Драбблы по Kenshi

      Их отряду паладинов удалось одолеть отряд самураев, который значительно превосходил их числом. Удалось выйти из кольца, выйти победителем. Эта победа казалось бы в небольшой стычке позволила армии Святой Нации занять выгодную позицию в обороне, в грядущей череде сражений, в войне.       Ко всему прочему оказалось, что отрядом противника руководил именитый командир, который уже давно сидел в печенках командования и которого в суматохе битвы случайно (как ему казалось) убил он, обыкновенный ничем непримечательный часовой Святой Нации. Молодой боец, взявший на себя командование в отчаянной ситуации после гибели лидера отряда.       Часовой даже не понял, что убил кого-то знаменитого — это уже подтвердили другие часовые после всего случившегося. Он тогда был уверен, что они все полягут, не вернутся домой, настолько уверен, что все происходящее с ним сейчас после возвращения домой казалось сном. Ненастоящим.       Торжественные огни, зажжёные от святого пламени средь бела дня, жрецы в оранжевых одеяниях, благословляющие и воспевающие их отвагу, граждане Святой Нации, столпившиеся посреди главной площади и смотрящие на своих героев с благоговением, сам инквизитор Валтэна, толкающий пафосную речь. На их начищенные доспехи повесили ордена.       Торжество радости, патриотизма и голубизны чистого неба разрезали кровавые воспоминания бойни, отчаянные выкрики, должные отпугнуть не врагов, а собственный страх смерти, хруст сминаемой под доспехами плоти, земля, щедро поливаемая кровью и внутренностями, свинцовое небо, дождь, грязь и воины, барахтающиеся в ней, словно свиньи. И одно следствие другого. Противоположные и порожденные друг другом картины.       Свежеиспечённый герой не мог поверить. Ему казалось, что его жестоко обманывают.       Но ведь он выжил, не так ли? Чудом выжил. Что это, если не провидение Окрана?       Через три дня к порогу его дома объявился храмовничий служка и передал послание от храма: герой должен немедленно подойти.       Неужто сам Окран хочет говорить с ним?       Часовой повертел головой: он не смеет так думать, ведь эта мысль, порождённая гордыней и тщеславием. Какая бы новость, награда или, может быть даже, наказание его не ждали он примет их все со смирением гражданина Святой Нации.       Храм встретил его тишиной, тёплыми огнями, запахом старого дерева и благовоний. У входной двери лежали оружия прихожан, среди которых он заметил сверкающий крест инквизитора. — А, наш избранный герой! — тихо и радостно поприветствовал его щупленький жрец со сморщенным лицом. — Иди и помолись.       Большинство прихожан сидели на скамьях, но впереди часовой увидел крупную фигуру Валтэны, сидящего на коленях почти перед самым алтарем. Он подобострастно шептал слова молитвы и низко склонялся, утыкаясь носом в пол. Его шлем лежал на скамье. Больше никто так же не молился.       Молодому паладину не хотелось думать, что то, что делал инквизитор, как-то нелепо, но всё же он был смущен. Часовой старался думать о том, что Валтэна избран лордом Фениксом, который, в свою очередь, избран самим Окраном. Потому инквизитор являлся приближенным самого Бога и иначе молиться просто не имел права. Это не нелепо — это должно. Молодой солдат усилием воли отодвинул свое смущение. Ему стало стыдно за все свои дурацкие мысли о Валтэне.       После службы Валтэна подсел к нему, и к ним подошел все тот же щупленький старец. — О чем вы хотели поговорить, отец? — первым начал приглашенный. — Твой подвиг сложно переоценить, — ответил за отца Валтэна, — хотя ты, верно, и не понимаешь этого, да? — снисходительно спросил он.       Старец сложил руки в молитве: — Вас спасло вмешательство самого Окрана, не иначе, — сказал монах, прикрыв глаза. Потом быстро прочел какую-то молитву про себя, шепча одними губами, видать, благодарил Окрана. Он открыл глаза и продолжил: — Твоими действиями руководил Окран, потому мы решили наградить тебя по достоинству. — А не какой-то символичной железякой, — дополнил Валтэна. — Хотя награда это или наказание — ещё неизвестно.       Большое резко очерченное лицо Валтэны тут же тронула мимика презрения, будто бы он вспомнил что-то ужасно неприятное. Часовой оказался в замешательстве: как, вообще, может быть наградой что-то, что вызывает у инквизитора такие чувства.       Огни в жарницах качнулись. Отполированное дерево отвечало огню бликами. Через маленькие оконца храма заглядывали лучи ожесточившегося солнца, рисуя маленькие яркие прямоугольники на полу. Позади шептались прихожане, их нестройный сонм молитв тихо и мягко обволакивал пространство. Дымок благовоний собирался под потолком. — Девочка, выходи, — мягко позвал голосом чуть громким, чем их разговор, кого-то старец.       Из-за ширмы, склонив голову, появилась девушка. Она, не поднимая головы, подошла к старцу. Подол её скромного платья шелестел при её маленьких частых шагах. Темные, длинные и блестящие волосы были собраны в низких хвост. Молодой боец встал, Валтэна тоже. — Здравствуйте, — кротко прошелестела она почти в тон подола своего платья. — Вот она, твоя награда, — в миг посуровев, процедил инквизитор. — Но лично я бы назвал это наказанием — жрецы настояли.       Получатель почетной награды не знал, что и думать. — Полагаю, свадьбу сыграем завтра же? — радостно осведомился жрец у молодого человека. — Я… сва… — он пытался думать или хотя бы что-то ответить, но неотрывно, даже неприлично, продолжал пялиться на свою, по всей видимости, новоявленную невесту. Пытался заглянуть ей в глаза, но видел лишь скромно опущенные длинные ресницы.       Красива.       «Какая бы новость, награда или, может быть даже, наказание его не ждали он примет их все со смирением гражданина Святой Нации» — вспомнил он свои же мысли. — Да… да, — сумел-таки собраться он и тут же почувствовал, как капля пота стекает по виску.       Это великая награда, думал про себя он, женщин в Святой нации немного: все или бежали, или их казнили за связь с Нарко, а женщин, не осквернённых тлетворным влиянием демоницы, оставалось и того меньше. Потому девушек, которых растили при храме, следовательно, не связанных с Нарко, отдавали в жёны в первую очередь командующим, героям и тем, кто действительно это заслужил. К тому же его отказ жрецы, скорее всего, приняли бы за оскорбление.

