезапно устыдилась. — Я никогда бы тебя не бросила, никогда. Отец молчал. Он шёл, и не было понятно, что он чувствует. Вот такой он человек. Ещё темно, и снежинки… они совсем не помогают читать таких сдержанных молчунов. — Я знаю. — Что?! Кейтилин остановилась. Хорошо, в Гант-Дорвене фонари были тусклые, иначе бы она выглядела совсем странно. А так — почти и не видно её лица. — Когда ты появилась на нашем пороге… ты выглядела особенной девочкой. Таких не бывает. Мы думали, что ты фея — не подменыш, а просто фея… но подменышей такой красоты не существует — я многих перевидал. Позже нам пришло письмо от Бригитты: она до последнего пыталась поддерживать с нами связь, и мы старались… но позже почта из столицы почти перестала доходить, и мы разлучились. Она писала, что, по всей видимости, настоящая принцесса исчезла, а вместо неё у королевской четы подменыш. Так что мы думали об этом. Но не были уверены. — И, когда я ушла… — Я не думал об этом. Я боялся, что тебя украли феи, — у отца дрогнул голос, — что ты пошла по пути Бригитты… Я знал тебя, ты бы никогда так не сделала, но я уже проходил через это раз. Мне хватило. — На некоторое время отец замолчал, а Кейтилин нечего было ему сказать. — Я тоже думаю, что я зря не обучал тебя опасностям фей. Просто… чем дальше ты от этого находишься, тем меньше шансов попасть под их руки — а про боуги ты и так знала. — Папа… Кейтилин набросилась на отца и крепко-крепко обняла его. Сначала он стоял, как истукан, затем всё же коснулся Кейтилин — и она оценила, насколько сильно дрожат его руки. И вряд ли это от холода: на папе были толстые кожаные перчатки. — Я никогда не прощу Миртовую фею. Ты не должна была об этом знать. Никто не стал от этого счастлив: всё в итоге случилось так как случилось. Только пострадала несчастная девочка… — Мы прогнали Паучьего Короля. Разве это плохо? Папа молчал. Он наконец посмотрел на Кейтилин — и прежде она не видела таких глаз. Никогда не видела. Ни у кого. Ни у людей, ни у фей, ни у драконов, вампиров… ни у кого. — Ты права, малыш. Надеюсь, что это так. *** Оставался вопрос, куда поместить дракона. Дети Миртовой феи, опутав Скверну волшебными цепями, привели её в подвалы, но там огромная туша старой драконицы просто не могла вместить саму себя — а думать над вариантами они и не планировали. Отъезд рыцаря Килала и исчезновение принцессы (теперь уже королевы!) заставило растеряться всех: раньше все решения принимал Совет, теперь, когда он разрушен… Несколько вырванных из уютных усадеб аристократов (Виссе Уорбери среди них не было) да мэр города напряжённо искали решение проблемы… которую пришлось на время отложить, когда Оактон заявил о своей независимости от Денбишира. Полусумасшедший рыцарь Килал гордо заявил, что пусть так всё и будет, однако не ориентирующиеся в политике города исполняющие обязанности королевы понимали, что это катастрофическое решение, которое приведёт к ужасным последствиям, но не рисковали действовать без санкции королевы. Которая, однако, всё ещё ребёнок… Дракию оставили на потом. Она попыталась вырваться — и ей почти это удалось; но, к счастью, волшебный карбункул с её лба всё ещё хранился у королевы, так что справиться с бывшей герцогиней оказалось сравнительно просто (правда, пара солдат всё-таки пострадали от огня; но не были убиты!). Она всё ещё могла говорить — и была убедительна: обещала поделиться своими сокровищами, властью, силой… Некоторые из спешно собранного временного совета даже был готов на это повестись, но дети Миртовой феи всё ещё присутствовали в городе и не дали бы такой возможности. Но её продолжали кормить так же сытно, как прежде. Из страха. Из непонимания, что делать дальше. Из опасений, что голодный дракон окажется разрушительней сытого. Когда королева приехала, проще не стало: она объявила войну Оактону, но его жители оказали достойное сопротивление. На переговорах с правителем нового города её предупредили о том, что, чем дольше она будет продолжать наступление, тем больше погибнет людей, которых она же хочет вернуть в Денбишир — «вы этого хотите, Ваше Величество?». Возможно, она бы и согласилась, но тут возникла новая проблема с Дракией: дети Миртовой феи ушли, и драконица почти вырвалась наружу… но, к счастью для всех, не смогла пробиться сквозь толщу и застряла в коридорах. Королеве пришлось срочно строить огромную темницу, в которую была бы заточена Дракия; несмотря на сжатый срок, темница показала себя хорошо, и ведьмы, к чьим услугам обратилась королева, обещая не преследовать, помогли создать помещение, подавляющее Дракию и не дающее ей возможности вырваться своими силами. К тому моменту мосты между Оактоном и Денбиширом окончательно были разрушены. Денбишир пострадал, и ему не хватало сил на новую войну. Решение отказаться от притязаний на старую свою часть оказалось неожиданно популярным… но для королевы это был самый мучительный выбор, неправильный со всех возможных сторон. По крайней мере, она спасла свой город от ярости древнего дракона. *** Кейтилин даже и не думала о том, что испытает такое счастье и облегчение, когда окажется дома. Она будто смотрела на него заново: вот он, бледно-розовый (почти как у Бригитты!), сравнительно новый, выразительный только своей краской, один его вид под кружащимися снежинками вызывало чувство странного узнавания — как будто ты смотришь на предмет, не очень близкий тебе, но с которым ты так долго прожил. Можно ли расцеловать каждый кирпичик? Нет, конечно, ведь тогда она отравится свинцом. А наверху флюгер сломался… Внутри беспорядок: папа, видимо, отпустил служанку и совсем не поддерживал чистоту в доме, пока Кейтилин отсутствовала. Ну, папа! Хотя, тут же устыдилась Кейтилин, он же считал, что потерял дочь. Понятно, почему у него не было желания ничего делать… И всё же — как тут уютно! Мягкие светлые шторы в крупный цветок, софа, на которой можно заснуть, просто сев в неё… Ковёр покрылся пылью; ну ничего, сейчас снег, его будет проще выбивать. И надо будет ещё почистить камин… Но сначала спать. Даже есть не хочется, хотя Кейтилин голодала больше суток. Папа всё-таки поставил ей чай и настоял, чтобы она его выпила; впрочем, милостиво разрешил не сидеть за столом, а уложиться на кроватку. Мягкая! Всё ещё мягкая! И тут сменено бельё; видимо, папа всё же ждал её… Вот теперь Кейтилин чуть не расплылась от стыда и даже чуть-чуть пролила чай на одеяло. Впрочем, папа не сердился: сейчас он вообще не был готов на неё сердиться. Он сидел рядом, уставший, после длинной смены, после потрясения, которое испытал, когда родная дочь вернулась к нему… И чай тоже ощущался мягкий, нежный: горячий, но не обжигающий, с мёдом, прозрачно-коричневый. — Папа… У меня есть деньги, много денег… Вообще они принадлежат Тилли, и я бы хотела их сохранить… Но вдруг ей понадобится дом? Им нужен дом. — Давай ты не будешь об этом думать сейчас. — Посмотри, там золото. Много золота. Папа заглянул в мешочек, и — да, он побледнел. — С такими суммами надо аккуратнее. Их лучше не держать просто так. — Папа убрал их в секретер: явно только на время. — Откуда эти деньги у твоей подруги? — Как я понимаю, их отдала принцесса Леаннон… лучше у неё спросить. Когда Тилли была не в себе, она передарила мне эти деньги, но мне они не нужны. — Деньги всегда нужны. Но поступила честно и благородно. Внезапно отец сел и прижался головой к Тилли. Он не плакал, но его прерывистый вздох означал больше, чем слёзы. — Я так горжусь тобой. Я горжусь тобой… — Папа… А где Бодун? — А, он страшно беспокоился, что тебя нет… Я не мог за ним ухаживать, он в хлеву миссис Лэгби. — Хорошо, — на душе у Кейтилин потеплело. — Я по нему соскучилась. — Он сильно вырос. Теперь мы уже не сможем держать его дома. — Но я запрещу его резать! — Миссис Лэгби ничего с ним не сделает без нашего разрешения. — Я знаю, просто… Страшновато. — Ничего. Он тебя дождётся. — Папа — Кейтилин посмотрела на отца умоляюще; она боялась касаться подушки, потому что знала, что немедленно заснёт. — Я не пойду в школу, пока Тилли не выздоровеет. — В ближайшее время точно нет. Но — сколько она будет болеть? Ты потом не сможешь нагнать уроки. — Папа, она моя лучшая подруга. Самая лучшая. Она столько раз меня спасала! Я просто хочу знать, что она будет в порядке. Папа внимательно смотрел на Кейтилин сквозь очки. Надо же, заляпанные. А он ведь такой аккуратист. — Хорошо, я думаю, ты можешь отпроситься… если летаргия затянется. Пожалуйста, теперь поспи: ты выглядишь измотанной. Ох, в этом Кейтилин не сомневалась. Ещё сегодня утром… или вчера? Сколько времени прошло? Она уже совсем запуталась в этом. Неважно. Главное, что папа прав. Надо уронить голову на подушку из гусиного пуха, белоснежную, как снег, что сейчас падает за окном — и заснуть… Сон не был очень хорошим. Никаких плохих сновидений не снилось, но Кейтилин спала неглубоко, и несколько раз просыпалась. Один раз — когда она услышала сдержанный разговор за дверью. Обычно это бы её не разбудило, но сейчас ей достаточно было лёгкого шума, чтобы сквозь бессознательную дрёму слушать чужие слова. — Я не хочу утруждать вас долгим присутствием… Моя свита скоро приедет. Пока у меня нет денег на гостиницу, и вы были бы любезны… — Да, конечно, у меня есть комнаты для гостей. — Хорошо. Мне не нужно многого. — Я боюсь, одежда моей дочери вам не подойдёт… — Да, мне придётся озаботиться повседневным платьем. Я возмещу ущерб, когда приедет мой вассал. — Хорошо. — Странно, что вы верите мне на слово. Люди не столь доверчивы, и я могу их понять. — Я верю своей дочери. Ей нет нужды ей врать. Наступило молчание. — Хорошо. Я благодарна ей. Вам следует поспать. — Вам тоже. — В меньшей степени. Но спасибо. «Леаннон такая добрая, — думала сквозь сон Кейтилин. — Она хочет казаться злее, но она добрая…» После этого она снова заснула. Впрочем, всё ещё не слишком надолго. *** Смерть Совета вызвала странное оживление в обществе. Его не то чтобы сильно не любили: они не принимали ровно никаких решений, ни в пользу города, ни в его разрушение, и существовали помимо самого Денбишира… но любить его членов было не за что. Какое-то уважение вызывала Скверна ди Дорсет, и находились даже люди, которые считали её лучше, чем будущая королева: по крайней мере, она обеспечивала безопасность города и представляла мощь и силу королевства. Однако убийства на площади полностью избавила столицу от симпатий в сторону хранительницы Денбишира, и решение королевы заточить её в подземелье встретило поддержку и восторг. На месте двух аристократок, за чьей жизнью следили из газет, росло два дерева, объединённых общим корнем. Как ни странно, оно стало местом для свиданий: хотя леди Катеннон были сёстрами, они были воплощением любви и страсти. Все остальные члены Совета не оставили ничего после себя. Пепел и кровавый след убрали, а деградирующий барон сбежал из города в поместье. Куда делся маркиз, не знал никто — да и не интересовался. Впрочем, стража пришла в его особняк и увидела разбросанные камни с высоким содержанием металла да зелёные заросли; что ж, похоже, Корона Искренности убила и его. История про начальника стражи вызвала шум и ужас, и люди чествовали ту, кто осмелился убить чудовище — хотя и не очень сильно: стражу не любили и не ждали, что место монстра, уничтожающего других, займёт кто-то достойный. Возникал вопрос, кто же теперь займёт место Совета. О других аристократах мало что знали, а то, что знали, не давало повода предполагать об их амбициях и тем более желании помочь городу. Рыцарь Килал вызывал большую любовь; правда, злые языки подчёркивали, что он стар и не вполне в себе, а другие — что он пристрастен к королеве-подменышу. К ней относились с теплом и благодарностью после победы над драконом, однако её происхождение всё ещё отталкивало людей — и вряд ли могло вызвать любовь хоть когда-нибудь. Отделение Оактона вызвало шум; глубоко переживали только те, у кого родственники остались на той стороне, но таковых было немного — водораздел нёс не только физическую, но и метафорическую суть. Денбишир и Оактон, полный асоциалов, преступников и фей, мало что объединяло, и произошедшее воспринималось как спасение от опасного сброда. Впрочем, это спасение оказалось иллюзорным… Все ждали возвращения королевы-подменыша, и не представляли, что с этим делать в дальнейшем. *** Когда Кейтилин проснулась, она сначала не поняла, где находится. За месяц она просыпалась в самых разных местах, но никогда — у себя дома. Теперь Кейтилин даже не узнала его, а, когда понимание пришло, ей потребовалось время, чтобы прийти себя и осознать, что всё прошедшее было не сон. Нет, не сон. Сон… другой. А ведь так похоже, правда? Так было бы логично. Она заснула, увидела странный кошмар про фей, про волшебную девочку из другого народа, с особенными, пугающими глазами, про королевский двор… Нет, нет. Если в чём Кейтилин и уверена, так это в том, что ей ничего не привиделось. Но за окном уже вовсю светило белоснежное зимнее небо, продолжавшее покрывать землю мягким снегом. Сложно это оценить из комнаты, но, наверное, этот короткий световой день уже шёл к своему завершению, а, значит, Кейтилин проспала неприличное количество времени. Надо навестить Тилли. Но сначала поесть: голодная она вряд ли что сможет. Слабые ноги едва держали тело, и Кейтилин чуть не упали; помогли тапочки, греющие ноги, а ещё — оставленные на кресле шерстяные носки и плотное домашнее платье: они хоть и тянули обессиленную фигурку к земле, но всё же не давали возможности улететь на пол. Кейтилин спустилась вниз; на часах — почти четыре вечера! Какой ужас! Значит, точно скоро потемнеет… Значит, она пропустила завтрак. Но начинать день сразу с обеда — плохо, очень плохо… хотя она такая голодная, что, может быть, идея не такая уж и сомнительная. На кухне оказалась служанка, миссис Хиггинс. Она чуть не выронила тарелку при виде хозяйской дочери, бледной и худой. — Кейтилин! — Миссис Хиггинс поспешно отложила посуду и бросилась крепко-прекрепко обнимать мокрыми руками юную хозяйку. — Какое счастье… я боялась… Слава всему, ты жива, милая. Как хорошо! — Здравствуй, Агата, — Кейтилин только сейчас осознала, какой у неё слабый, едва слышимый голос. — Уже все обедали, да?.. — Ну, что значит все. Твой папа на работе, а гостья, — миссис Хиггинс сбилась: она явно не понимала, что Леаннон делала у них дома. — Она рано ест. Честно говоря, не имею представление, чем она там занимается. Ты знаешь её? — Да, знаю. Она хорошая, не сердись. — У них была столовая, но сейчас Кейтилин не хотелось уходить из тёплой-претёплой кухни. Она уселась за небольшой стол. — Что у нас осталось? — Сейчас, сейчас всё сооружу. Подождёшь, пока подогрею? А, ну сначала сэндвичи… и грог, конечно, грог. Надо согреться… Миссис Хиггинс постепенно накладывала перед Кейтилин всё новые и новые блюда; чтобы она не ждала долго, сделала сэндвичи, потом поставила греться рагу, нарезала копченья, помяла картошку и залила сливками… Подливала грог, так что Кейтилин чуть не опьянела. Почти полтора часа Кейтилин ела и слушала рассказ миссис Хиггинс о том, что происходило в доме, пока её не было. На самом деле, ничего такого. Папа почти перестал приходить домой, на время отпустил миссис Хиггинс — у той неудачно заболела дочь именно в это время. Агата приходила в дом, не требуя никакой платы, и просто помогала поддерживать его хоть в сколько-нибудь пристойном состоянии — и ждать, ждать, когда вернётся Кейтилин. А надежда иссякала… Кейтилин впервые осознала, насколько страшно для отца было то, что произошло. Да, стыдно было и раньше, но сейчас, от этого стороннего рассказа, в котором её папа-аккуратист запускает всё — и лишь то, что его работа самая важная на свете, не заставляет полностью потерять себя… А что было бы, если бы она умерла? В их приключении было столько возможностей для такого развития событий… — Я не понимаю, — Кейтилин так и не поняла, как взволнованный голос Агаты стал горьким и обвиняющим, — зачем ты это сделала? Почему ушла? Кейтилин в замешательстве уставилась в тарелку. Хотелось взять ещё порцию — и скрыться от стыда под столом. — Ко мне приходила Миртовая фея… Она сказала, что я принцесса… — Миртовая фея? Какая же ты глупая! Это могла быть какая угодно фея! — Агата стукнула горшочком по столу, чуть не вызвав трещину. — Она хотела убить тебя, украсть, сделать невестой, матерью, забрать волосы! — Нет, это была она. Я… проверила. — Кейтилин сглотнула. — Я была не одна… Повторять ещё раз свою историю оказалось куда сложнее: и папа, и Раджани, и Бригитта слушали её внимательно, а Агата перебивала, вставляла свои ремарки, так что Кейтилин впервые поняла, как она выглядела со стороны, когда лезла с комментариями в рассказы Бурокрыса и Имбиря. — Хочешь сказать, что эта девочка в самом деле принцесса? В голосе миссис Хиггинс было столько недоверия, что полностью перекрывало искренность интонаций Кейтилин. Служанка ей не верила, и непонятно, что с этим сделать. — Да, она принцесса. Точнее, на самом деле теперь уже королева. — И она убила Паучьего Короля? — Я же сказала… — Ладно, ладно. — Агата отмахнулась. — Разберёмся, когда мистер Табрэм вернётся. Ну и ну, принцесса! Хотя этот меч… Будь осторожна, Кейтилин: я не знаю, кто эта девочка, но она выглядит странно. Я взяла у неё мерки, чтобы ушить под неё платье, и одна нога у неё металлическая! — Это колдовство, — принялась уверять миссис Хиггинс Кейтилин. — Раньше эта нога была короче другой. — Как с такой ногой она может фехтовать? — Если ты мне не веришь, просто скажи, — Кейтилин уже начала раздражаться. — Спасибо большое. Я хочу сходить в больницу к Тилли… — Нет, дорогая, ты никуда не пойдёшь. — Миссис Хиггинс воинственно положила руки на бёдра. — Ты уже находилась-нагулялась, хватит. Твой папа вернётся вечером, он всё тебе и расскажет. — Но, милая Агата… — Когда ты уходила, я не была достаточно милой? Нет уж, дорогая, давай восстанавливай силы перед лучшей в мире поркой! Ты там будешь только мешаться! Кейтилин поджала губы. Она, конечно, сыграет самую покорную девочку на свете… но ей уже не раз приходилось сбегать из дома. Самыми неожиданными способами. Так что она в какой-то степени мастер в этом деле. — Да, милая Агата, конечно. *** Тело Кларксона так и не нашли. За