Драбблы по Kenshi

      Трупы на выжженной земле давно уже стали частью местного ландшафта, как и местная каменистая земля, как сухая погода, разрушенные дома. Словно плоды с деревьев, мародеры собирали амуницию с тел: то с паладинов, то с самураев. И ставшими уже легкодоступными голые тела разгрызала местная фауна. На место бойни приходили свежие воины. И по новой.       Война легко, словно своя, вписалась в здешнюю экосистему. Злорадная природа ликовала — последние несколько тысяч лет она стонала от не заживающих ран и любую каплю крови она принимала с жадностью человека, умирающего от жажды.       Ловко расстёгивая ремешки, мародёр снимал доспехи с самурая. Мертвец, как и сотни до него, особо не возражал, лишь глазел мутным взглядом в свою пустоту.       А потом доспех развалился прямо на руках — скорее даже, раскололся надвое, по ровной линии.       «Что за черт?»       То была явно не ошибка производства: грудь мёртвого самурая так же рассекала глубокая ровная линия — следовал вывод, что кто-то рассек человека в доспехах вместе с его доспехом.       Крест паладинов не рассекал — сминал металл под своим тупым, если, вообще, можно так выразиться, лезвием.       Значит, удар нанесли… мечом?       Здесь шла война. Между паладинами и самураями. Самураи махали своими катанами, стараясь отсечь незащищенные доспехами руки паладинов, и злорадствовали, когда у них это получалось: теперь уж они не могли даже заменить потерянные конечности протезами.       Паладины же обрушивали всю силу и тяжесть своих крестов на самураев, чьи доспехи, хоть и покрывали тело почти полностью, но из-за жадности дворян не были достаточно прочными и защищали, как консервные банки — шпроты.       Таким образом этот безымянный самурай не мог умереть от руки паладина, разве что от руки другого самурая, однако он никогда не слышал о воине Союзных городов, который мог бы проделать такое.       Стало быть, этого человека убил не самурай и не паладин.       Мародёр огляделся. Он изучал каждое тело в поисках чего-нибудь необычного и увидел, что все павшие — и паладины, и самураи — погибли от ровно рассеченных ран. Доспехи были рассечены так же ровно, как и раны. Словно тот, кто резал, не видел разницы между металлом и плотью, между костями и маслом. Как такое возможно? И зачем кому-то убивать тех, кто и так прекрасно справлялся с убийством друг друга?       Внутри засвербил страх, заворочался, словно ленточный червь: что если убийца до сих пор тут? Однако же на поле боя стояла чуть ли не в буквальном смысле мёртвая тишина, нарушаемая лишь жужжанием разжиревших мух. Здесь не было никого кроме него и мертвецов. Мародёр нервно протёр выступивший пот, размазывая грязь, снова на всякий случай огляделся: всё та же картина опостылевшей войны — багровая кровь, всыхавшая в оранжевый затоптанный песок, разорённые деревни меж красных холмов.       И вдруг взгляд на периферии зацепился за блеск: на холме около кривого дерева сиял меч, воткнутый в землю. Длинный белый нодати. Сердце непривычно заволновалось. Жженоземец никогда не был особо верующим человеком, да и вера и его деятельность — вещи не так чтобы совместимые, однако же сейчас, медленно приближаясь к клинку, он испытывал… благоговение?       То же чувство возникало в нём, когда он наблюдал редкие, прекрасные и порой слишком быстротечные явления: одинокий цветок вопреки всему проросший среди безжизненных камней, сверкнувшая молния над бушующей гладью океана, звонкий смех невинной девушки среди бурчания бродяг, убийц и воров. И…       …белоснежный клинок посреди смрада, крови и смерти.       Красота, что бы кто не говорил, исцеляла.       Солнечный блик зайцем пробежал по изогнотому лезвию, когда жженоземец кратко взмахнул мечом. Белый нодати без скола, без единого изъяна казался абсолютно новеньким, будто только-только появился на свет, из света прямо на его руках. И словно пылал первородным желанием действовать, танцевать, подавляя сознание своим совершенством. На стыке лезвия и гарды значилось клеймо — Крест. Клинок пел.       Он сжал в своей обсидианово-чёрной руке белую рукоять, но непостижимым для себя образом вдруг понял — он не стал владельцем меча. Прикосновение руки к рукояти — не акт обладания, но рукопожатие, заключение своеобразной сделки.       Прямо сейчас, в этой пустыне никто никому не становился ни хозяином, ни рабом. Прямо сейчас, в этой пустыне среди мёртвых свидетелей заключили сделку священный меч, прославленный меч и безвестный бандит, которого позднее нарекут Савантом — сдирателем кожи.