***

      Дверь за ними захлопнулась. На дворе стоял вечер. Свадьбу они сыграли максимально по-военному, его невесту облачили в храмовничьи оранжевые одеяния, и за всё время короткой церемонии она так и не взглянула на своего жениха. Часовой накануне с утра даже представить не мог, что домой он сегодня вернётся не один. Да ещё и женатым.       За всю свою жизнь он не чувствовал себя так же неловко, как сегодня. Непреодолимо захотелось вернуться на поле боя — там хотя бы знаешь, что делать. — Ты голодна? — спросил он чтобы хоть как-то развеять тишину. Он взглянул на неё: Окран, какие же женщины маленькие и хрупкие! Она едва доходила до его плеча, смотрела снизу вверх, как ребёнок. Женщин он видел не очень часто, а вблизи почти никогда. Слишком привык к виду здоровых крепких мужчин.       Её пухлые нежные губы сжались, кажется, новоиспечённая жена хотела что-то сказать, но так и не произнесла и слова. И как он должен её понимать? Как, вообще, общаться с женщинами? С жёнами? — Тогда я, наверное, что-нибудь приготовлю, потому что лично я голоден.       Часовой прошёл на кухню, жена по пятам шла за ним — от этого, кстати говоря, он тоже чувствовал себя неловко.       Кухня была безукоризненно чистой, но простоватой и небольшой, не слишком укомплектованной. Под маленьким окошком покоилась почти не ржавая раковина с тоненькими железными ножками, у смежной стены — буфет с истёртой некогда зелёной краской, у третьей стены — добротная плита, над которой висела улыбающаяся связка всяких сушеных трав и перцев. Все было максимально лаконично и просто.       Он вынул сковородку и кастрюлю из нижних полок небольшого буфета, зачерпнул чашей рис из мешка, а из погреба с морозильным устройством достал мясо. Приступил к готовке. Жена села на один из высоких стульев и внимательно за всем наблюдала. Он поймал себя на мысли, что в этот раз старается быть особенно аккуратным. — Ты сам ведёшь хозяйство? — наконец подала она голос. Часовой невольно повёл ухом: каждый звук её голоса, словно брошенный в воду камень, оседал, не оставляя следов. — Ну да, кто же ещё? — А слуги? — У меня их нет. Прости, за такого простого парня тебя выдали замуж.       Он побоялся посмотреть на неё, а когда поднял взгляд, увидел, что она мягко улыбается, а глаза блестят, будто вот-вот заплачет. Она смотрела без уничижения, но и без высокомерия. Без страха, но и без вызова. Новоиспечённый муж успел подумать, что у его жены удивительно грустные и тёплые глаза. — Я рада, что это ты.       Только и сказала она.