то время, пока глазачке выносили приговор и приняли решение об его исполнении, фетч никак не мог уйти из тюрьмы и убить Кларксона в другом месте… но мог скинуть его труп в канализацию, или приказать бросить в реку. И там и там у стражи не было ни ресурсов, ни возможности устроить более глубокие поиски — тем более когда Оактон заявил об отделении, и река теперь контролировалась и феями. Феи. От них все проблемы. Ну, по крайней мере, чем дальше Оактон, тем меньше будет проблем от этих уродов. А принцесса — да, теперь уже королева — уничтожила ублюдский Совет, и теперь никто не посмеет убивать тех, кто их охраняет. Но… проблема с Кларксоном всё ещё оставалось. Трое парней вызвалось пойти к Милли и сообщить ей честно, что, скорее всего, её мужа найти не удастся. Бедная женщина забилась в истерике; Милли хорошая, умная, любящая жена, прощавшая Кларксону все его естественные для стражи прегрешения, но её горе оказалось всеобъемлющим и неконтролируемым. В конечном счёте Милли выдала нечто ужасное. — Пожалуйста… родненькие, хорошие мои, мальчики, пожалуйста, дайте мне похоронить его… — Так его нет же. О том и речь. — Стерджес… дурень ты, дурень… Я про… дайте, молю вас… — Милли, ты о чём вообще говоришь? Это не твой муж. Это фея, которая приняла его облик. — А что с того? Чего тебе за дело? У меня нет тела Энтони. Я не могу… я… Он же всё равно Совету уже не нужен, они дохлые все. Я… Милли не смогла говорить дальше и продолжила рыдать, а трём здоровым мужикам пришлось удерживать одну, пусть и мощную, женщину от того, чтобы та не побежала в морг и не забрала искажённый, улыбающийся труп того, кто забрал себе внешность Кларксона. Потому что ей как будто бы было этого достаточно. Пока королевы не было на месте, а никто из оставшихся дворян не горел желанием решать скопившиеся проблемы, самой страже пришлось разбираться и с этим щекотливым вопросом, и со многими другими. Труп фетча Милли всё-таки не выдали; она билась об двери, угрожала, умоляла, но стражники всё-таки были друзья Кларксона и могли решать, что делать с телом, которое принадлежит даже не ему. В конечном счёте его просто сожгли, а с вдовой устроили похороны пустого гроба, который закопали на новом кладбище. Для Милли это не было решением проблемы: она знала, что лет через пять, десять, пятнадцать на этом пустом месте похоронят кого-то ещё, и память о любимом муже пропадёт окончательно. Она даже не присутствовала на похоронах, сказав, что это не имеет к ней никакого отношения, и, если стража Денбишира настолько бездарна, тогда лучше уйти в Оактон. Ближайший друг Кларксона стукнул её разок, чтобы образумить, но оказалось, что это было очень плохим решением: Милли действительно ушла в Оактон. Как так получилось, при том, что мосты разрушены, неясно; видимо, проклятые феи из Денбишира общаются с собратьями из Оактона и помогают людям бежать туда — но не наоборот. Впрочем, пока не было королевы, появлялось достаточно много других проблем. Пыталась сбежать драконица, и часть стражи полегла в борьбе с ней. Зазывали добровольцев, но никто не соглашался; в конечном счёте хоть как-то подходящих парней затаскивали просто силой, но — ты не можешь сделать людей лояльными себе недобровольно. Соглашался лишь разный сброд — в основном для того, чтобы избежать тюрьмы, но стража из них была паршивая; они совсем не помогали бороться с мародёрами, то тут то там появлявшимися в городе в отсутствии королевы. Зато активизировались Истинные Люди; паршиво об этом говорить, но эти отбросы наконец-то получили влияние и справлялись с преступниками эффективнее стражи. Их речи о необходимости свергнуть монархию не то чтобы хорошо работали, но теперь люди относились к ним гораздо лучше, чем к страже, и порой просто мешали их сажать. Безусловно хорошо, что Совет, этот сброд, этот гадюшник, этот бордель из самых отвратительных существ, был уничтожен; но без его влияния стражу боялись значительно меньше. За ними не стояло внушительной силы истинных повелителей Денбишира, в глазах людей они были просто опасным сбродом, на данный момент дезориентированным, и поэтому не способным разгонять людей так же эффективно, как прежде. Это раздражало и угнетало каждого. Даже продажные девки стали чаще отказывать им; а когда какая-то женщина наорала на одного из стражей, что именно они довели королевство до такого состояния, и заслуженная попытка её арестовать встретилась с агрессивными действиями самой толпы, стало понятно, что как прежде не будет. Хотя и прежде-то не было хорошо… Однако и с возвращением королевы всё лучше не стало. Девчонка задумала целый ряд реформ, и некоторые касались стражи: новые дисциплинарные меры, форма… Очевидно, что это была попытка зарегулировать их и взять в свои руки то, что раньше было прерогативой только начальника стражи. Более того, и нового начальника стражи начать контролировать! Решения королевы мало кому понравились; появлялись даже бредовые, но в своём роде логичные утверждения, что при фетче всё было гораздо спокойнее — у них был статус, свобода действий и куда меньше наказаний. Попытка бунта ни к чему не привела: королева, эта бывшая уродка, доходяга, стала могущественным воином, давшим хороший отпор — а ещё с ней было рыцарство, старое, под предводительством безумного Килала, и новое, только сформированное, примкнувшее к ней. Более того, девчонка приблизила ко двору и Истинных Людей, этих яростных противников стражи, и теперь они были окружены с разных сторон… Чёрт с ними. Если королева так желает, то пусть она сама и разбирается с этими ублюдками из Оактона. А также ловит преступников и следит за порядком в городе. Никому этого не надо, кроме неё. *** Самой лучшей в мире порки, как грозилась Агата, не случилось. Ещё не кончился завтрак, как в дверь мощно забили кулачки, и Агате не удалось сдержать натиск волны из трёх детей, с трудом прорвавшихся сквозь редуты зевак, пришедших посмотреть на сумасшедшую девицу, выдававшую себя за принцессу. Их Агата не пустила и смогла удержать оборону; а вот Дейзи, Салли и Тимоти удержать было никак нельзя — они маленькие, шустрые, а ещё жалостливые и убедительные. Особенно Тимоти, с его огромными, кроткими голубыми глазами. Настоящий фейри, если бы только волшебной девочкой не считалась Кейтилин. Они ввалились в столовую, и Кейтилин поразилась тому, что за время приключений почти не вспоминала своих друзей — а ведь они были в хороших отношениях. Вот русые кудряшки круглолицей Салли с бесцветными выпуклыми глазами, девочки в красном платьице, обнажающим коричневые тёплые чулки; вот белокурая Дейзи — не такая златовласка, как Кейтилин, но всё ещё страшно милая, с карими глазами и остреньким носиком. Одета чуть хуже остальных, но зато у неё было гораздо больше платьев. А вот Тимоти; этот долговязый русоволосый мальчик с галстучком смотрел на Кейтилин как-то странно и каждый раз до упора не хотел уходить из её дома или расставаться с ней. Странный, но всё же очень приятный и не похожий на грубых мальчишек. — Кейтилин, миленькая!!! Салли и Дейзи напрыгнули на Кейтилин разом; Дейзи, трепетная душа, уже начала плакать, Салли взволнованно раскраснелась, а Тимоти задержался на пороге, бледнея и перебирая манжеты. Кейтилин впервые задумалась о том, что ей раньше совсем не приходило в голову, как же её друзья будут без неё… Она думала о папе, изредка об Агате, но никогда не о Дейзи, Салли и Тимоти; а ведь сейчас они выглядели даже напуганными. Взволнованными и взбудораженными — да, но… Хотела ли она, чтобы Дейзи плакала? А Салли выглядела так, будто была готова её отчитать? А смесь эмоций на лице Тимоти Кейтилин и вовсе не была понятна. — Как тебе не стыдно, Кейтилин! — говорила Салли; Тимоти же продолжал стоять на месте помехой для двери, а Дейзи продолжала реветь и прижиматься к подруге. — Я не могла поверить своим ушам! Неужели тебе не было хоть чуточку совестно? Ты и так озорничала как мальчишка… — Кейтилин, — Дейзи всхлипывала и едва могла разговаривать, — Кейтилин, хорошая наша, миленькая, как славно, что ты в порядке, так радуется душа… — Тимоти, прошу тебя, не стой на месте, — резко скомандовала Салли, и Тимоти неловко подался вперёд, а затем тихо-тихо прикрыл за собой дверь. — Просто объясни, почему? Почему?! — Кейтилин, я думала, я умру, пока тебя не будет… — Ох, девочки, Тимоти, — Кейтилин прижала к себе Дейзи и с благодарностью посмотрела на остальных. — Спасибо, что вы пришли! — Я очень огорчена тобой! — Салли ругалась как взрослая, сердитая женщина (она и была старше их всех), но Кейтилин видела, как подруга легонько дрожит. — Ты ушла и оставила папеньку одного! Никому ничего не сказала! Бросила дом и пошла в лес! — Как ты выжила? — бесцветными губами прошелестел Тимоти. Дейзи взвыла ещё громче. — Я думала, ты умрёшь! — Мне помогали, — странным образом Кейтилин чувствовала себя всё более и более неловко вместе с подружками (и Тимоти, хотя он тоже считается). Ей не хотелось ничего рассказывать им, ничем хвастаться; просто сделать вид, что ничего не было. — Одна хорошая девочка меня постоянно спасала… — Девочка? Мы её знаем? — Кейтилин… Почему ты не сказала нам? Я думала, мы тебе надоели… — Естественно, мы ей не надоели, Дейзи, — резко выпалила Салли, но Кейтилин поняла, что она сама-то не была уверена в своих словах. — Конечно, нет, глупенькая! — Кейтилин постаралась улыбнуться так широко, как могла. Не получалось. — Тогда почему?.. Тихий вопрос Тимоти окончательно уронил её настроение. Кейтилин хорошо умела скрывать свои тайны. Друзья не знали, что у неё были встречи с Миртовой феей, не знали о её секрете, плане побега. Собственно, она только сейчас задумалась, может ли она считать друзьями Салли, Дейзи и Тимоти? Она им очень нравилась, и Кейтилин страшно расстраивалась, если с ними что-то происходило… Но они не занимали в её сердце того же места, что сейчас Тилли. Хотя они были хорошими, славными ребятами, верными и добрыми. И, видимо, они страшно её любили. — Так было нужно. — Кейтилин, что ты говоришь? Кому это было нужно?! То, как Салли на неё ругалась, Кейтилин начинало раздражать. Как и плач Дейзи. Как и стоящий истуканом Тимоти. Это несправедливо. Они хорошие, очень хорошие! У неё никогда не было друзей лучше! Однако… Сейчас ей намного больше хотелось не проводить с ними время, а сбежать и проверить, как там Тилли: всё ли с ней в порядке, жива ли она, пошла на поправку… Может быть, сейчас так и получится сделать. — Послушайте… Мне сейчас надо выбраться из дома. — Опять?! Кейтилин, как не стыдно! Тебе не хватило одного побега? — Ты от нас?! Куда?.. — Салли, Дейзи… В лесу мне помогала выжить одна девочка. Она глазач… — У нас в городе есть глазачи?! — Да, есть. И это она. Она страшно заболела после нашего путешествия. Я хочу проверить, как она… — Нельзя! — Салли упёрла руки в боки. — Разве тебя не наказали? Мне кажется, мистер Табрэм очень мягко к тебе относится! — Но она может пострадать! — Кейтилин не заметила, как повысила голос. — Салли, забудь на минуту о правилах! Когда вы её узнаете… Она замечательная! — За ней следят доктора! А ты… — Она твоя подруга? Тимоти едва было слышно за всхлипываниями Дейзи и руганью Салли. Девочки очевидно его не слушали, но достаточно того, что слышала Кейтилин. — Да, — сказала она твёрдо. — Да. Она моя подруга. Она столько раз меня спасла! — Кто она? Как её зовут? — Её зовут Тилли. Она из рабочего района… — Из рабочего! То есть она голытьба! Как она вообще могла тебя спасти? — Кейтилин, неужели она тебе дороже нас? — Да нет! — Теперь Кейтилин почти кричала. — Я всё равно к ней пойду! Мне наплевать, поможете вы мне или нет, но я должна, должна узнать, всё ли с ней в порядке! Но я хочу, чтобы мы были вместе… У Салли задрожали губы. Даже Дейзи перестала всхлипывать и смотрела на Кейтилин обеспокоенными глазами. А Тимоти… ну, что ж, он остался тождественным себе. — Я за тебя боялась, — нервно, почти сквозь зубы заговорила Салли. — Я думала, что ты умрёшь. Ты каждый раз нарушаешь правила как… как мальчишка, и я боялась, что в этот раз ты нарвалась на проблемы. Мы не знали, где ты, как ты, что с тобой. А теперь, когда ты наконец объявилась… Ты ничего не рассказала о себе, но первое же, что делаешь, это бежишь к другой девочке, хотя только что своим побегом разбила сердце своему папеньке. Я в ужасе от того, что происходит. Ты просто… ты такая эгоистка, Кейтилин! — Просто поверь, Салли, — голос Кейтилин стал мягче. — Я должна была уйти. А эта девочка… Она бы спасла и всех вас. Она добрая, очень добрая. Я бы хотела, чтобы вы познакомились… — Мне всё равно. — Салли круто повернулась на каблуках. — Я надеялась, что ты хоть снизойдёшь до того, чтобы извиниться, но тебе очевидно всё равно. Мы для тебя ничего не значим. Что же, раз так… Дейзи, Тимоти, пойдём! Дейзи, всегдашняя спутница Салли, теснее прижалась к Кейтилин. — Я боюсь тебя снова потерять — повторила она плачущим голосом. — Ты правда уходишь к другой девочке… Она дороже тебе, чем мы? Кейтилин вздохнула. Не сказать же, что это правда: это несправедливо. Они боялись за неё, и она ведёт себя с ними просто гадко. — Я хочу, чтобы вы пошли со мной. Пожалуйста. Я всё расскажу по пути. — Я не умею сбегать, — это уже произнёс Тимоти. — Мне и в голову не приходило… — Просто отвлеките Агату. А потом уйдите. Я вас встречу на улице. — Ты хочешь ещё подставить Агату, которая должна тебя сторожить, — донёсся голос Салли. — Твоё падение всё ниже и ниже, Кейтилин. — Я ненадолго. Я потом вернусь… — Салли — Дейзи повернула голову с большими слезящимися глазами. — Давай поможем? Мне страшно и стыдно… но я не хочу отпускать Кейтилин одну! — Делайте что хотите, — Салли уже почти вышла из комнаты. — Я иду домой и больше здесь не появлюсь. Мне и вам должно быть стыдно, что мы так переживали за неё. Глядя на спину удаляющейся разгневанной Салли, Кейтилин ощутила такой стыд перед ней, что едва ли могла справиться с ним самостоятельно. Она никогда не относилась к Салли плохо: та была защитницей правил, ворчливой сердиткой, маленькой занудой, но в этом была её прелесть. Но из них всех не было сердца добрее, чем у Салли. Она расскажет тебе всё, в чём ты был неправ, отчитает, как мама — маленького ребёнка, но обязательно, обязательно поможет. Сейчас Кейтилин видела, что Салли было не всё равно на неё, и даже сейчас, когда она по-настоящему сердита на Кейтилин, она правда за неё переживала. Сможет ли Салли её простить? Раньше Кейтилин казалось, что Салли общается с ней только потому, что детей в Гант-Дорвене не очень много, особенно из их круга. Неизбежно будешь сталкиваться с одними и теми же. Но теперь… Ах, как же нехорошо получилось! Однако с Кейтилин почему-то осталась Дейзи. И Тимоти. Хотя они всегда ходили хвостиком за Салли. — Что мне сказать, чтобы отвлечь Агату? *** — Бригитта, ты можешь быть сейчас свободна. Я бы не терял возможности, на твоём месте. Режимы меняются, резко опрокинулся статус-кво, Совета нет, принцесса стала королевой — и совсем не та принцесса, что ожидали, в одну ночь разрушились мосты, и Оактон отделился от Денбишира, а в доме у Бригитты не произошло никаких изменений. Она даже не подумывала купить новый диван: в своём роде она была привязана к нынешнему, который напоминал ей о бывшей кошке. Ту растерзали собаки. Жаль. Впрочем, заводить новых — значит, отталкивать гостей, которым сложно дышать в одном месте с кошкой; а ещё подвергаться тому, что капризное животное будет хныкать, проситься в комнату, мстительно гадить и производить плохое впечатление. Хотя утомлённый шарм Бригитты стабильно приносил ей доход. И весьма хороший доход. Особенно сейчас, когда стражники почти все уставали в край, и нуждались в ласке или грубости — с её стороны или их собственной. Неприятно, порой больно, но это издержки работы. Они платили достаточно, чтобы она могла восстановиться. Теперь приходит непривычно чистенький, отвратительно благообразный Раджани, который прежде никогда таким не был, и говорит ей глупости. Печально. — Ты переоцениваешь то, как сильно всё изменилось, Раджани. Моя работа спокойна и неизменна, что бы вокруг ни происходило. — О, в этом не сомневаюсь. — Раджани, вежливый, интеллигентный, не вёл себя по-хозяйски в её доме, и сидел, аккуратно поджав ноги под стул с золотыми львами. — Но тебе больше не нужно скрывать нас. — Ты думаешь, я работаю из-за вас? Как ты наивен. — Принцесса-фея общается с Кейтилин. Я не знаю подробностей, но, кажется, они помогли друг другу. — Как благородно с её стороны. Благородная девочка сохранила свою доброту вопреки всему. Или поддалась шарму богатства. — Ты знаешь, что ты неправа, Бригитта. — Послушай, что ты хочешь от меня? — Бригитта подняла усталый взгляд. Недавно портниха отдала ей роскошное чёрное платье, и теперь, среди соседок-ненавистниц, она приобрела прозвище «ворона». Как мило. — Ты хочешь, чтобы я уехала к брату? Ты знаешь, мы не общаемся. И я не верю, что он будет рад мне. Но я не хочу уезжать не поэтому. — Потому что ты не веришь в изменения в своей жизни, Бригитта. Хотя поменялось буквально всё, вокруг тебя. — Например, ты. — В голос Бригитты прорвалась горечь. — Я не думала, что ты из тех, кто пойдёт в Совет. — Ты лучше других знаешь, что компромиссы неизбежны. — Хотя раньше ты избегал их лучше других. — У меня теперь есть власть помогать людям… — Власть развращает. Всех развращает, Раджани. Тебя пока нет… Как надолго? — Пусть это будет главным горем в твоей жизни. Раджани совсем не выглядел расстроенным или скорбным. Или хотя бы гневным и горячным: это Бригитта бы поняла хорошо. Сейчас он продолжал сидеть таким же спокойным и удовлетворённым, как прежде, собранным, дружелюбным; и, как ни странно, это ранило сердце Бригитты сильнее, чем что-либо ещё. А ещё он тратит её красный чай. — Я знаю, что малышка Кейтилин переслала тебе деньги. — Наивная… Она думает, что проблема в деньгах. — Она маленькая, Бригитта. Она не знает, что не всегда отсутствие денег приводит к сложному выбору. Влияют общество, социальная среда… — Ох, не начинай, я ненавижу эти твои разговоры. Они одни и те же. Я не была бедной, когда начала свой путь. — Ты в лучшем положении, чем тысячи других девушек. Но ты всё ещё несчастна. — Послушай, что ты хочешь? — Как же она устала. — Ты хочешь быть благородным? Спасти павшую бабочку? Ты не возьмёшь меня замуж, Раджани. Кто-то бы взял, но разрушил себе жизнь. — Тебе не нужен брак, чтобы быть счастливой. Тебе, строго говоря, не нужны мужчины, чтобы быть счастливой. В том числе и я, со своей бесполезной помощью. — Про бесполезную помощь это ты очень точно. Бригитта не хотела никого слушать, тем более Раджани. Она устала. Вернее, уставшей она была постоянно, но сейчас она устала по-особенному, когда хотелось посидеть одной, никого не принимать и просто смотреть на огонь, ожидая, когда дрёма сморит её. Она могла управлять своим временем и отказывать в посещении назойливым клиентам; всем, кроме стражи, у которых была сила и влияние посадить её. Этих, конечно, не прогонишь. А Раджани — легко. Впрочем, не хотелось даже и этого. Даже смотреть на него. — Я удивлена, что ты не подходишь ко мне и не пытаешься обнять, чтобы успокоить. Но я и благодарна за это. Я спокойна, и не нуждаюсь в такой заботе. — Я знаю. Знаешь, Бригитта… Кейтилин всё-таки права. Тебе нужно уехать. Не к семье, в этом действительно нет необходимости. Туда, куда ты хотела, в деревню, одной. — И что я буду делать? — То, что хотела. — Ты знаешь, что я не смогу выжить. Это не так-то легко. Поддерживать хозяйство… — Ты можешь нанять слуг. У тебя достаточно средств для этого. — И получать порцию ненависти от местных. И за то, что городская, и за то, кто я есть. — И это как-то отличается от того, как ты живёшь сейчас? Отвратительно, что Бригитте было нечем ответить. — Бригитта. Твой муж умер. — Я занималась этим не ради него. Он никогда не просил об этом. Не раздражай меня, Раджани. — Он не просил. И ты занималась этим не ради него, а из-за него. Это большая разница. Ты тонко чувствуешь язык и знаешь это. — Хочешь выставить меня жертвой? Это смешно. Иногда ты принимаешь необходимый выбор не потому, что ты бедняжка в тяжёлых обстоятельствах. У меня не было тяжёлых обстоятельств. — И впоследствии от этого выбора отказываешься. — Раджани наконец встал. — Ладно. Ты права, не мне тебя учить. Я предал свои идеалы ради того, чтобы их воплотить самым мерзким образом из возможных. Уступка за уступкой… Ты это предсказывала, но ты этим и разочарована. Я могу это понять и не прошу меня простить. Просто, — и тут Раджани обернулся на пороге, — мир правда сильно изменился. И ты можешь изменить свой мир. Тебе больше нет нужды мучить себя. Если бы Бригитта была в силах, она бы чем-то кинула ему вдогонку. Может быть, той старинной вазой… Бригитта не чувствовала ценность вещей: вещи — это вещи, какая разница, какая у них история? Они всё равно умирают, иногда медленнее, чем люди. Ничто не имеет смысла. И всё же… от слов Раджани ужасно горько. Письмо Кейтилин Бригитта так и не открывала: ей не нужны эти благоглупости. Тем более что малышка права. Они все правы, и только она — дура, смотрящая на огонь. Как давно она не плакала. *** Кейтилин не знала, о чём говорили Дейзи и Тимоти с Агатой. Скорее всего, Тимоти растерянно молчал: он вообще был смущённым, неразговорчивым мальчиком, который не мог найти нужных слов, путался на экзаменах и вызывал всеобщий смех. Кейтилин было жалко его, поэтому она приласкала его сильнее, чем остальных, требовавших её внимания. А вот Дейзи была побойчее, хотя, в отличие от Кейтилин, не умела врать и говорить сколь-нибудь связно: она маленькая, растерянная и путаная. Добрая девочка с большим, пугливым сердцем. Но они справились. Кейтилин надела неприлично короткое платье и махнула через окно. Вот она, свобода! На улице людей уже было поменьше, но кто-то ещё толпился у их дома и переговаривался; видимо, ждали, когда же появится Леаннон. Как это всё возмутительно! Неужели они не хотят дать ей отдохнуть? Почему им так интересно посмотреть на неё, как на какую-то зверушку! Если бы Кейтилин не боялась показаться, она бы им сказала всё, что думает. Но сейчас следовало прятаться и ждать Дейзи и Тимоти. Они вскоре появились; Дейзи в голубеньком пальтишке с шёлковыми ленточками и в чепце, Тимоти — в коричневом, плотно подбитым шерстью. Несправедливо, что у девочек такая холодная одежда, а у мальчишек всё совсем по-другому! Ну ладно. Сейчас не время ругаться на такие вещи. — Куда мы идём? — робко спросила Дейзи, покорно держа Кейтилин за руку. — В больницу, к моему папе. Она лежит там. — Разве она не в своём доме? — Нет. — Кейтилин вдруг укололо осознание: Дейзи и Тимоти не понимают, как можно лечиться в общей больнице. Она не для них, она для тех, кто победнее… — У неё нет на это денег. И их дом разваленный и холодный. Леаннон хочет им помочь… — Леаннон? — Да, принцесса в моём доме… В смысле, теперь королева… — Что?! — Дейзи вскрикнула слишком громко, и на них обратили внимание: Кейтилин пожалела, что не надела курточку — холодно, да и не получилось бы скрыться. — Так она правда принцесса?! — Да… — Но как… Как ты с ней… А как с той девочкой? Она же из рабочего района… — Сейчас. — Кейтилин выдохнула. — Сейчас всё расскажу. Рассказала, конечно, не всё. Приходилось выбирать слова даже сильнее, чем папе; папа мог понять гораздо больше, чем Дейзи и Тимоти. Тем более Дейзи своими реакциями не помогала углубляться в подробности: казалось, что она на грани обморока. Но всё-таки она верила Кейтилин. Тимоти же не отводил от неё грустных, странных глаз: Кейтилин понятия не имела, что он думал, и это страшно беспокоило. Он даже ни о чём не переспрашивал, не уточнял; как он вообще видит всё это? Что в его голове сейчас происходит?.. Зато он снял пальто и надел его на Кейтилин. Теперь уже мёрз он; но, по крайней мере, Тимоти был не в платьице, как Кейтилин. Ему легче не заболеть. Рассказ прервался, когда они дошли к больнице. Дейзи заробела: она никогда сама не заходила в такие помещения и ждала разрешения от мамы или папы. Тимоти же просто топтался на месте, не понимая, что ему делать. Ну ничего, Кейтилин их проведёт. — Идите за мной, не бойтесь! — Она широко улыбнулась, стараясь подавить тревогу за Тилли. Друзья робко переглянулись и осторожно последовали за ней. Увидев Кейтилин, мисс Стюарт ахнула и поспешила к ней. Людей теперь было меньше, чем ночью; видимо, часть выписали, а часть уже разложили по койкам. Мисс Стюарт заменила миссис Нортон, и выглядела даже почти свежо. — Мисс Табрэм! Что вы… Почему в таком виде? Это неприлично! — Я хотела узнать, как там Тилли. Что говорит папа? — Я не знаю! Вам следует отправиться домой! — Пожалуйста, — Кейтилин сжала кулачки: просто так она отсюда не уйдёт. — Пожалуйста, Сьюзен, я просто хочу посмотреть… Она не заразная, сейчас нет эпидемии. Я буду в порядке. Сьюзен недоверчиво посмотрела на неё, затем — на топтавшихся позади детей. Но всё же, решив, что она не может распоряжаться потомками начальствующих, выдохнула: — Идите туда, где она лежит. Вы знаете. Но ничего не изменилось, прошли всего сутки… — Спасибо! Пойдём, ну! Кейтилин резво побежала по коридору, не дожидаясь, что друзья её нагонят. Стыдно, опять-таки, но сейчас ей было не до них. В коридоре всё ещё сидела мама Тилли. Спала она или нет — неясно: глаза были прикрыты старой, вонючей повязкой. Истощённые бледные руки сложены на коленях; что вообще её могло греть, кроме чёрно-седых волос? Эта куртеечка… да она бы не спасла и куклу от таких холодов! А тут — живой человек! — Миссис?.. Мама Тилли повернула голову к Кейтилин, и та услышала, как Дейзи позади ахнула — неприлично громко, испуганно. Это сильно её раздражало. Хотя Кейтилин же дочь врача. Это ей не привыкать видеть страдания. Для хрупкой, нежной Дейзи это было куда страшнее. — Девочка, — тихо выдохнула мама Тилли. — Я помню твой голос. — Миссис… — У меня нет фамилии. «Не может такого быть, — промелькнуло в голове Кейтилин. — Может быть, забыла?..» — Как там Тилли? — Откуда мне знать? Я не видела её. Твой отец хотел отправить меня домой… я отказалась. Если тебе не сложно, посмотри на неё за меня. И расскажи, как она. Не утомился ли её дух? Кейтилин положила свои тёплые руки на холодные руки женщины, лишённые хоть какого-либо мяса. Просто кости, покрытые пергаментной кожей. Она согреет её. Конечно, она даст знать всё этой несчастной женщине. — Пошли, — сказала Кейтилин резко, почти командным голосом Салли, хотя ей прежде не были знакомы такие интонации. Она резко направилась к двери и открыла её. Тимоти и Дейзи последовали за ней, почти наверняка таращась на бедную маму Тилли: им прежде никогда не приходилось видеть ничего подобного. У Тилли не было отдельной палаты, но она лежала с тихими пожилыми людьми. Никто не кашлял, не страдал от боли; каждый просто лежал и смотрел то в окно, то на потолок. Спокойное тихое умирание-выздоровление. Видимо, папа постарался обеспечить самые лучшие условия для Тилли. Какой же он молодец! Возле Тилли стояла медсестра. Сама девочка была подсоединена к капельнице. Кейтилин никогда не боялась подобной картины — она достаточно видела иголок и истощённые руки, но сейчас почему-то сердце её сжалось. Медсестра обернулась к вошедшим и нахмурилась. — Я пожалуюсь мистеру Табрэму, — сердито сказала она. — Здесь что вам, классный час? — Я просто хотела посмотреть на Тилли… — Она спит. Не мешайте ей. — Расскажите, прошу вас, ей лучше? Как она? — Вы были сегодня ночью. Ничего с того момента не изменилось. — То есть ей хуже?.. — Ничего не изменилось, я же сказала. Не хуже, не лучше. А теперь уходите, это вам не зоопарк! — Можно я подержу её? Пожалуйста… Я не буду ничего делать, обещаю, просто… Медсестра устало вздохнула. — Быстро. А потому уходите, вы мешаете. Кейтилин чуть не кинулась к этой женщине, чтобы расцеловать её; но куда важнее было быстро собраться и сделать всё быстро, пока не появился папа или какой-нибудь другой доктор. Ничего, конечно, с ними не произойдёт… папа, может быть, сильнее наругает… но всё равно лучше не злоупотреблять. Кейтилин подошла к койке Тилли и осторожно коснулась её руки. Так странно. Сложно привыкнуть, что её кожа не дарит мгновенную боль. Кейтилин ведь даже раньше не понимала, какие у неё руки; а они ведь почти как у взрослого мужчины: сухие, мозолистые, узловатые… Правда, возможно, сейчас ей не хватало воды в организме, её-то капельницы и должны были восполнять, вместе с другими питательными веществами. Какая она бледная (странно так говорить про смуглую девочку, но сейчас это было уместно). Какие же круги под глазами… И только волосы — дикие, пышные, жёсткие, как кустарник. Они не исчезнут, даже если Тилли рассыпется в пыль. — Выздоравливай, пожалуйста — тихо произнесла Кейтилин. — Пусть с тобой всё будет хорошо… Она крепко сжала руку Тилли, быстро поцеловала её в лоб и, глотая слёзы, направилась к выходу, где её ждали топтавшиеся неловко друзья. Теперь можно домой. К самой лучшей в мире порке. *** — Вы не пришли добровольно, Датт; и всё же я должна выразить свою признательность — Вы не пытаетесь сопротивляться правосудию. Раджани стоял перед королевой на значительном расстоянии, которое всё же позволяло хорошо её разглядеть. Принцесса-подменыш стала королевой-феей, куколка раскрылась и вылетела бабочка — не прекрасный махаон, но колючий, чёрный мотылёк. Кривая инвалидка превратилась в рослую девушку в доспехах; больная нога вытянулась и достигла того же размера, что здоровая; черты лица расползлись по правильным местам и явили миру не деформированный образ ребёнка-феи, но почти что человека; тугая причёска распустилась, освобождая секущиеся светлые пряди. Это уже совсем другой персонаж — и Раджани намеренно не использует слово «человек». — Ну, я не вижу смысла с вами спорить, — дружелюбно ответил он; почтение почтением, но Раджани считал нужным продолжать свою линию и показывать ту частичку себя, которая знакома Истинным Людям и жителям Денбишира. Насколько она была настоящей… а какая разница? — Я был в своём праве, вы в своём. — В то время, пока меня не было… Я знаю о вашей риторике. Скажите, вы правда верите в этот бред? — Если ты в него веришь, это не бред. Раджани арестовали незадолго до приезда королевы и были готовы казнить почти сразу; но начался бунт толпы, приходилось удерживать темницу, а там подъехала королева, и ситуация рассосалась. Не то чтобы Раджани любили, но помощь Истинных Людей оказалась своевременной — и, конечно, результативной, в отличие от бесполезности ублюдков-мародёров из стражи. Королева ещё ребёнок, и это, вероятно, могло её тронуть. Хотя кто знает, что проснулось в её голове после Короны Истинности. Могла ли она осознать своё прошлое, свою древность, как феи? Вполне могла. Впрочем, пока по ней этого не видно. — Как вы представляете себе мир без монархии? Кто должен им править? Вы всё равно выберете кого-то, чтобы вести народ за собой. В чём тогда разница? — В том, что этот кто-то заслужил своё место больше, чем тот, кто получил его по праву рождения. Ваше Величество, полагаю, вам это знакомо лучше, чем кому-либо ещё. Очень опасный ход. Она может его убить — прям тут, вот этим вот огромным мечом, который может носить только мужчина — или необыкновенное существо, не имеющее человеческого происхождения. Или приказать организовать казнь. К этому Раджани был готов. Он сделал многое — и мог бы сделать большее, но всегда надо быть готовым к смерти. Можно было бы её избежать — через мягкость, осторожность, дипломатию… Но, судя по тому, что Раджани видит, эта девочка резка в формулировках и готова получать то же. Если не готова… ну, что ж, по крайней мере, он хоть немного продвинул дело Истинных Людей. Пусть за ним придут лидеры получше. — За эту дерзость вас стоило бы убить. — И вы будете в своём праве. — Вы ненавидите фей. Как вы можете так спокойно стоять передо мной, зная… зная? — Ну, вы тоже их ненавидите. Смотрите, у нас не так мало общего. Бледное лицо королевы дёрнулось от лёгкой улыбки. Полная противоположность Кейтилин: та красавица, волшебная девочка с добрыми глазами, эта — огромная, мужественная, почти женщина, жёсткая, с бледным невыразительным лицом, не очень-то и красивая. — Вы помогли людям выживать в то время, пока меня не было. Я это ценю. И пытались наладить связь с Оактоном. Раджани улыбнулся. Что ж, лишь бы особенности его договора с Бурокрысом остались в тайне… — Но вы опасны. Вас достаточно любят, и вы заинтересованы в том, чтобы свергнуть правительницу. — Изначально речь шла о Совете. Вы были юны и не знали о том, насколько они ужасные правители. — Это правда. Но они не монархия. — Они поддерживают статус-кво, не позволяющий достойным людям двигаться по вертикали. Собственно, проблема монархии не столько в наличии правящей семьи, сколько в людях вокруг. Раджани, конечно, врал. То, насколько подло он сейчас изворачивался, чтобы не быть моментально казнённым, в другое время вызвало бы у него улыбку… но никогда непонимание. Ему было наплевать сейчас на смерть. Он был к ней готов. Если ты занимаешься такими делами, как он, смерть — это естественная часть процесса. Ему неинтересно было умереть героем: это красивый, вдохновляющий образ, но он не помогает людям дальше делать лучше. Однако он ощущал, что это предательство своих слов сейчас необходимо. Принцесса юна, несмотря на свою предысторию; человеческая природа всё же делает её ребёнком, и, если Истинные Люди добьются хоть какого-то влияния, появится путь, позволяющий уничтожить сложившийся порядок вещей. Более сложным путём, есть большой риск просто стать частью того, против чего они борются… никогда не надо этого исключать. Но сейчас пока рано об этом думать. — Странный подход. Звучит так, будто короли хорошие, но всему виной аристократия. Не думаю, что это то, что лежит в основе ваших речей, Датт. — Ну, что вы, нельзя говорить о политике в категории «хороший-плохой». Это не детская считалочка и даже не общие этические ценности, вы это понимаете. Речь идёт о том, как глобально улучшить жизнь государства, а не о том, что хорошо или плохо. Вопрос в функциональности и дисфункциональности. Послушайте, — Раджани решил пойти в наступление, — если вы считаете, что с нашей точки зрения проблема глобально в вас, то это не так. Да, сама королевская система предрасположена к злоупотреблениям, но вы правы, государству в любом случае нужен лидер. Помимо королей должна существовать выборная система, формируемая снизу. Ваш героизм, ваша отвага, ваше решение построить дорогу к дальним уголкам страны играет на благо королевства — и в этом отношении у нас общие цели. Истинные Люди выступают не против фей как вида, но против идеи, что людей можно использовать в интересах тех, кто сильнее и влиятельнее их. По сути, та же самая аристократия, только ещё несправедливее — ведь феи владеют колдовством. — Я подменыш, Датт. — Но вы сами столкнулись с феями. Вы сражались с Паучьим Королём, единоличным властителем Гант-Дорвенского леса — и, говоря прямо, человеческих жизней. Феи захватили Оактон — и я лично, на своих примерах, могу рассказать, как они изуродовали этот район. Феи составляли Совет, в конце концов, и пользовались необоснованными привилегиями. Королева молчала. — Вопрос не в монархии как таковой. Вопрос в прозрачности и гибкости системы. Мы боремся за это. Нет прозрачности и гибкости — нет способа регулировать злоупотребления. Нам не нужно воевать с вами, у нас общие цели. Если вы готовы обеспечить эту гибкость, то и ваша жизнь, и жизнь королевства станет значительно легче. — Вы хотите власти для себя. — Мы хотим именно то, что я сказал. Да, моё представление в том, что Истинные Люди готовы и могут предоставить то, что людям нужно. Но мы одни не справимся с этой задачей — и, говоря честно, не справляемся. Хотя вы сами заметили, что мы единственные, кто поддерживал порядок на улицах Денбишира, пока вы отсутствовали. Королева продолжала молчать. Проблема заключалась ещё в том, что, по мнению Раджани, на девочку очень сильно влияет самый приближённый к ней человек, престарелый рыцарь Килал. Это человек очень старой закалки, ярый защитник монархии и королевского права. Кажется, не всё, что он забрасывал в душу королевы, откликалось ей, но следовало иметь это в виду: Килал предан ей, но предан как воплощению абсолютной власти, которую будет защищать ценой своей жизни. И лишь бы она не соблазнилась этим удобным способом упрочить свою власть. Всё же феи склонны к этому. Да и не они одни. — Хорошо. Я пойду вам не встречу. Я не доверяю вам, Датт, но за это время Истинные Люди показали себя гораздо лучшим образом, чем я могла представить. Я не могу понять, почему вы, при ваших взглядах, не устроили изгнание фей из города… — Ну, это очень просто. В Денбишире просто нельзя отделить фей от людей. Люди женаты на них. Феи составляют важную часть общества и отчасти подчинены ему. Мы не можем разрушать уже сложившиеся семьи, которые мирно живут в городе и платят налоги. — Мне кажется, вы лукавите. Или совершаете большую глупость. Впрочем… посмотрим, что вы будете делать дальше. Я буду следить за вами, Раджани Датт, и я буду готова казнить вас при любых попытках уничтожить то, что поддерживает Денбишир на плаву. Но… вы правы. У нас общий взгляд на проблемы. Выходя из ворот, Раджани вдруг осознал, что не рассчитывал выйти из тюрьмы живым. Он уже распрощался с белым светом. Эта мысль принялась им как нечто само собой разумеющееся и не подвергалась сомнению. Ему вдруг захотелось плакать: прошло, казалось, миллион лет с тех пор, как он сидел в тюрьме, хотя, по факту, не более трёх суток. Воздух… другой: холодный, но не пронизывающий, мягкий, как снег, что сейчас падает на крыши. Ноги слабые, едва держат его — но, возможно, это от избытка чувств. Хотя за эти дни никто не убирал грязь на дорогах… главное не споткнуться и не расшибить себе лицо. Что он сделал? Он обеспечил легальность Истинным Людям. Революции не свершилось: случился компромисс с той, которую предполагалось свергнуть вместе со всем режимом. Компромисс, обесценивающий всё то, что они говорили прежде — и он должен был это понимать. Но зато никого из них не посадят. Они могут продолжать свою деятельность. Придётся быть осторожными, но, в какой-то момент, они смогут захватить власть. Хотя сейчас Раджани занимался самообманом. Слишком велик риск. Поддастся ли он искушению хорошей, сытной жизни при королеве? Не согласится ли с тем, что не нужно ничего менять? В конечном счёте, он не то чтобы сильно мог манипулировать этим престарелым ребёнком: он убедил её пойти им навстречу, но она не доверяет ему — и, само собой, права… Что же. Надо взять все свои сомнения и спрятать их под мундир собственного жизнелюбия. Надо иметь дело с тем, что у них сейчас есть. И донести эту новость до единомышленников. *** Когда они вышли из больницы, Тимоти вдруг остановился на месте. — Что случилось? — спросила Кейтилин. Ей стало не по себе от горького, колючего взгляда Тимоти, который значил ещё что-то, чего она никак не могла понять. — Ты предала нас, — тихо произнёс он. — Что?.. — Кейтилин оторопела. — Что ты такое говоришь? Тимоти продолжал молча стоять и смотреть на неё, не говоря ни слова. Дейзи заметно нервничала, перебирая складки накидки. — Пожалуйста, не ссорьтесь, — умоляюще проговорила она. — Я умру, если мы все разойдёмся! Кейтилин, скажи, а почему у неё один глаз? — Почему ты так сказал? — повторила Кейтилин металлическим голосом. Она устала от этого. Почему ей приходится объяснять другим, что Тилли ей важна и дорога? Что она самое лучшее, что у неё есть? Разве они, как друзья, не должны быть рады за неё? Если бы у Тилли были свои друзья, она бы их приняла, какими бы они ни были! А, может быть, даже и есть, спасла же она какого-то мальчика! Почему бы с ними не познакомиться?.. — Кейтилин, пожалуйста… — Тимоти, она спасла меня. Много раз. Ты знаешь, что такое, когда тебя захватили и мучают фир-дарриги? Когда ты превращён в розовый шип? Когда тонешь под торчащим дёрном? Получаешь ожоги? Тебя захватывает ведьма? — Ярость захватила Кейтилин. — Каждый раз она приходила ко мне на помощь. Ты добрый мальчик, и ты бы тоже помог, но тогда мне не на кого было положиться, кроме как на неё. Она отправилась в лес, чтобы спасти наш город — и сделала это, и ещё не дала умереть мне. Поэтому, если ты хочешь сказать о ней какую-то гадость, скажи мне прямо в лицо, и мы просто разойдёмся! От такого напора Тимоти растерялся. Он смотрел на Кейтилин удивлённым, робким взглядом; прежняя сердитость ушла, и, по всей видимости, он испугался ярости той, кого считал своей подругой. Однако, помявшись, он сначала опустил голову, потом поднял — и Кейтилин увидела в его глазах скопление слёз. Да что он, будь всё неладно? Тимоти решил ничего не говорить, просто пробурчал что-то неясное, повернулся и пошёл в сторону Дансмутского сада. Кейтилин опешила: на самом деле, ей не хотелось ссориться с Тимоти, и сейчас его реакция была для неё неожиданной… и даже болезненной. Неужели он струсил?.. Она направилась вслед за ним, однако Дейзи перехватила её руку. — Не надо, — заговорила она умоляющим голосом, — Кейтилин, не надо… — Почему? Тимоти! — Дай ему побыть одному. — Ты же сама не хотела, чтобы мы ссорились! — Но иногда для этого надо подумать. Много-много думать. Тимоти хороший, просто… Дай ему время для себя. Кейтилин замедлилась. На углу Тимоти вновь обернулся к ним, и ей показалось, что она допустила ошибку, послушавшись Дейзи. Если бы она его догнала… Но он исчез. — Почему вы все так реагируете? — Кейтилин не хотела плакать, но сейчас у неё не было сил: странно ощущать себя преданной, но ведь так оно и было. — Я просто пошла к Тилли. Что в этом плохого? Почему для вас всех это какая-то трагедия? — Кейтилин, — Дейзи прижалась к ней, как кошечка. Она была не только трепетной, но и очень, очень ласковой. — Мы ведь любим тебя. Салли очень сердитая и хочет на тебя ругаться и обидеться. Она же не знала о девочке, что тебя спасла, для неё ты бросила нас дважды и даже не хочешь её послушать… — Но это такая ерунда, Дейзи! Конечно, хочу! Просто попозже… — Ты ни на кого из нас не смотрела так, как на эту голытьбу. — Не называй её так! Никого так не называйте! — Извини, пожалуйста, — Дейзи испугалась. — Но просто… Тимоти обидно, что ты никогда не бежала к нам так, как к этой… Милли? — Тилли. Но это неправда: я ходила к нему каждый день при простуде, писала письма… — Кейтилин, миленькая моя, там были совсем другие чувства. Кейтилин поджала губы. Как же обидно, что Дейзи права! Ей хотелось убежать от этих мыслей, потому что они показывают, что Кейтилин — плохой друг, что она нечутка к тем, кто о ней заботится, что она просто гадко поступила… Никогда не хочется о себе думать плохо. Но сейчас… сейчас она правда не очень хороша. Но ведь она бы приняла, если бы Тимоти, или Салли, или Дейзи испытывали такую же нежность к кому-то ещё. Она бы послушала их. А они, они даже не захотели понять её естественного беспокойства! Это так несправедливо! …но Дейзи права. У них были причины на неё сердиться. — Не бросай нас, пожалуйста… — Я не хочу вас бросать, Дейзи! Я совсем не хотела! — Я больше всего на свете этого боюсь. — Дейзи снова начала плакать. — Ты очень хорошая… Я могу подружиться с той девочкой, наверное, она тоже хорошая. Просто… как это всё странно! И твоя история очень странная! У тебя и принцесса, и эта девочка… Как это уместить в голове? Как поверить? — Дейзи. — Кейтилин взяла подругу за руки. — Я больше не уйду из Гант-Дорвена. Многое может помешать в этой жизни… но я совершила своё путешествие. Другое мне совсем не нужно. — Ах, Кейтилин! — Залившаяся слезами Дейзи бросилась к Кейтилин и крепко к ней прижалась, клятвенно обещая, что объяснит всё Салли, что Тимоти сам вернётся… Кейтилин её гладила и испытывала светлую, грустную горечь. Всё же она не очень хорошая подруга. И ей следует извиниться перед ними всеми: и папой, и Агатой… И вернуть пальто Тимоти. Но, главное, она будет ждать, когда Тилли проснётся. *** Их задержали, хотя Совет распался, и каков статус тех, кто гнил в тюрьме, оставалось неясным. Джереми должны были освободить через два дня, Чекко — через четыре, а Мармадука и Мэри-Энн могли задержаться подольше. Но их прогнали в один момент; хотя сначала, через неделю после встречи с принцессой-самозванкой, вся стража была брошена на поимку Дракии. Они расчищали места и организовывали комнаты для дежурства, и поэтому заключённых забивали в другие каморки как сельдь в бочке. Мармадук шутил, что теперь стражники (или, как их называли, клопы) сами пусть посидят в этих камерах, а Мэри-Энн горячо его поддерживала. Но это был горький юмор; в камерах многие болели и эпидемии косили по трём людям в неделю. Впрочем, четвёрки из камеры принцессы повезло. Королева вернулась и подписала указ об освобождении ряда преступников — которые, положа руку на сердце, и преступниками-то не были. Мармадуку повезло: он был единственным вором, который затесался среди незаконно задержанных граждан. Но радости в этом было мало: Оактон отделился от Денбишира, и теперь Мармадуку некуда было деваться. У него не было семьи на той стороне, но там — дом, бизнес и развлечения. А куда приткнуться в Денбишире? В опиумные подвалы? В итоге его устроили в работный дом; усилиями этих идиотов, Истинных Людей, их реорганизовали, так что можно было даже не дохнуть от адского труда. Мармадук не был готов к честной работе, но это было лучше, чем гнить на улице. Мэри-Энн вернулась к семье. Чудом она не померла, пока одной из главных работниц не было дома: хорошо, подсуетились мелкие, и устроились то помощниками в булочную (лучшая участь!), то чистить трубы. Мелочь, но помогла продержаться, пока мать не вернулась домой. Всё было хорошо. Джереми заболел в камере, но каким-то чудом не умер; его перенесли в лазарет, и молодой, хотя и измученный, организм мальчика помог ему восстановиться. Теперь с таким лицом жены ему не видать, но — могло быть хуже. По крайней мере, даже несмотря на отсидку и недавнюю болезнь, ему удалось хорошо устроиться подмастерьем к сапожнику; только вечерами становилось грустно, когда он вспоминал добрую, прекрасную девочку, притворявшуюся принцессой… Такие, конечно, не обращают внимания на таких, как он. Даже если она мошенница. Сложнее всего пришлось Чекко, которому, как и Мармадуку, некуда было деваться, но который не обладал привилегией возраста крепкого здорового мужчины. По доброте душевной его приютила Мэри-Энн, но долго она его у себя держать не могла — всё же у неё и своих ртов было навалом. Подорванное здоровье Чекко могло угробить его в приюте для бездомных, которые никогда не были хороши; но, спасибо Истинным Людям, крепко взявшимся за освобождённых из тюрем, ему нашли пристанище. Не то, которое когда-то было у него по молодости, но в возрасте Чекко ты довольствуешься малым. А здесь была и еда, и уход. Чего он мог желать больше? *** Через пять дней в Гант-Дорвен приехала свита Леаннон. Теперь уже стало ясно, что странная не то девочка, не то дева, и семья Табрэм не врали: она действительно королева. Город, и без того находившийся в напряжении из-за гостьи, взорвался; мэр чуть не потерял сознание, а ещё и голову, но королева Леаннон остановила своего верного слугу. Ей пришлось это делать ещё один раз, когда седой рыцарь попытался расправиться с Кейтилин как с самозванкой и бунтовщицей; Леаннон перегородила ему дорогу и практически накричала — так, как это умела делать только она. Её голос не повысился, было произнесено всего два слова: «Не смей», изменились только модуляции… но этого оказалось достаточно. Она произвела эффект не только на престарелого рыцаря, но и на окружающих. Да, это королева. Сэр Килал воспринял слова Леаннон как жест доброй воли по отношению к Кейтилин; что она как будто бы её простила и теперь позволяет быть рядом с собой. Он продолжал вести себя высокомерно с Кейтилин и её семьёй (и, честно говоря, окружающими вообще), хотя Леаннон сказала ему, что Кейтилин спасла её. В принципе, даже не соврала… Леаннон переселилась в гостиницу, а Кейтилин с того момента окружили и никак не желали отпускать. К ней подходили люди на улице, целыми группами, дёргали, чтобы она рассказала, как встретилась с королевой; в школе не давали прохода… И раньше Кейтилин была самой любимой девочкой среди детей, а теперь её популярность выросла в десятки раз. С ней хотели дружить, играть, но в основном расспрашивать про её приключения. А Кейтилин… не хотелось ничего из этого. Она вдруг поняла, что ей неинтересно в сотый раз пересказывать, пусть и не подробно, что там с ней и Тилли было, и как она встретилась с королевой Леаннон. Ей не было уютно рядом с другими детьми, и такая известность сильно раздражала и заставляла уставать. К тому же те, на кого ей было не всё равно, вели себя… по-всякому. Дейзи держалась за Кейтилин и сияла; ей как будто бы тоже передавались лучики её славы, как близкой подруге, и она почти вросла в плечо Кейтилин, не желая расставаться с ней даже когда Кейтилин хотелось переговорить с другими ребятами. Салли показательно не обращала на бывшую подругу внимания. Говорила ли она что-то другим про то, какая Кейтилин теперь стала задавака? Кейтилин не хотелось утвердительно отвечать на этот вопрос, но правда в том, что у неё не было твёрдого уверенного ответа. Салли была хорошей и вряд ли бы позволила себе такое поведение… но она обижена, а обиженные люди часто творят гадости — это Кейтилин знала по себе. Вот как, например, она вела себя с Тимоти. Она видела его издалека; он смотрел на неё, смотрел, и глаза слезились — добрые глаза, грустные. Конечно, Кейтилин бы не хотелось, чтобы он плакал — и вообще было бы здорово помириться; она делала шаги навстречу, но он убегал прочь. Тогда Кейтилин, как будто бы укушенная злючкой-Тилли, обратно уходила в расстройство и обиду, и не хотела видеться вообще ни с кем. Кроме Тилли, которая всё ещё спала. Впрочем, в какой-то момент она всё же проснулась, и это был самый счастливый день до Кейтилин. Её еле выгнали из новенького дома семьи Тилли, который Леаннон просто купила, чтобы теперь несчастным, нищим женщинам-глазачам не надо было убивать себя на тяжёлой работе, и им было где жить. Кейтилин радовалась за них как за себя; а вдвойне, втройне, вчетверне — когда проснулась Тилли и ахнула от красоты вокруг. Но её всё ещё был нужен покой. Дейзи поймала Кейтилин в магазине игрушек. Она, это неугомонная девочка, бегала по городу в поисках Кейтилин, и чутьё её не обмануло. Впрочем, Гант-Дорвен не очень большой, а Кейтилин не особо куда есть в нём деваться. Остальные места осматривает Леаннон… — Вот ты где! — Дейзи подлетела к Кейтилин, сосредоточенно стоявшей у полок с куклами, и порывисто схватила её, чуть не порвав голубенькую муфточку. — Я так переживала! Ты куда-то пропала, не пошла сегодня на урок… — Тилли проснулась. — Кейтилин повернула светящееся лицо к Дейзи. — Она наконец-то проснулась. Я ищу ей подарок. Дейзи замешкалась, и лицо Кейтилин приобрело растерянное выражение. Дейзи не выглядела счастливой. Она казалась напуганной и слегка потерянной. Сердце Кейтилин охватило расстройство. Хотя… о чём она думала? Дейзи не знает Тилли. И она страшно боится потерять Кейтилин, как будто бы она ценная кукла, которую передарят другой девочке. Никто не поймёт глубокую радость Кейтилин. Никто. Кроме Леаннон. — Как здорово, — Дейзи натянуто улыбнулась. — Ты ищешь ей хорошенькую куклу? Кейтилин повернулась к полкам. Да, тут было много разных кукол. Фаянсовые, фарфоровые… даже из мешковины — те, что совсем дешёвые. Но их мало, и они сделаны под народные игрушки, просто имитируя их форму и раскраску. Нет, Тилли такое не оценит… Но понравятся ли ей куклы? — Я не знаю. — Всё же надо было продолжить разговор с Дейзи: вдруг, рано или поздно, она поймёт… — У Тилли никогда не было кукол… — Правда?! Как такое возможно! А с чем она играла??? — Не знаю. Думаю, ни с чем? Ей было не до этого. — Тогда возьми эту! — Дейзи указала на роскошную красавицу, которую можно было бы носить с собой вместо младенца. — Я была бы в восторге от такой! Кейтилин задумчиво на неё посмотрела. Удивительная кукла: фарфоровая, с тонкими ресницами из натурального уса, великолепным тёмным париком, зелёными стеклянными глазами… в бархатном зелёном платье и с чёрной шляпкой. Ох, какая это кукла! Она непременно понравится Тилли… …но сможет ли она с ней играть? Спать в обнимку? Не расставаться, вспоминая о Кейтилин? Это не та кукла, с которой можно общаться. Она просто будет стоять на полке, напоминая о своей роскоши. Тилли, конечно, заметит её яркий наряд; но сможет ли она дальше примириться с невозможностью касаться этой красавицы? — Ах, милая, не то! — Кейтилин совсем не хотелось обижать Дейзи: она-то старалась сделать всё как лучше… — А что — даже не знаю. — А что она любит? — Я же сказала, не знаю! У неё не было игрушек, разве не помнишь? — Тогда смотри, какая замечательная заводная обезьянка! Или домик! Целый кукольный домик! Ты можешь ей такой купить!.. — Не я, папа… Дейзи перебирала почти весь ассортимент магазина, перебивая саму себя, говоря нахрапом, не давая себе дышать. Вот она нашла кукольный театр, клоуна, дрессированную собачку, музыкальную шкатулку… Она говорила и говорила, а Кейтилин была вынуждена сказать себе, что всё это совсем не то. Не это нужно Тилли. Не это станет для неё лучшим подарком. Взгляд скользнул от механических кукол к небольшой полке — и вдруг пришло понимание. Мягкие игрушки появились совсем недавно, и почти сразу стали пиком моды. Их покупали для совсем малышей, для детей постарше, и даже взрослые коллекционеры заказывали для себя что-то этакое из других стран. Кейтилин ощущала себя слишком взрослой для таких развлечений, однако, глядя сейчас на мягких, набитых опилками и пухом зверят в тщательно сшитых костюмчиках, она поняла, что же может стать восхитительным подарком для Тилли, самым лучшим из возможных. Глаз зацепился за серого, с розовыми глазами слона, накрытого шёлковой попоной, расшитой бисером. Он не был слишком большим, хотя его размера достаточно, чтобы лечь с ним спать и прижаться к мягкому телу. По всей видимости, он был набит гусиным пухом, так что стоил дороже сидящих рядом медведей и кошечек. У него не было платья или ботиночек, которые могли бы впечатлить Тилли, однако диковинный его вид и застывшая навсегда застенчивость в глазах точно бы смогли её заворожить. Кейтилин решительно взяла его. Появился продавец — льстивый, угодливый, с усами на заморский манер. — Далеко ли ваш папа? — Оставьте на имя Кейтилин Табрэм. Я… приду со служанкой. — Какая прекрасная идея! — Дейзи всё менее и менее убедительно изображала радость. Да, для неё такая игрушка могла бы казаться слишком детской… — Тилли наверняка никогда не видела слонов! — Да, — задумчиво произнесла Кейтилин. — Я уверена в этом. Вдруг, ни с того ни с сего, Дейзи прорвало. Кейтилин, обычно чуткая к другим людям, упустила момент, когда подруга перешла к наигранной бурной радости к глубокому отчаянию. Дейзи повисла на Кейтилин, чепец сбился, а из глаз в один момент полились слёзы, как бурный, майский дождь. — Пожалуйста, — заскулила она так громко, что на них начали обращать внимания посторонние люди, — пожалуйста, Кейтилин, не бросай меня, не уходи никуда… Это немного раздражало, но, видимо, дело в магии серого слона в розовой попоне — Кейтилин стало безумно жаль Дейзи. Не только её, но в первую очередь Дейзи. Это для Кейтилин она хорошая подруга, но просто девочка, а для Дейзи она — целый мир, который она может вот-вот потерять. Не надо быть грубой. Надо вести себя ласково. Все этого заслужили. — Дейзи, милая, — Кейтилин улыбнулась; устало, но всё-таки искренне. — Я не брошу тебя. Тилли моя подруга, но я не хочу с вами ругаться и расставаться. Я всегда буду рядом, слышишь? Дейзи, едва успокоенная, держалась обеими руками за плечо и всхлипывала. Кейтилин вдруг подумала, что она никогда не выбирала своим друзьям подарки сама. Это всегда было через папу или Агату. Какая же она жестокая. Это же просто нечестно, если она хочет называться подругой. *** — Это оскорбление! Джон Фаэри умел слушать людей. Важная способность любого брауни, в какой-то степени неизбежная, если ты на тысячи и тысячи жизней заперт с другими людьми. Тебе неизбежно их приходится слушать. Узнавать их тайны, пороки, надежды, радости… Переживания хозяев становились переживаниями брауни: именно брауни должны были помогать владельцам родного дома, в случае если те выполняют ряд нехитрых… обязательств перед своим жилищем. Никто из людей, на памяти Фаэри, этого не делал. Никто. И их секреты становились из тайн самого Фаэри его оружием. Он не фея, знающая ратное дело… но он фея, умеющая выживать. В том числе своих хозяев. — Она даже не обратилась к нам лично! Ко мне! К тебе! Ни к кому из нас! Она просто поманила своей музыкой, как овец! По крайней мере, у Его Величества хватало милости спрашивать нас — именно нас! Бурокрыс, правда, скрывал (или прямо сейчас не думал об этом), что Его Паучьему Величеству было абсолютно наплевать на них. Да, он прекрасно знал каждого из своих (или даже не своих) детей, но его царственное величие снисходило лишь до некоторых избранных. У Бурокрыса была такая привилегия благодаря его положению, у Джона Фаэри — не было. Впрочем, ему-то какая разница? Он был даже рад, что не пересекался с отцом всех фей. Песня Миртовой феи, истинной матери брауни, что-то разбудило в душе старого, озлобленного Фаэри, но его удержали ровно те же чувства, что испытывал Бурокрыс: чувство обиды, растерянности, непонимания… и гнева. Она должна была не уходить. Она должна была извиниться. Она должна была не бросать своих детей, а защищать от Его Величества и людей. Неужели она думает, что после всех этих лет, после того, как феи Денбишира и Оактона научились жить с людьми, а другие, лесные, привыкли к требованиям Короля и обману людей — что они всё это забудут и радостно побегут за ней? Да, по итогу она оказалась права. Частично. Но почти никто из Оактона и Денбишира не ушёл. В том числе королева-подменыш. — Успокойся, — Джон разливал настоявшееся, густое пиво по кружкам, которые услужливо поставляли его поварята. — Теперь ты вместо неё. Ты — властитель Оактона. Тебе ли не быть довольным своей ролью? Бурокрыс был падок на лесть. Ферришины… считают себя аристократами, на деле — охотники Миртовой феи. У Бурокрыса даже когда-то была его волшебная собака. Бедная, она не пережила смену родного леса на город, где нельзя было бегать и охотиться. Бурокрыс не говорил об этом, но тосковал по ней: Фаэри знал эти чувства, хотя никогда не жил в лесу. В конце концов, даже Кайлех нуждается в родителях. А уж тем более они. И иногда те, кто породил их, не заслуживают такой любви и преданности. — Конечно, — Бурокрыс уселся на стол и вытянул длинные ноги. Для людей он всё ещё выглядел не как кто-то, кому можно доверять… однако в истинном облике он стал писаным красавцем — не чета себе прошлому. Да, у него сохранялись крысиные усы и длинные когти… но это мелочи, которые бы смутили далеко не всех людей. — Но и ты, Джон Фаэри. — Я нет. Я тот, кто собирает людей и помогает тебе. — Но они все приходят к «Сеттеру». Они доверяют тебе и не видят в тебе опасности. — Просто они забыли, кто такие брауни на самом деле. — И тебе это играет на руку. Послушай, я благодарен тебе, что ты не ушёл. Без тебя Оактон был бы совсем иным. Джон Фаэри смутно посмотрел на Бурокрыса. — Я добился этого дома, — проговорил он глухо. — Я сделал всё, чтобы люди перестали его мучить. Сделал таким, каким он должен быть. У каждого брауни должен быть дом: мы умираем, когда нас выселяют из него и мы не находим нового. На что я должен его променять? На лес? Что я буду там делать? — Именно! — Жёлтые глаза Бурокрыса блеснули. — Нам нечего там делать. Пусть Фея сбегает… где бы она ни была — мы нашли себе новый дом. Почему-то от слов Бурокрыса лучше не становилось. Джон Фаэри не привык врать себе, обнадёживать тех, кто боится правды. Они брошены. Они никому не нужны. Его Величество просыпался лишь тогда, когда ему что-то было нужно, и этой привилегии добивался только и исключительно Бурокрыс — как тот, кто лучше других мог воровать детей. Кому есть дело до всех остальных? Они не нужны. И именно поэтому им нет смысла уходить. — Вот что, Джон, — Бурокрыс наклонился к брауни и опасно сверкнул жёлтыми глазами. — Ты мне очень помогал всё это время. Правда, я не шучу! Я хочу тебя отблагодарить… — Дети мне не нужны. — Но ты бы хотел вернуть Молли, правда? — Нет, не хотел. — Джон начал испытывать сильное раздражение к Бурокрысу. — Какая мне разница? Она ушла с Феей. — Но ты хочешь реванша. — Я хочу лишние рабочие руки. Люди не подходят: они медленны, тупы и не преданны тебе всё время. Мне не нужна Молли… но если бы была возможность расправиться с той девчонкой… — О, тут моих полномочий не хватит, — Бурокрыс откинулся назад. — Она под покровительством и Феи, и королевы. И к тому же она далеко. — Ты планируешь выезжать из Оактона на ярмарки. — Да, но Гант-Дорвен… — Нечего было предлагать, раз не желаешь выполнить просьбу. — Поверь, я бы хотел, чтобы она умерла ещё тогда!.. — Но она не умерла. И мы не можем с этим сделать ничего. Ты можешь… но ты не Паучий Король. Оставшихся фей Гант-Дорвена разгоняют, и ты не можешь просто приказать им делать то, что ты хочешь, даже если предложишь всех младенцев мира. Фей мало, и почти все, что есть, остаются в Оактоне. Мы не друзья, Бурокрыс, твоя милость лишь плод твоего настроения. — И обязательства перед тобой. — Которое ты не выполнишь. Мы продолжим быть вместе, потому что нам некуда больше деваться. Мы ненавидим Фею, но и в лесу нам нечего делать. А так… — Джон Фаэри криво усмехнулся. — Мы делаем с людьми то, что они бы хотели делать с нами. И меня это устраивает. Бурокрыс сидел притихший, как ребёнок, которого только что распекла строгая, суровая мать. Такое поведение не позволялось больше никому — кроме Джона Фаэри. Он был старше Бурокрыса и существовал отдельно от него. Их отношения и правда нельзя было назвать дружескими… но он единственный не был должен хвостатому ферришину. В детях Джон Фаэри не нуждался. В жене — да… но даже вся злость мира не даст ему похитить новую шелки или вернуть Молли. Или хотя бы отомстить омерзительной глазачке, разделившей его жизнь на до и после. Оставалось делать то, в чём Джону Фаэри не было равных: кормить свой дом… и зачаровывать людей лучше любой феи-невесты. Маленькое, злорадное удовлетворение. *** Постепенно гардероб Тилли пополнялся новой одеждой, а у неё появлялось куда больше своих вещей. Впрочем, с этим подруга была аккуратной: Тилли как будто не верила в неожиданное богатство и боялась, что оно растает, стоит только дыхнуть на него. С одеждой ей помогала Кейтилин; стыдно сказать, но у её семьи не было понимания о вкусе — мама Тилли вообще не хотела себе новой одежды, а Жоанна руководствовалась только практичными соображениями. Тилли же хотела красиво, но красиво в её понимании находилось на уровне дешёвых керамических кукол — везде, везде побольше бантиков, и чтобы шляпки с плюмажем. Кейтилин тактично, не ругая стиль Тилли и не пытаясь надавить на неё, всё же помогала заказывать платья, которые бы пошли Тилли и не казались безумным сборищем оборок и бантиков. Тилли проявляла удивительную наивность и велась на манипуляции Кейтилин; когда ей пришло первое платье (коричневое, в мелкий розовый цветочек, с высокой талией, стоячим воротничком и кружевом на груди), она разрыдалась от восторга. Это было дневное платье; на вечернее требовалось больше времени, а Кейтилин не терпелось устроить первое чаепитие в жизни Тилли. И познакомить наконец её со своими друзьями. Кейтилин долго сомневалась в этом решении. То есть… ей хотелось, безумно хотелось! Разве плохо, что её друзья наконец узнают друг друга? Тем более она слышала, как Тилли мечтала ходить на балы… вечера, наверное, рано, надо научиться танцевать, но чаепития — почему бы и нет? Это ненавязчиво, не требует особенных активностей, правильного поведения… «Нет — укалывала голову вредная мысль. — Ты же знаешь, Тилли будет чувствовать, будто бы она в зверинце, где зверь — она сама» «Но разве она не заслужила славу?..» «Конечно, заслужила! Но — как к ней будут относиться? Как на неё будут смотреть?» Кейтилин знала ответы на эти вопросы, и они звучали тем более ужасно, чем более верными они представлялись. Но… это же не значит, что Тилли не заслуживает праздника! Заслуживает, больше, чем все они! Чем Кейтилин и даже Леаннон! Просто… пусть это будет праздник, в котором будет абсолютно всем. …а будет ли? Хотя Кейтилин была хозяйкой дома, в день чаепития она оставила Агату одну. Отчасти помогало то, что подготовила украшения и меню заранее, и служанке оставалось просто встречать гостей, извиниться и предупредить, что хозяйка будет чуть позже — вместе с особой гостьей. Потому что если бы Кейтилин не пришла к Тилли, та бы просто не вышла из дома, в этом она не сомневалась. — Почему мне нельзя носить корсет??? — Потому что ты маленькая, Тилли!!! Тебе всего двенадцать! — Ты даже не знаешь, сколько мне! Вдруг я старше?! — Поэтому будет так, как я скажу! — Я хочу корсет! — У тебя пока нет фигуры для корсета, Тилли, милая! Подожди хотя бы два года!.. — Так она и не вырастет! Тилли по старинке ёрничала, радуя сердце Кейтилин, однако та чувствовала, насколько Тилил на самом деле страшно и тревожно. Она принимала напускной вид грубости и безразличия, хотя выбирала платье куда дольше, чем это делала Кейтилин — а ведь у Кейтилин гораздо шире выбор. В итоге взгляд пал на роскошное серое платье, подаренное принцессой; оно не совсем приемлемо для чаепития, но другое было предназначено для прогулок и обычных дел, а это не то, в чём стоит представлять себя хоть кому бы то ни было. К тому же у Тилли было весьма смутное понимание, что носят друзья Кейтилин, и ей казалось, что такой роскошный образ обычное дело для детей из высшего круга… Вот только, во-первых, нет, во-вторых, никто из друзей Кейтилин не владел таким состоянием, чтобы приобрести себе подобное платье. А ведь оно даже не было вечерним, оно тоже для прогулок! Чтобы этот день ощущался особенно праздничным для Тилли, Кейтилин наняла экипаж, который довёз бы её туда и обратно. Такое расстояние можно было бы преодолеть и пешком, но — зачем портить прекрасные серые туфельки Тилли? Она и так в них ходила, как тюлень на суше, и непременно бы споткнулась на брусчатке; лучше поберечь её ножки. К тому же Тилли никогда не ездила в экипаже; Кейтилин видела, как Тилли одновременно охватывает восторг и страх. — Лошади, — первое, что произнесла она, и Кейтилин не прыснула только из глубокого чувства умиления: конечно же, Тилли видела лошадей, но никогда не видела экипажей. Куда сильнее волновало то, что Тилли не умела себя вести в тех нарядах, что она теперь носила. Грация не была её достоинством, а ещё Тилли прежде не носила ни туфель, ни длинных юбок; если на земле её удерживал широкий шаг и плотная стойка раскинутых ног, то потом Тилли спотыкалась о полы и грязно ругалась. Ей хватало сноровки, чтобы не упасть головой об землю, но ни о какой элегантности или хотя бы аккуратности речи не шло. Пока на неё никто не смотрел и не посмеивался. Но Кейтилин знала: будут. Они уселись внутрь, и Тилли не знала, куда деть своё внимание: нравилось ли ей подпрыгивать на мягкой обивке кресла или смотреть в окно, глядя на проезжающие мимо пейзажи. Ещё не настали сумерки, и поэтому можно было разглядеть заснеженные дома, уже украшенные свечками и фонарями. — Здорово! — Тилли шумно разговаривала и не считала нужным притушить голос, хоть бы для удобства кучера. — Красота-то какая! Кейтилин, может, нам так же сделать? — Сделай! У тебя получится! — Ой, ну я не лепила свечи… — Ничего страшного, это несложно! Их удобно варить… — Ой, не хочу… Грязно наверное… — Что я слышу?! Тилли боится грязи?! — Я ж не замарашка тебе какая! — Это не очень грязно, это как готовка… Они болтали, и, чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее в душе Кейтилин нарастала тревога. Она бы никогда, ни за что не смутилась бы Тилли. Она представит её как даму света, как лучшую подругу, как человека, который заслуживает всю похвалу мира. Она будет радоваться вместе с ней и за неё. …но что будет чувствовать сама Тилли? Она волнуется. Она спустится из экипажа, увидит дом Кейтилин — примерно такой же, как у неё, но чуть поменьше (впрочем, дороже). Она, ковыляя, зайдёт внутрь, где увидит Дейзи и Тимоти. Что они подумают друг о друге? Тилли сразу невзлюбит Дейзи и Тимоти. Дейзи попытается с ней разговаривать, однако она труслива и вряд ли сможет отвести взгляд от единственного глаза на лице Тилли — или, что ещё хуже, от шрама на месте другого. Дейзи очень хорошая, но она склонна лебезить и вести себя подобострастно, а Тилли, как знает Кейтилин, не терпит такое поведение к себе. Будет ли она издеваться? Или просто нагрубит? Или отстранится, станет букой и не захочет ни с кем говорить? Тимоти вежливый, но робкий, и не попытается с ней сблизиться, а Тилли в ответ не будет его провоцировать… но разве это будет хорошее времяпрепровождение? Кейтилин готовилась к этому вечеру заранее. У неё были идеи, как сделать так, чтобы объединить гостей в играх и разговорах… но ей всё ещё очень беспокойно. Однако даже близко не так, как бедняжке Тилли. Немного странно осознавать, что тебе, после всех произошедших событий, может не хватать решительности; как так, ты столкнулась нос к носу с самим Паучьим Королём, а познакомить лучшую подругу с другими друзьями у тебя может не хватить духу? Это стыдно, очень стыдно. Тем более что Тилли была нужна помощь, и только Кейтилин могла бы её предоставить. Кейтилин взяла смуглую руку Тилли. Какая холодная, раньше Кейтилин и представить себе не могла, что кожа Тилли может быть такой. Прежде она обжигала как костёр, как горячий утюг, как кипяток. Тилли повернула к ней голову, и Кейтилин почти что могла пощупать растерянность и страх во взгляде подруги. Она не выйдет сама. Кейтилин улыбнулась и скрестила свои пальцы с пальцами Тилли. Главное, быть уверенной. Главное, не сдаваться. Ни за что. Никогда. — Пойдём, милая моя. Всё будет хорошо. Им открыли дверь. Кейтилин проворно спрыгнула вниз, на расчищенную дорожку, и бережно помогла неуклюжей Тилли спуститься. Она подхватила Тилли под локоть и осторожно, но с решимостью, заслуживающей боя, повела за собой, в сторону дома. Уже на таком расстоянии слышались запахи каштанов и других сладостей, подготовленных к чаепитию. Всё будет в порядке. Главное, помочь им сделать шаг друг к другу — и Кейтилин способна на это. *** Работы у Стаффокса стало значительно меньше, и оставалось неясным, вернётся ли она когда-нибудь к прежним значениям. Сначала отделение Оактона от Денбишира оборвало морские пути сообщения, по которым Стаффокс получал камни. Пока принцесса — или, вернее, теперь уже королева — отсутствовала, никому и не были нужны товары Стаффокса; огромная проблема, особенно с учётом того, что его магазину приходилось простаивать прежде, пока велась охота за настоящей принцессой. Но тогда хотя бы не было грабежей. И вандализма. И избиений стражи. И обезумевшего дракона. И, чёрт её возьми, прямой революции. В тот момент Раджини казался Стаффоксу чуть ли не святым человеком. Истинные Люди, как он и ожидал, были самыми успешными, самыми результативными, самыми самоотверженными спасителями жителей Денбишира. Они помогали простым людям выживать, вступали в вооружённые стычки со стражей, освобождали пленников, помогали воссоединиться разлучённым семьям с одного берега на другой… Да, они потеряли множество своих людей, но скольких и приобрели — тех, кто понял, насколько важен отказ от даже маленькой попытки примирения с феями, насколько свободной будет их жизнь, если они откажутся от правления королевой… И кто бы мог подумать, что именно тот, кем Стаффокс так восхищался, окажется главным предателем их идеи. Хотя, наверное, этого следовало ожидать. Всегда те, кому ты веришь, оказываются носителями совсем не той идеи, что ты в них вкладывал. Даже дети, хотя уж они-то разочаровывают меньше других. К ужасу Стаффокса, большинство Истинных Людей приняли с восторгом идею, что теперь они будут представлены в правительстве и могут влиять на государственные (!) решения. Никто из этих идиотов не воспринимал всерьёз слова Стаффокса и других участников движения (той же Милдред), что им вообще не нужно это правительство, что попытка договориться с ним означает уничтожение всего того, во что они верят, что только революция может исправить глобально сгнившую систему… Раджани никогда не перебивал ни Стаффокса, ни других, и просто отвечал: «Ну, друг мой, ты прав». Лучший способ, чтобы не ответить ничего. Если не думать о худшем (а конкретно — о том, что Раджани просто властолюбивый авантюрист, один из многих), то Стаффокс приходил к другому разочаровывающему выводу: что он просто идиот и надеется прогнуть монархию со временем. Показать, что Истинные Люди не маргиналы, а их шаг на пути к партийности. Но разве он не может не видеть, что это глупо? Как он не понимает, что равняет тех, кто стоял за людей все эти годы, теперь стали одной из уродливых личин монархии, имитации лояльного отношения королевы к своим жителям? Так что признавать бывшего друга властолюбивым карьеристом было значительно легче. Это не отказывало в уме и в восхищении. Куда хуже быть просто дураком. Тогда уже возникали вопросы к себе самому. *** Тилли начала ахать ещё до того, как они зашли внутрь. Отчасти, видимо, она и не хотела заходить, и Кейтилин пришлось тащить её за собой, как котика, но Тилли и правда заворожённо разглядывала дом и восторгалась вкусом Кейтилин и её папы. Они открыли дверь, и прежде, чем нога Кейтилин опустилась за порог, раздался восторженный визг Тилли: — Не, ну какие хоромы! Красотища-а-а! Сказать, что это были роскошные украшения, на самом деле нельзя. Кейтилин просто сама вырезала бумажную гирлянду, которую продавали в книжке, проделала дырки и пропустила сквозь них атласные ленты и толстые шнуры. Некоторые из открыток она украсила золотистыми блёстками, колокольчиками, бантиками и звёздочками из золотой фольги, некоторые оставила как были (например, чудесную дуэль лягушки с улиткой). Тилли подпрыгнула, чтобы достать гирлянды, и чуть не упала. — Тилли, да что ты! Аккуратнее! — Да это ты здоровенная, я достать не могу! — Дай подхвачу! Агата застала их: Кейтилин, державшую Тилли за талию над собой, и Тилли, у которой меховой чепец почти полностью слетел с головы, открывая миру уже десять раз выбившиеся из причёски чёрные жёсткие пряди (даже Кейтилин не смогла с ними справиться!). Тилли держала флажочек с кошечкой в шутовском колпаке, на который Кейтилин приклеила бубенчик, и заливисто смеялась, как, наверное, не стоило бы делать. — Смотри, динь-динь-динь! А-а-а, ой! Агата пришла бесшумно и никак не проявляла себя, однако Тилли всё равно её заметила и страшно перепугалась. Она случайно дёрнула руку вниз, оторвав флажочек, и лишь чудо не позволило Кейтилин уронить подругу на землю. — Всё в порядке, — быстро прошептала она Тилли, захлопавшей единственный глазом, вот-вот готовой расплакаться от случившейся неудачи. Кейтилин повернулась к Агате и, сияя, произнесла: — Агата, здравствуй, моя хорошенькая, моя замечательная! Все пришли? — Да, — едва собравшись, ответила служанка. Она звучала очень вежливо, но было заметно, что странный вид Тилли сильно смутил её. — Они в зале, мисс Табрэм, и… — Да что ты говоришь, я же Кейтилин! — Смущение Агаты ощущалось в воздухе, и Кейтилин прикладывала все усилия, чтобы разбить возникшую неловкость. — Замечательно. Прими, пожалуйста, пальто у Тилли. Агата нерешительно подошла к Тилли и протянула руки к её красивому серебристому пальто с вышивкой. Тилли медленно сняла его; от прежнего восторга не осталось и следа. Раньше Тилли не прекращала говорить о том, как она вынудит Жоанну нанять им служанку, чтобы не делать никогда и ничего, но теперь, как кажется со стороны, она вдруг впервые осознала, что даже между служанкой и ней огромное, непреодолимое расстояние. Агата не выглядела грубой или сомневающейся в Тилли, она не смотрела на неё презрительно, но даже то, как они держались друг с другом, показывало, насколько же они из разных миров. Может быть, Тилли даже задумалась о том, хорошо ли это вообще — иметь служанку и заставлять человека на себя работать. Кейтилин сама раньше порой думала об этом, и ей казалось, что Тилли похожа на неё в этом вопросе. Впрочем… Тилли также говорила, что стремится к роскоши, и не видела ничего плохого в слугах. Может быть, она и не думает так, как Кейтилин. Во всяком случае, её точно беспокоил оборванный флажок. Но тут ей пришла на помощь Кейтилин, улыбающаяся, неунывающая: — Это как бы твоё приглашение. Я не стала писать тебе обычное… но это несправедливо. Пусть этот милый котёнок будет с тобой. Правда, это хорошо? Тилли слабо улыбнулась. Ей нравился котёнок. Но она всё ещё казалась растерянной и неуместной в этом хорошем доме, на мягком ковре с цветочными узорами, среди скромной, но дорогой мебели, и стен, прежде никогда не видевших никого из рабочего класса. Надо срочно её успокоить. — Пойдём помоем руки? — Зачем? — Тилли искренне удивилась. — Мы ж ничего не трогали. — Всегда надо мыть руки с улицы. Не спорь с дочкой врача! Тилли неловко пожала плечами. Очевидно, для неё это была странная причуда самой Кейтилин… ничего, она это выучит. В ней Кейтилин не сомневалась. Пока они шли в сторону ванной, Тилли не переставала удивляться красоте дома Кейтилин. Да, у папы был хороший вкус: он не был пижоном, но он входил в круг почётных жителей города, и надо было соответствовать — с поправкой на присущую ему сдержанность. Он также доверял мнению Кейтилин в отношении вещей, и его дочь, хотя и была маленькой девочкой, здорово помогала ему обставлять дом. И это определённо произвело впечатление на Тилли; сначала она просто ахала, а потом начала восхищаться в голос, трогать шкафы, стены, обивку, шторы и многое другое. Кейтилин порой поправляла её, говоря, что у них грязные с улицы руки, но даже не то чтобы сильно: пусть Тилли радуется. Разве это не хорошо? А ванна! Тилли даже приняла необходимость привести себя в порядок: ей так понравился светло-зелёный кафель с цветочными узорами и рисунками лягушек и стрекоз, белоснежная раковина и мягкие полотенца. Она даже помыла лицо, чтобы почувствовать прикосновение ткани. — Вот тут и останусь, — твёрдо заявила она. — Никуда не пойду, буду тут жить. — Я буду рада. — Кейтилин взяла подругу за руку. — Но всё же, Тилли. Давай отметим наш праздник. Тилли прерывисто вздохнула. — Я боюсь, — наконец призналась она честно. — Я не хочу с ними говорить. Что я им скажу-то? Будут на меня смотреть и обсуждать. Я ж не читаю ничего, не умею, и танцевать тоже… — Ничего страшного, я всё придумала. Не говори, если не хочешь. Я буду тебя защищать. Тилли сжала руку и порывисто обняла Кейтилин. Та тихо улыбнулась про себя: как же хорошо, что Тилли перестала быть такой вредной. Как же хорошо… Но нельзя расслабляться заранее. Вдруг ей совсем не понравятся друзья Кейтилин? Она может стать букой и, как в самом начале путешествия, намеренно обижать других. Следовало вести себя осторожно. Они прошествовали в сторону гостевого зала; у них их было два — один для больших вечеров и танцев, другой поменьше. По сути, просто гостиная, где можно было пить чай, играть небольшой компанией и послушать пианино. Кейтилин твёрдо решила, что призовёт Тимоти это сделать, а ещё поиграет сама. Белоснежные двери открылись. На диване сидела Дейзи в светло-розовом пышном платье с бантом; чуть поодаль стоял Тимоти в непривычно формальном для него костюме, который смотрелся странно на его мальчишеской фигуре: дети такое не носят. Дейзи вскочила со словами: «Кейтилин, милая!», но застыла на полпути. Случилось то, чего Кейтилин боялась, но что было неизбежно: Тилли произвела невероятное впечатление на Тимоти и Дейзи. Кейтилин за время путешествия привыкла к тому, как выглядит её подруга; к тому же она сама всегда была гораздо более терпимой к чужим недостатком, чем её друзья, но, конечно, сейчас она полностью осознала нелепость этих обстоятельств. Кейтилин вошла в зеленовато-розовую гостиную вместе со смуглой одноглазой девочкой из народа, который вообще-то нечасто видели в Гант-Дорвене — хотя и не проявляли никакой злости или презрения. Эта девочка двигалась не так, как позволяло её платье — самое роскошное платье в жизни Тимоти и Дейзи, левый глаз, светлый, без рисунка, пронзительно смотрел в самую душу, а на месте правого — шрам; её волосы выбились из причёски и огромным пауком спускались почти что до самого пояса; а ещё сейчас Тилли поджала губы и выглядела не растерянной, какой была на самом деле, но сумрачной и злой. Совсем не так, как выглядят другие дети. Но это осознание не напугало Кейтилин. Напротив, оно вдохновило её. Дало силы, которые подсказывали ей, как вести себя правильно. — Дейзи, Тимоти, — на время Кейтилин отпустила Тилли и направилась к друзьям, раскрывая руки для объятий. — Как же я рада вас видеть! Тимоти, — Кейтилин подняла светлые, лучащиеся, полные благодарности глаза, — спасибо, что ты пришёл. Тимоти зарделся. Они с Дейзи не вели себя так, как им было естественно; напротив, неловкость придала им большей церемонности. Вплоть до того, что Дейзи сделала книксен (зачем?!), а Тимоти протянул руку, чтобы взять Кейтилин и поцеловать её пальцы. Да что с ними такое! — Ой, да бросьте! — Чаепитие предполагало определённый этикет, но сейчас эти ребята, которые вообще-то знали его хорошо, так как проходили его в школе, вели себя совсем не так, как предписывали правила: гораздо более расслабленные и менее церемонные. Кейтилин повернулась к Тилли. Конечно, она ещё сильнее замкнулась от такого обхождения; бедняжка, видимо, думает, что ей сейчас придётся делать что-то этакое, чтобы вписаться в эту компанию. Кейтилин улыбнулась ей — самой доброй, самой светлой, самой приятной улыбкой. Она подошла к Тилли, взяла её под локоток, и тепло, с лёгкой гордостью произнесла: — Это Тилли. Она спасла меня от смерти… и весь Гант-Дорвен от фей. Тилли отвернулась. По всей видимости, ей сейчас было страшно неловко, и она бы вообще не хотела, чтобы Кейтилин привлекала к ней внимание. Однако слова Кейтилин произвели невероятное впечатление на детей: теперь, при взгляде на Тилли, им было легче себе представить, как такая невероятного вида девочка смогла совершить такие героические поступки. — Это Дейзи. Мы с ней дружим с семи лет. Она лучше всех знает прописи, а ещё лучше меня играет в шарады! Дейзи смутилась и быстренько поклонилась — опять же, настолько официально, что выглядело даже смешно. Очевидно, это звучало не так патетично, как «спасительница Гант-Дорвена», однако это должно было смягчить впечатление Тилли и показать, что между ними не так уж много разницы. — А это Тимоти. Он самый добрый мальчик у нас в классе. И — ты бы слышала, как он играет на пианино! Тимоти зарделся ещё пуще. У Тилли он брать руку не стал, но тоже склонил голову. Во время знакомства Тилли реагировала на такую торжественность друзей Кейтилин лёгким неуклюжим поклоном и коротким бурчащим: «Привет». Что ж, это правда неплохо! Могло быть намного, намного хуже. Кейтилин хлопнула в ладоши: — Ну всё, я вас всех задержала, давайте пить чай! Почти моментально появилась Агата с высоким столиком, на котором она везла чайник, симпатичные чашечки с рыбками, бесконечную вереницу джемов, сластей, сахар и даже пирожные, при взгляде на которые у Тилли загорелись глаза. — Ребята, у нас чёрный чай, он горький. Кто будет сахар? Дейзи? Тилли? Тимоти? Дейзи и Тимоти переглянулись: они не ожидали, что Кейтилин задаст такой бессмысленный вопрос (конечно же, лучше чай без сахара!). Однако Тилли, посматривавшая на них и пытавшаяся понять, как ей сейчас себя вести, поняла их по-другому и сказала очень быстро: — Мне. Я пирожные ещё возьму. — Конечно, бери! Рядом стоял молочник, однако Тилли совсем к нему не обратилась: она быстро сообразила, что щипцы рядом с сахарницей лежат не просто так, и, очень неумело, но всё же почти без промаха добавила несколько кубиков в свою чашечку. К чести ребят, никто из них не стал смеяться над Тилли, хотя Дейзи очевидно было неловко. Что там думал Тимоти… ох, кто его поймёт. Тилли протянула руку за пирожным, но Кейтилин предусмотрительно перехватила его щипцами и положила на тарелку с симпатичными васильками. Она знала, что у Тилли будут сложности с приборами, и специально села рядом, чтобы прийти ей на помощь. Ничего. Они разберутся. Обязательно разберутся. *** — Дет-т-тка, — голос жирня звучал удовлетворённо и даже нежно, как будто бы его длинные мешковатые руки обнимали огромный кусок колбасы. — Маленький дет-т-т-тка… поч-ч-чему ты не с-с-спишь? Нич-ч-чего, с-с-сейчас будешь… Длинная очередь на детей, которых приносили Бурокрысу, страшно раздражала — но теперь, когда большая часть народов ушла за Миртовой феей, жирни могли радоваться; им больше не приходится ждать годы, чтобы получить ещё одного прекрасного жирня. Сейчас этот мальчик зачарован. Он пока ещё не фея, хотя руки его удлинились, а аппетит увеличился: он уже мог заглатывать торты целиком. Когда одного из братьев проклятый Джон Фаэри выкурил из своего подвала, то тот переселился в кондитерскую в Денбишире и стал тихим агентом рода фей (в Денбишире мало знали о жирнях и не понимали, куда пропадает готовая еда… но их дела росли пропорционально исчезающим продуктам, и такое несчастье они переживали сравнительно легче). На той стороне осталась подруга; жирни привязаны к своим жилищам и встречались редко. Так что оставалось тосковать по подруге и братьям… но зато он мог воспитывать замечательного малыша. Тем более жирни полезны. О, они крайне полезны в хозяйстве! Никакой брауни не мог принести ТАКОЕ процветание хозяйству, какое жирни дарили тем, кто относился к ним с почтением. Достаточно лишь немного — и ты и твои запасы всё росли и росли. Никто бы не сравнился с тобой в том, сколько у тебя пшеницы, мяса, консервов, овощей, сколько у тебя запасов вяленостей, копчёностей, орехов и рыбы. Им, жирням, нужно всего-то ничего. Скоро этот мальчик вырастет. Скоро у него будут свои губы, захватывающие любую пищу, растягиваемое до невероятных размеров брюхо, свои бескостные руки — и свои потребности. Что он будет любить больше? Требуху? Пирожки? Джем? Мозговые кости? Жирни едят всё, и им нужно давать всего по чуть-чуть, но у каждого были свои пристрастия, которые каждому человеку необходимо учитывать. Разве Миртовая фея даст это? Будут ли у неё дома с людьми, готовыми кормить своих покровителей ради достатка? Нет. Очень вряд ли. *** Без Кейтилин разговор был бы очень неловким. Никто из её гостей не знал, как беседовать друг с другом. Ребята пришли в крайнее изумление от Тилли и не имели ни малейшего представления, что бы ей было интересно — и умеет ли она вообще хоть что-нибудь, кроме как работать; а Тилли, чувствуя разницу между ними, вела себя подчёркнуто грубо и враждебно молчала. Позволила себе большее, но — ради Кейтилин… Но Кейтилин, талантливая хозяйка дома, знала, чем бы их всех развлечь. — Тилли, — сказала она, — царский дворец не такой интересный, как нам хотелось. Такой строгий… О приключениях не стоило и заикаться (тем более она и сама не хотела о них говорить). Тилли бы заартачилась, отвечала односложно и грубо, и только бы всех смутила. Тем более… зачем им знать? Это плохое путешествие, утомительное, а вовсе не захватывающее, про него не хочется рассказывать лишний раз. Но Тилли наверняка понравится быть знатоком фейской жизни. Показать несмыслёнышам, что знает чего-то, чего не знают они. Набить себе цену — и там есть, что набивать! — Да — ответила Тилли и криво усмехнулась; даром, что её волосы были очень длинными, она всё равно вела себя как мальчишка. — Да и она сама страшная… — Разве? — робко возразила Дейзи. — Я видела королеву. Мне не кажется, что она страшная. Тилли обратила на Дейзи серьёзный, внимательный, пронзительный взгляд единственного глаза; страшного глаза, глаза, который с самого начала путешествия пугал Кейтилин. И Дейзи напугал, причём ещё сильнее; вон она, чуть сознание не теряет. Не будет ли взгляд нищей глазачки преследовать её в кошмарах? Тимоти напрягся, готовый защитить Дейзи; Тилли очевидно заметила это и усмехнулась. — А ты глазач, да? — насмешливо произнесла она. — Многое видишь? Так, теперь надо было спасать друзей от насмешек Тилли. — Она и изменилась сильно, — пришла на помощь Дейзи Кейтилин. Она разумно не стала ругаться с Тилли, просто следовало осторожно её осадить. — Раньше она была совсем другой. — Убожество, — кивнула Тилли. — Хоть подаяние проси. Таких слов в кругу Кейтилин не употребляли, и Тилли шокировала гостей Кейтилин. Впрочем, она об этом знала, и наслаждалась эффектом. — Это подменыши, — продолжала она. — Они никогда не бывают здоровыми. — Королева — подменыш?! — вскричала Дейзи. — Ну, да. — Тут Тилли просто пожала плечами, мол, что такого. Бывает. Хотя такого не было никогда. — Но её Корона выбрала, волшебная, ну, значит, пусть правит. Хорошая баба. — А ты видишь истинный облик фей? — робко спросила Дейзи. Кейтилин знала, Дейзи это неинтересно. Тимоти, может быть… но ему сильно не нравилась Тилли, и он сидел молчаливой букой, сверля новую подругу Кейтилин взглядом. Тилли вновь посмотрела на девочку, и её взгляд оставался холодным. Вряд ли ей уж так сильно не нравилась Дейзи (хотя наверняка считает её глупой и бессмысленной жеманной барышней, как было с Кейтилин): просто ей нравилось её пугать. — Ага, — кивнула Тилли, повернувшись обратно к еде. Теперь её занимали бутерброды с джемом, и Кейтилин помогла намазать масло. — Здорово… — Вообще нет. Совсем не здорово. — Ну, как же, можешь спасать людей… — Феи очень злы к глазачам, — вмешалась Кейтилин: надо было не допустить хамства Тилли, а она была очень близка к этому. — Вообще это такое проклятие… Глазачи не живут долго. — Правда? — Глаза Дейзи округлились: притворяется или правда не знала? — Мне так жаль… — Не ври, тебе не жаль. — Теперь Тилли отложила бутерброд и выглядело злобной и колючей. Дейзи совершила большую ошибку: многие люди нуждаются в жалости, и Тилли тоже, но в такую жалость она просто не поверит. Не от Дейзи. Да и вряд ли от кого другого. И, вероятно, будет права. Но следовало разрядить обстановку. — Дейзи и правда жаль, — словно мимоходом вбросила Кейтилин, опять же, без малейшего осуждения в голосе. — Но мне не нравится, что мы только и делаем, что болтаем. У меня есть игра… похожая на ту, в которую ты играла в Вересковой алоди. Хочешь посмотреть? Мне кажется, это всем будет интересно. — Да ну? — у Тилли расширились глаза. — Это игра фей. Она не может быть у людей. — Нет, это другая игра. Но немного похожа. Её придумали давным-давно… В общем, увидишь! Кейтилин никогда не доставала эту игру с друзьями; ей не казалось, что это будет интересно. И была права: Дейзи не любила логические игры и с подозрением и лёгким ужасом смотрела на доску с фигурами, а Тимоти… впрочем, кто знает, что думает Тимоти. Зато Тилли оживилась, выслушала правила от Кейтилин (которая всегда умела хорошо объяснять любую игру) и с энтузиазмом вызвалась в неё играть. Но она парная, и надо было решить… — Тимоти, — Кейтилин взмахнула ресницами и посмотрела на Тимоти умоляющим взглядом, просящим сделать шаг навстречу к ёршистой, но такой хорошей, доброй девочке. — Не хочешь поиграть? Я помогу с подсказками, если что! Почему-то Тимоти побледнел, позеленел, бросил на Кейтилин какой-то странный взгляд — робкий, умоляющий, и как будто… что в нём было такое? Кейтилин не умела читать подобные эмоции, и её беспокоила эта беспомощность как с его стороны, так и с её собственной: как правильно реагировать, когда ты не понимаешь, какие чувства вызвала? Однако Тимоти кивнул и неловко уселся перед Тилли за маленьким столиком для игр. Тилли, конечно, неприлично ела бутерброды и фрукты, пачкая фигурки, чем явно шокировала бедную Дейзи и слегка раздражала Кейтилин, уставшую её постоянно поправлять и протирать фигурки; но что можно было сказать наверняка — Тилли поняла правила никогда прежде не слышанной ею игры сразу же и с самого начала вела себя агрессивно и напористо. Да, это соответствовало её порывистому характеру, но Кейтилин была уверена, что с той феей в очках Тилли играла бы куда скромнее. Это вызов чистенькому мальчишке, желание показать, кто она такая, дразнилка и проверка, чего он может. И Тимоти был самой несчастной жертвой такой манипуляцией. Наверное, он чувствовал её, хотя Кейтилин никогда не могла быть в нём уверенной до конца. Но он никогда не был никому соперником. Он не любил соревнования. Он общался с Кейтилин, Салли и Дейзи потому, что мальчишки подбивали выяснять, кто тут самый сильный, а ему это совсем не нравилось. И то, что сейчас делала Тилли, ему не нравилось. Однако вместо того, чтобы показать мягкое пузико, как он делал обычно, Тимоти вдруг ожесточился и пытался вести такую же партию, как Тилли, исподлобья поглядывая на неё. — Я совсем не понимаю, что происходит! Слова Дейзи могли бы звучать кокетством, однако Кейтилин знала, что это отчаяние. Она правда ничего не понимала. — Да что тут понимать, — Тилли была максимально внимательна. — Двигаешь фишки и всё. Объяснили же, как. — Это непростая наука — наконец подал голос Тимоти. Он тоже был внимателен, хотя и несколько напряжён. — Тут надо разбираться в стратегии противника… — Оп! — Тилли съела фишку Тимоти и издевательски её покрутила. — Берёшь и ешь, вот и вся стратегия. — Тилли, не дразнись. — Голос Кейтилин стал строже: теперь Тилли точно следовало приструнить. Она сейчас ведёт себя совсем неподобающе и знает это. Тилли бросила короткий, сердитый взгляд на подругу, но послушала её. Однако силы своей игры так и не сбросила. И, возможно, благодаря этому она победила Тимоти. Не всухую: Тимоти всегда был аккуратен и последователен. Ему хватало того, чего, кажется, не было у Тилли; он не заражался идеей быстрой и бурной победы, а выстраивал свой путь постепенно, но целеустремлённо, как маленький буксир. Другое дело — многое ли ты построишь, если прибегает Тилли, как дикий варвар, и всё разрушает? Игра Тилли могла бы страшно напугать любого более впечатлительного соперника, чем Тимоти; но, кажется, она просто была талантливее него — а ещё напористее и злее. Возможно, играя с Дейзи или Кейтилин, Тимоти намеренно бы уступил, проиграл. Может быть, и с Тилли тоже. Но он почему-то страшно сердился на неё и вёл партию так, как не стал бы ни с одним мальчишкой. И, тем не менее, он проиграл. — Ха-ха, ну чудно! — Тилли хлопнула по столу; её распирало от радости, в отличие от угрюмого Тимоти. — Теперь-то мне бутерброд можно? — Можно, конечно — Кейтилин лихорадочно искала способ, как решить воцарившееся уныние. Но тут же её осенила идея: — Тимоти, давай мы с тобой поиграем? Тимоти вскинул голову и испуганно посмотрел на Кейтилин (да что с ним такое?!). Но не решил перечить, робко кивнул, и Кейтилин легко и изящно опустилась на мягкое голубое сиденье с вышивкой в виде ветвей пшеницы. Как же страшно мешалась Тилли! Кейтилин старалась вернуть радость и уверенность Тимоти, но Тилли была слишком заинтересована игрой и не чувствовала, когда она неуместна. Она давала советы по игре (часто нужные, но отвлекавшие от самой игры), громко комментировала действие, и раздражённо отмахивалась от Дейзи, которая в панике пыталась понять, что ей делать: следить за игрой скучно, с Тилли разговаривать опасно, а ещё как-то душно и мучительно неловко. Тимоти раздражался. Но Кейтилин помогла ему немного скинуть напряжение. Она не давала ему спуску; и, хотя Тимоти мог бы её обыграть, он покорно уступил ей — и был рад, что Кейтилин ему разрешила это сделать. Кейтилин не слишком радовала эта история, ей не нравилась такая вежливость Тимоти, но, по крайней мере, ему стало чуть лучше. — А, кокетничает, — прозвучали, как гром среди ясного неба, пренебрежительные слова Тилли. Это было грубо. Это было неуместно. И ещё… Кейтилин видела, как это ранило Тимоти. Он замер на месте, поражённый, застывший как истукан, смертельно напуганный. Тимоти бросил умоляющий взгляд на Кейтилин, но внезапно отвернулся, как будто бы не желал что-то сообщать. Тилли недоумённо смотрела на них; потом на её лице расплыла ухмылка, и она вернулась к вафлям (и как в неё столько всего влезает?). Кейтилин растерялась. Она не обиделась на Тилли, но не понимала, зачем она так поступает. И ещё… она чувствовала себя беспомощной. Что ей делать? Как всё исправить? — А давайте я на фортепиано поиграю! Голос Дейзи, наигранно весёлый, едва ли мог скрыть почти назревшую истерику. Кажется, она впала даже в ещё больший ужас, чем Кейтилин, и старалась сделать всё возможное, чтобы исправить ситуацию. Но фортепиано… да. Пожалуй, это хорошее решение. Они послушают музыку… Тилли же наверняка незнакома с пианино и гаммами. Что у них играют в Миддл-Крик? На флейте? Губной гармошке? — Ох, Дейзи, какая же чудесная идея, — напряжённо улыбнулась Кейтилин. Надо было предпринять всё, чтобы ситуация окончательно не вышла из-под контроля. Как же всё неудачно сложилось! *** Барон Виссе Уорбери сбежал в тот момент, когда госпожа Скверна ди Дракия стала драконом. Вернее, не так. Он сначала спрятался. Не очень хорошо, за дерево. Потом только заметил свою оплошность, и, пачкая чулки и лёгкие шаровары, уполз за угол. По нему пробежалось человек восемь, и на теле остались синяки и следы; но это Виссе Уорбери был готов пережить. Главное спастись. Дракон не пощадит никого. И она не пощадила никого. И, если бы не принцесса… Впрочем, разве это лучше? Такая королева не будет терпеть Виссе Уорбери при дворе. Его и бывшие правители города терпели только за то, что его предки входили в совет; им он был не очень-то нужен. Его богатство… но нужно ли оно феям? Людоеду? Вампирам? Дракону, да; и поэтому Её Светлость была благосклонна к барону из выродившегося рода. Но больше он никому не нужен. И он сбежал. Вещи забрал потом; сначала схватил экипаж, как есть, без всего, и велел гнать в поместье. Доехал только утром следующего дня; никакой остановки, Виссе уезжал из города так, как никогда в своей жизни. Затем, оказавшись в родном доме, приняв десяток ванн, восстановив нервы и провалявшись в постели добрую неделю, Виссе Уорбери решил, что самое время забрать мебель и всё имущество из города. Соображение, что городской особняк также следовало продать, пришло к нему позже, сильно позже, чем следовало; к этому моменту из странствий вернулась королева, и дома Совета (даже единственной выжившей его части, барона Уорбери) приватизировались городом. Будь барон поупёртее, он бы воспротивился неправедному решению королевы, но сейчас он считал, что легко отделался: его не призвали к суду за действия Совета, к которым он лично не имел ни малейшего отношения, не устроили разборок, не забрали земли. Особняк… жаль, но Виссе Уорбери был готов это пережить. У него оставалось своё хозяйства, своя деревня, и он был готов заняться обустройством своей тихой жизни. Пора бы ему жениться, наконец. В таком возрасте оставаться бобылём неприлично. *** Сначала Дейзи играла гаммы. Это не было очень интересно, в том числе и Тилли, но у Дейзи всегда были лёгкие пальцы, и в её исполнении даже гаммы звучали мелодично. Тилли слушала, но не глубоко погружаясь; похоже, эта музыка ей была совсем не по душе. Она вертелась, разглядывала обстановку дома, и лишь когда её поведение становилось совсем неприлично, Кейтилин удавалось переключать её внимание обратно на музыку. Потом под пальчиками Дейзи расцвела Соната маргариток. Кейтилин и Тимоти оживлённо ей хлопали, и Тилли последовала их примеру, хотя и не так звучно; видимо, она совсем не понимала, что же тут такого красивого. А потом… Кейтилин знала эту песню. Очень грустная песня, её редко исполняли при детях, чтобы не ранить их нежные сердца и не напрячь их маленькие ушки. «Прекрасные лебеди», если честно, не нравились Кейтилин за слишком мрачный сюжет и некрасивую образность; но её очень любила Дейзи — за нежность, за плавную мелодичность… и, как ни странно, Дейзи куда больше их всех любила страшные и грустные истории о смертях. Чего ей в них не доставало? Может быть, красоты, которой так мало в современном мире? Или она чаще других думала о смерти и хотела примириться с ней? Однако Кейтилин вполне могла её послушать. Дейзи очень приятно исполняла эту балладу и хорошо пела; вот уж кто главная умница в изящных искусствах! То, что с Тилли происходит что-то неправильное, Кейтилин заметила слишком поздно. Она не видела, что Тилли дрожала и засунула руку в рот, прикусывая… до крови? Ох, несчастье какое! Просто с её стороны раздавалось какое-то сопение, и Кейтилин заподозрила, что что-то происходит; видимо, подавилась? Но нет. Тилли не подавилась. С ней происходило нечто гораздо более ужасное. Вместо знакомой Кейтилин девочки сидело само воплощение Ужаса; Тилли почти целиком запихнула в рот кисть, по которой от редких зубов шла кровь; она сама сжалась, стала ещё тоньше, чем была, и теперь ей было велико даже это узенькое платье; она качалась и другой рукой чесала щёку, оставляя розовые следы на смуглой коже. — Хватит! — Кейтилин не заметила, как крикнула это. Хорошо, что крикнула: Дейзи бы услышала и просьбу, но сейчас страх был куда сильнее самой Кейтилин, и ему надо было выйти. — Дейзи, остановись! Дейзи сидела спиной к Тилли и поэтому не видела, что с ней происходит. Она обернулась резко, поспешно, напуганная как зайчик, а при виде состояния Тилли ахнула и чуть не упала со стульчика. Тимоти тоже повернул голову; мрачное торжество на его лице сменилось отчаянным страхом — всё же он не был злым мальчиком. Ему тоже стало волнительно за Тилли, хотя, конечно, и не так сильно, как Кейтилин. А Кейтилин-то была готова всё бросить и везти Тилли обратно в больницу. Тилли посмотрела на неё единственным взглядом, в котором плескались страх, оцепенение, непонимание и глубинный ужас. Она едва могла шевелить языком, и Кейтилин отдала должно её мужеству, позволившему Тилли хоть что-то сказать. — Он пел её… эту песню. — Слова едва выговаривались, и Кейтилин приходилось угадывать их значение. — Он пел, когда… Тилли внезапно всхлипнула, но это не был плач девочки, хоть бы и такой мальчуковатой, как Тилли. Это был почти птичий крик, просто вышедший не из горла, а иканием со слезами. Тилли вскочила и выбежала из комнаты. — Ох, что с ней?! — Дейзи почти умирала от страх, но, Кейтилин знала, её страх несравним с чувствами Кейтилин, понимавшей (хотя и не всё), о чём говорила Тилли. — Надо бежать за ней! Надо… Тимоти встал и был готов направиться к выходу, но Кейтилин задержала его. Она сидела на коленях перед креслом, в котором прежде развалилась Тилли, и едва ли могла шевелиться. — Она вернётся — тихо сказала Кейтилин. — Я сейчас за ней пойду. — Кейтилин… Что я сделала? Я ведь сделала что-то неправильное, да? Кейтилин медленно выдохнула. Досчитала до десяти. Не хватало ей ещё Дейзи успокаивать… но без неё-то они никак. — Я сама не знала — тихо сказала Кейтилин. — Не вини себя. — О чём говорила Тилли?.. — Этот вопрос задал Тимоти. Кейтилин подняла растерянный, застывший взгляд на него. Ох, если бы она до конца понимала, о чём речь. Но кое-что ей всё же удалось поймать. — Эту песню ей пел Паучий Король, — тихо заговорила Кейтилин. — Он убил её друга. Видимо, он пел эту песню, когда это происходило. В этом Кейтилин не могла быть уверенной. Откуда ей знать? Тилли не рассказывала Кейтилин об этих встречах; эта песня могла сопровождать что угодно. Убийства в городе. Убийство друга. Мучение матери. Мало ли, что могло совершить это ужасное существо — и кто знает, какие картины представали перед этими проклятыми видеть глазами. Но, скорее всего, Кейтилин не сильно ошиблась. Наступило нервное, испуганное молчание. Дейзи и Тимоти, кажется, впервые поняли, почему Кейтилин не рассказывала о своём путешествии; для них «быть на краю гибели» не значило ничего сложнее книжных фантазий — увлекательных приключений, щекочущих сердца. Но теперь, когда они столкнулись лицом к лицу с ужасом человека, знающего, что такое быть на краю гибели, они растерялись и впервые в жизни, кажется, что-то поняли. Кейтилин не винила их. Она сама, всего-то больше месяца назад, ничего не знала об этом. — Я сейчас вернусь, — виновато проговорила она и побежала за Тилли. Тилли ушла недалеко; по сути, ей просто надо было забиться хоть куда-то. Её мелко трясло, она глотала ртом воздух — и рыдала, рыдала, рыдала так, как Кейтилин не видела никогда в своей жизни. Она даже не заметила Кейтилин, как та вошла, как кинулась к ней. Хорошо, у Кейтилин был опыт, как справляться с такими переживаниями. — Дышать, — она крепко ухватила лицо Тилли, так что та не могла вывернуться из рук. — Давай дышать. Вдох — раз, два, три, четыре… держи — раз, два три… ещё раз — вдох… Тилли слабо понимала, что происходит вокруг, но она слушалась Кейтилин — хотя дыхание её сбивалось. Помогло делать глубокий вдох и выдыхать через нос — уж глотать воздух сейчас у Тилли хорошо получалось. Потом — напрячь кулаки, напрячь руки, пальцы ног… всё по очереди, секунд на пять, потом отпускать. Вскоре Кейтилин смогла восстановить хоть какое-то спокойствие в душе Тилли. Та всё ещё продолжала плакать, но теперь она уже прижималась к Кейтилин и тихонько хныкала, понимая, что она такое и где находится (в комнате Агаты; хорошо, самой служанки тут нет). — Они не специально — мягко заговорила Кейтилин. Сейчас не надо было волновать Тилли. — Дейзи просто знала эту песню… — Да я поняла, — огрызнулась Тилли. Она попыталась встать. — Я пойду. — Не надо… — Надо. Что я тут делать буду? Это позор! — Это не позор. — Это позор. — Тилли. Я знаю, какие ситуации постыдные. Это не она. — Сбежала… как дура… — Это ей не следовало так делать. — Да она-то откуда знала?! — Пойдём, Тилли… — Я же чушка для них какая-то. Зачем я тут? Я не нужна тут. Я… — Ты мне нужна. — Тут у Кейтилин задрожал голос. — Ты мне больше всего на свете нужна. Прошу тебя. Тилли согнулась, как горбунья, и растрепавшиеся окончательно волосы скрыли её обезображенное тревогой лицо. Теперь она икала: понятно, горло пересохло, и воздух пытается выйти наружу… Надо выпить воды. — Пойдём. — Кейтилин мягко взяла её руку. — Нам осталось чуть-чуть. Потом я с тобой пойду домой… — Так ты же дома. — Провожу. — Кэб просто возьми, доеду. — Но я хочу, Тилли. Я и до того хотела. — Гостей проводи, меня не надо. — Мне надо. Пожалуйста, Тилли, не отталкивай меня. Я правда этого хочу. Тилли сжала руку Кейтилин и затем бросила на неё полный мучения взгляд. Видела ли она сейчас, в какой чудесной комнатке сидит? Жёлтые обои в мелкий цветочек, мягкая постель с ватным одеялом, ковёр на полу, хорошенькое зеркало… Нет. Конечно, она вряд ли это видит. — Ладно, — грубовато отозвалась Тилли, отворачиваясь. — Говоришь, немного осталось помучаться? Выдержу. Справлюсь. Пойдём к твоим индюкам. Кейтилин крепко-прекрепко обхватила Тилли и прижала её с такой силой, которую не знала в себе никогда прежде, так что Тилли снова икнула и отодвинулась. Здорово! Как всё же здорово, что Тилли не убегает! Это так замечательно! …осталось придумать только что делать дальше, как исправить пошедший куда-то не туда вечер… Ничего, она разберётся. С феями справилась, неужели какой-то вечер не победит? Ребята встретили Тилли с искренним радушием и беспокойством. Они, правда, чрезмерно активно пытались обойти вопросы о недавном срыве, и делали только хуже; Тилли не нуждалась в их внимании и жалости. Впрочем, если бы они проигнорировали её вообще, лучше не стало. Вообще оставалось непонятным, как правильнее было бы поступить с Тилли, которая слабо отмахнулась от всех и села молчаливой букой рядом с пирожными (ну, хоть что-то у неё не пропало!). Кейтилин пришла в голову, как ей казалось, блестящая идея: она предложила почитать вслух «Приключения лорда Баттлера». Ребята отнеслись к затее с восторгом (возможно, преувеличенным), а насчёт Тилли… она не была против. Насколько Кейтилин её знала, такого рода истории ей должны нравиться. Здесь нет фей, только заморские приключения юного лорда, его стычки с варварами, любовь к красавицам… Читать стала Кейтилин как обладательница самого голоса и умелица в создании домашней обстановки. Она начала не с начала, а сразу взяла главу, где на лорда Баттлера нападают пираты, но он спасает их главаря, а потом влюбляется в пиратку, переодетую мужчину, а потом отбивается от корабля людоедов, а потом… В этой главе происходит много всего, даром, что она совсем коротенькая. Дейзи слушала во все уши и иногда ойкала во время самых напряжённых поворотов, Тимоти не сводил с Кейтилин какого-то странного взгляда (но можно было гарантировать, что он слушает внимательно), а Тилли… Она казалась погружённой в свои размышления, но, к её чести, совсем не перебивала чтицу. О чём же она сейчас думала? Об их собственных приключениях? О своём друге? О дурацком вечере? Кейтилин страшно беспокоил этот вопрос, и лишь когда она закончила главу, Тилли глухо сказала: — Хорошая книга. Хорошая. Мне нравится. Дейзи захлопала в ладоши, а Тимоти мягко улыбнулся. Кейтилин перешла к следующей главе. Они разошлись уже глубоким вечером; Агата накормила их обедом, а Кейтилин устала бесконечно читать про безумные, но такие манящие приключения лорда Баттлера. У неё даже стал слегка хрипеть голос. Тилли предложила передать книгу Тимоти, но Тимоти не был хорошим чтецом, так что очередь дошла до Дейзи. Та страшно волновалась и запиналась, но всё же вкладывала в своё чтение большие интонации, чем Тимоти. В конце Тилли не очень любезно заметила, что Кейтилин никто не превзойдёт, но с ней и не стали спорить — и даже не потому, что были обижены. Во время сборов Кейтилин незаметно взяла сумочки из магазина, куда спрятала коробку со слоном. Это было сложно сделать незаметно, но Тилли витала в облаках, и окружающий мир оказывался вне её внимания. Перед тем как уйти, Тимоти перехватил Кейтилин и отвёл её в сторону. Как раз это было очень заметно, но отвлекать смущённого, опустившего глаза Тимоти Кейтилин не смела. — Салли приглашает тебя на чай в воскресенье — тихо заговорил он. — Она хочет принести извинения… Так она не сказала, ты же знаешь, она гордая, но я просто знаю об этом. — Он поднял глаза и улыбнулся совсем-совсем слабо, почти страдающе: — Она была бы рада видеть и Тилли… если хочешь. Кейтилин вздохнула. Ей очень хотелось бы помириться с Салли, конечно. Просто сейчас ей бы вообще не хотелось назначать никакие встречи… после сегодняшнего-то. — Нет, не была бы, — грустно сказала она. — И я не думаю, что Тилли согласится, Тимоти. — Но Кейтилин подняла взгляд и улыбнулась: просто, светло, открыто, как всегда умела. — Но я обязательно зайду к вам! Тимоти покраснел, сжал руку Кейтилин, затем что-то буркнул про приглашения и побежал на улицу, где его уже ждали родители. Кейтилин улыбнулась ему вслед и пошла наконец к двери — надевать манто, брать муфточку и отправиться вместе с Тилли к её дому, где её, наверное, уже потеряла родная сестра. *** Алоиса постоянно одёргивали, как какого-то малыша. Мама нервничала, лезла руками к галстуку, хотя знала, что Алоис никого к своему галстуку не пускает, отец ходил туда-обратно, как ходики у часов… Утомляло страшно. Юность Алоиса игнорировало дикий страх родителей, не уменьшившийся с того момента, как их единственного сына вытащили из тюрьмы Истинные Люди; наоборот, его как будто бы стало больше. В арест могло казаться, что всё это ошибка, что Алоис не такой и никак не связан с террористами — теперь же никаких тайн не оставалось. И то, что теперь Истинные Люди принимались народом и обрели какой-то вес в обществе, став спасителями в непростой период Денбишира, волнений не уменьшало: чета Бриггсов не ценила Истинных Людей. Не любила и фей, но Истинные Люди — это что-то другое, не менее ужасающее, не связанное с реальными проблемами людей и ведущее к погибели. А Алоис… он просто маленький. Он ничего в этом не понимает. Алоис, конечно, так не считал. И никто из сотоварищей так не считал. В шестнадцать лет кто-то уже трудился батраком, кто-то — работал подмастерьем в мастерской … Алоис на их фоне — белая ворона, у него была возможность получить образование, однако никто не относился к него презрительно или снисходительно — он был такой же, как все остальные. Работал ничуть не меньше, просто листовки распространял среди студентов, а не рабочих. Получалось очень здорово. И, если бы не эти девочки… Впрочем, Раджани хвалил его. Оказывается, девочки очень помогли им — хотя одна из них, как оказалось, самозванка, притворявшаяся принцессой. Однако это мало кого смутило: несмотря на ложь, она была славным ребёнком, и помощь ей оказала большую услугу для Истинных Людей. Алоис казнился, что все события прошли мимо него, но — бывает; что в этом плохого? В конце концов, он пережил тюрьму, а это создавало ему авторитет. Правда, больше бы он такие фокусы повторять бы не хотел… Когда Раджани добился места в правительстве, это раскололо Истинных Людей. Некоторые (да многие) решили, что он продался королеве-подменышу, и теперь борется за статус, как многие другие до него. Некоторые растерялись: они не были готовы к регулярной работе не как скрывающиеся повстанцы, и вряд ли бы смогли приспособиться даже если бы Истинные Люди выиграли. Алоис понимал обе позиции, но не придерживался ни одной из них. Почему он вообще был так предан Раджани? Толком нельзя сказать. Он из совсем другого круга, учитель, типограф-техник, настоящий человек прошлого, который понимал и в лингвистике, и в технике, и в политике, и в литературе; Алоис не был таким, хотя получал достойное домашнее образование, а позже учился в Университете. Он и познакомился с ним через собрания, когда пришёл по листовке в какое-то крошечное помещение, куда набилась толпа народа. Раджани не напоминал лидера культа или самодовольного политикана; он говорил просто, понятно, не возвышаясь над толпой и не пытаясь её, глупую, образовывать. Просто объяснял вещи, которые должны быть каждому очевидны — но ничего страшного, если нет. До них сложно доходить. Они не всплывают в общей суматохе дней, а после, когда приходят, о них страшно думать. И сейчас… Раджани тоже был растерян. Он пошёл с вопросами к Раджани, который даже сейчас отказывался пользоваться выпавшими привилегиями. И ответ оказался таким, какой Алоис втайне надеялся услышать: — Ну, понимаешь, Уилки вообще-то прав. Это и в самом деле предательство идеалов, что уж скрывать. Ранний я вряд ли бы согласился на что-то подобное: подумал — ну, Раджани, друг, ну ты и сбрендил. Но я хочу, чтобы ты знал, почему так произошло. Нам нужна поддержка общества. Нам нужно перестать прятаться и показать, кто мы есть. Нас немного, Алоис, и мы не сможем вечно бороться: нас просто пересажают. Меня были готовы посадить! Героично, но бесполезно: люди всё ещё привязаны к феям. Они будут сочувствовать нам, мы правда многим им помогли, но мы не можем образовывать их, постоянно прячась. Тем более сейчас уже негде, спасибо проклятой крысе… Оактон-то теперь закрыт, всё. — Алоис, — продолжал он, — я согласился на предложение принцессы потому что я хочу, чтобы вводить борьбу на уровне правительства. Наша поддержка среди людей не бесспорна; нас немало, но глобально никто не будет жертвовать за нас своим удобством, своим благополучием… жизнью, наконец. После событий на площади люди любят принцессу, она уничтожила Совет и обуздала дракона. И это вызвало восторг — понятно, почему. Она, в общем, молодец. Но они должны видеть альтернативу, понимаешь? Присутствие в правительстве делает нас лояльными принцессе… в какой-то степени. Но это даёт возможность озвучивать слова тех, кем принцесса реально правит — и кого, положа руку на сердце, слушать не будет. Так будет проще её опрокинуть. Хотя опасность есть, и большая, большая опасность. Уилки прав, революция не делается в белых перчатках, она всегда должна быть радикальной. Но сейчас мы просто этим не выиграем. А я хочу, чтобы мы выиграли, больше всего на свете хочу. — И я тоже, — сказал Алоис. Именно Алоис помог остальным (Милдред, Уотсу, многим другим) поддержать Раджани. Никто из них не согласился в строгом смысле на работу: они продолжали делать то, что делали — раздавать еду, печатать листовки (просто риторика сменилась, стала чуть помягче), вводить в свои выступления мысль, что монархия — не лучшая форма правления… Людей правда стало больше, однако Алоиса не покидала мерзкая мысль, что, возможно, эти люди понимают в том, что они делают, значительно меньше, чем все предыдущие. Но — ему казалось, что Раджани прав. И… это немного успокоило родителей. Хотя если они прекратят возиться с ним, как с малышом, оправляя на аудиенцию с королевой, было бы намного лучше. *** Неожиданно Тилли отказалась от экипажа, хотя Кейтилин видела, как сильно ей понравилось ездить «как королева» (почти наверняка она думала именно так). — Давай просто пойдём, а? — предложила тихим голосом Тилли. — Подышать охота. Кейтилин не была против — хотя, конечно, нести такую прорву пакетов уму непостижимо. И тяжело очень! Но что поделаешь. Земля заледенела, и Кейтилин благодарила всё, что можно, за то, что у них на улице хотя бы есть брусчатка, хотя и редкая (в сравнении с Денбиширом); в иных местах в лучшем случае клали доски, а в Миддл-Крике вообще месили высокую, противную грязь, копившуюся столетиями. Правда, наступил гололёд, но ничего страшного: снег мягко его укрывал. Выглядело всё по-сказочному, как на открытках. Спустившаяся рано темнота подсвечивалась рыжими огнями из окон домов, а тишину прерывал смех. Только вот Тилли, кажется, было совсем несмешно. — Получилось всё не так, как я хотела, да? — вымученно хихикнула Кейтилин. Всё же надо было хоть как-то начать разговор. — Да ну, — неопределённо пожала плечами Тилли. — Ты делала что могла. Я ж видела. Тут хорошо не будет. — Ну, мы книжку читали, было хорошо… — Угу. Слушай, не притворяйся. Я вижу, что ты совсем загрустила, и мне тоже невесело. Давай просто я домой пойду… — Тилли, — вдруг пришла в голову Кейтилин ужасная мысль. — Ты же будешь ходить ко мне в гости? Тилли неловко пожала плечами, не глядя на подругу. — Зачем? Кейтилин посмотрела на Тилли. Наверное, в её глазах была оторопь и ужас: изнутри так и не поймёшь, только если посмотреть со стороны. Но Тилли не смотрела на неё, взгляд её единственного глаза был обращён на землю. — Послушай, — её голос всё ещё был нетипично тихий, — у тебя есть друзья. Ну пошлялись мы по лесу, и что? Да, многое случилось, конечно, но всё, конец. У тебя своя жизнь, у меня своя. — Не смей так говорить! — Голос Кейтилин дрожал. — Я никогда, никогда, НИКОГДА не перестану с тобой дружить! Тилли подняла взгляд на Кейтилин. Увы, в темноте толком и не разглядишь, но, кажется, глаз блестел от набегающих слёз. — Да нужна я тебе как козе третья нога, — заговорила она, и Кейтилин даже не стала поправлять её глупую оговорку. — Ну что я буду делать? Читать не умею, петь не умею, играть не умею. — Ты так здорово играла! — Да я про пьянину вот эту. Но твоим дружкам же та игра неинтересна. Ну видела я, как они сидят, и просто отказываться не хотят. Потому что ты их подруга. — Неправда… — Правда. — Мне наплевать! — вот тут Кейтилин уже перешла почти что на крик. — Послушай, Тилли, мне наплевать, что думают остальные! Честно! Они не спасали меня, они не пережили… Тилли! Я ходила за тобой к Паучьему Королю — и пошла бы ещё! И не раз! Тилли, — голос стал мягче, хотя и более плаксивым. Ох, как стыдно… — Я люблю их, всех люблю, но они совсем не то, что ты. Такое не забывается, никогда не забывается. И я не хочу это забывать, понимаешь, милая? Никогда не хочу! Ни за что! Всё это время они продолжали идти, хотя, конечно, лучше всего было бы остановиться и продышаться. Тилли как будто бы хотела убежать от дома Кейтилин, так далеко, куда могли бы занести её крепкие, натруженные ноги. Но хотя бы она её не перебивала. Она слушала. Может быть, даже что-то понимала. Тилли молчала, не перебивала; кто знает, о чём она думала? Может быть, твёрдо уверилась в своей правде, и просто не хотела мешать. Может быть, слова Кейтилин занесли что-то в её душу, и она… Внезапно Тилли всхлипнула, кинулась на Кейтилин и разрыдалась, так громко, что, скорее всего, кто-то уже посмотрел на них из окна. Ну и плевать! Какая разница, правда? — Прости меня — Тилли скорее хлюпала губами, чем разговаривала, но расслышать слова было можно. — Прости… Я… Я не знала, как себя вести… — Ничего… — Я тебе не нужна… — Нужна! Нужна! Нужна! — Я… я… я неблагородная… — Плевать! — Я думала, я всё испорчу… ну и начала, потому что — а какая разница… всё равно… — Ты ничего не испортила… Они стояли вместе, обнявшись (Кейтилин ещё несильно стукала Тилли сумочкой по спине), и рыдали в голос, перебивая друг друга и пытаясь переубедить — хотя обе уже знали правду для себя, и эта правда чудесным образом совпадала с другой. Наверное, их разговор слышали, но никто не мог понять, о чём они говорят; может быть, подслушивал — ну и пусть, они громкие и теперь уже известные. Какая разница? Пусть всё будет так, как складывается. Они наконец оторвались друг от друга, продолжая всхлипывать и прерывисто дышать. Мокрые щёки кусал мороз. Пошёл приятный, крупный, мягкий снег из слипшихся в одно чудовище снежинок — бывает такой снегопад. Девочки всё ещё стеснялись смотреть друг на друга и тяжело сопели. — Я не буду звать тебя в гости с ними… если не хочешь… — Не хочу. Мы не подружимся, понимаешь. — Ну и ладно. — Ну вот и всё. — Так приходи. — А не странно будет? — Да что тут странного? — Ну, как-то… неприлично… — Нет таких приличий. И я к тебе ходить буду. — Ой, мне вечера устраивать будет надо, да? — Зачем? Необязательно. — Ну, как же… Господа, знакомиться со всеми… — К тебе и так будут ходить гости, и звать тебя. — Ой, нет, не хочу… — И не ходи. Ты маленькая, пусть сестра ходит. — А что если другие твои олухи пригласят? — Тилли, ты свободна. Делай что хочешь. — Да нельзя же… — Ты же богатая, кто с тобой поспорит? — И правда… Ой, а если денег будут просить? — Ходи в школу. Там научат, как правильно с деньгами вести. — Чё, и этому учат? — Да! Это финансовая грамотность. Я пока ещё её не знаю, у меня нет своего счёта… — Так ты чужие деньги тратишь?! — Папины… — А сама благородной кажешься! — У меня потом будет, перейдёт по наследству. — А работать не будешь? — Буду… когда-нибудь. Это необязательно, но я хотела бы. — А я не хочу. Так богатой буду. — А чем же ты будешь заниматься? — Так животных заведу. Там знаешь сколько работы! — Это будет хорошо. — Правда? — Конечно. Они помолчали. — Я тебя в гости звать буду. — Спасибо, Тилли. Я обязательно приду. — Но если с твоими друзьями пересекусь… Ну просто — не надо ради меня их пропускать. Ты ж столько с ними общалась, я же поздно появилась. — Я придумаю что-нибудь. — Не надо… — Хочешь в театр? Зоопарк? Музей? — Хочу, конечно! — Только мы с тобой туда отправимся. Ну и семьи наши. — Ой, а давай! Когда? — Давай передохнём, потом решим. — А этот-то на тебя запал. — Кто? — Ну, этот. Ну, высокий, у тебя в гостях был. — …Тимоти? — Ну этот, да. Чё я его, запоминать, что ли, буду? — Тилли!!! — Чего Тилли? — Ну это же неправда! — В смысле, неправда? Да он пялится постоянно! Такое пропустишь! — Ну нет, ну неправда! Он просто вежливый! — Пялится-пялится! Чё, правда не видишь? — Ты всё придумываешь! — Спорим? На щелбан. — Не буду я с тобой спорить! — Чё, проиграть боишься? — Ну нет!.. Они стояли ещё долго, не разжимаясь и продолжая друг друга поддевать и хихикать. Холод проник сквозь манто и накидку, хотя сами девочки не чувствовали себя озябшими. Окна затухали, снег усилился. Что хорошо, совсем не было ветра, иначе Тилли и Кейтилин совсем бы не смогли разговаривать, и им бы пришлось дойти до дома, чтобы спрятаться и продолжить беседу. Или, чего хуже, прервать её на полуслове и разойтись. А этого не хотелось. Совсем не хотелось. — Тилли, — Кейтилин наконец разжала объятия и протянула сумочку. — Я тебе хотела подарить… Только не при всех. Было бы неправильно… и очень стыдно. Тилли застыла на месте, её глаз расширился. С зачарованной, дурацкой улыбкой она схватила её, с трудом вытащила перевязанную коробку. Кейтилин помогла распутать красные ленты, опоясывающие её: действия Тилли были слишком поспешны, и пальцы путались в ткани. Верх коробки отлетел вбок («Тилли, не будь свинюшкой!!!»), на землю полетела приятно пахнувшая бумага, заполнявшая внутренности коробки («Тилли!!!»)… И Тилли застыла, держа в руках слона, который в темноте совсем не выглядел серым. Зато блёстки на его попонке переливались под снежным светом. — Это что ещё такое? — Это слон. Зверь из далёких-далёких земель, где жарко и растут пальмы… — Выдуманный, что ль? — Нет, ты чего! Настоящий! — Да ты эту штуку-то в глаза видела? — Нет… но в других зоопарках он есть. — Да ну? В Денбишире? — Там точно. Тилли медленно, с непонятным выражением на лице рассматривала слона, как будто не понимала, что чувствовать при виде такого зверя. Она совсем не выглядела расстроенной, но, видимо, странный облик дивного зверя так шокировал её, что она не могла оценить ни мягкость его бочков, ни красоты вышивки. Или всё же могла? Ох, залезть бы ей сейчас в голову! — Мягкий, — тихо сказала она и прижалась щекой к боку. — Мягкий… — Он только погрязнее в реальности. Здесь он немного другой… — Грязный? Да ну тебя. — Вот сейчас Тилли чуточку разочаровалась. Чуточку. — Так намного лучше. Неожиданно её передёрнуло, и Тилли посмотрела на Кейтилин вновь с растерянностью и испугом, сильно отличавшимся от того, какой Кейтилин видела у неё прежде. — Это ж ты сколько деньжищ отвалила? — севшим голосом спросила она. — Я ж не расплачусь никогда… — Да не надо! — Кейтилин страшно рассердилась и не желала это скрывать. — Это подарок! За подарки не платят! — Ага, не платят! — Не платят! Я просто тебе подарила! Тилли, тебе не нравится? — Что ты! — у Тилли перехватило голос. — Что ты! Он… И она снова всхлипнула, и рукой, в которой держала толстенького мягкого слона, вытерла глаза (даже тот, что был выколот). Затем снова дёрнулась от страха. — Ой, — перепуганным тоном спросила она, — я его испачкала, да? — Нет, ты его даже не коснулась. Впрочем, — Кейтилин наклонилась к земле, чтобы поднять ленты и коробку, — надо его обратно положить. — Да оно на земле было, зачем! Так понесу! — Не уронишь? — Да ты что, никогда в жизни! — Но мусор всё равно надо убрать. Ты же не свинюшка, Тилли! — Ой, утром сами всё уберут. — Тилли! Так нельзя! Впрочем, мусор всё равно собрала сама Кейтилин; Тилли же рассматривала слона, и к ней вернулась та зачарованная улыбка, с которой она распаковывала подарок. В другое время Кейтилин бы страшно обиделась, но сейчас она чувствовала, как счастлива Тилли, и немного гордилась собой. Она всё-таки выбрала хороший подарок. Хотя не была бы Тилли счастлива любому подарку с её стороны?.. А, что об этом думать! Разве есть хоть какая-то разница? Главное, она счастлива. И пусть теперь слоник везёт её на своей спине в счастливую страну, солнечную и яркую, где никто никогда не страдает, и где нет даже пиратов… Кейтилин подхватила Тилли под руку. Та не сопротивлялась, только крепко обхватила улыбавшегося лично ей, своей новой хозяйке, слона, и прижалась к подруге. Под мягким снегом, уже чувствуя лёгкий холод, девочки направились домой.