Иди и смотри

В пространстве раздвинутых ног не тесно. Движения ритмичные, поступательные, даже неспешные — их можно было назвать маетными, с оттяжкой. Его лицо неясное, словно нарисовано углём и растёрто по полотну тьмы, что за ним. Генма рассматривает картину без эрекции в брюках и заполошно бьющегося сердца. Каждый день — дерьмо, но этот побил рекорды. Навалило целую кучу, хоть бери и разгребай. — Сожми сильнее, блядь, ну же, — заложенное рычание в связках прорезается отчётливее. Теснота становится явной, потому что Югао всхлипывает, повиснув на крепких руках напарника. Её ломает каток оргазма, его — придавливает облегчение вместе с вязкой спермой во влагалище. Всё чинно-благородно, не считая случайного свидетеля. Он уходит раньше, чем те включают свой пресловутый профессионализм. Это Хаяте. Это он ебал Югао в переулке-закоулке, спустив штаны лишь на половину. Трогательное воссоединение спустя столько месяцев. Наверное, и свадьба скоро будет. И посвящение в АНБУ. Феерический кувырок назад сопровождался пустотой внутри. Генма чувствовал, что начал увязать, как муха в сладком сиропе. Пролог был на десятку. Эпилог подкачал; до него Какаши просто не успел дойти. — Я видел, — Генма стоял окончательно пришибленный в мёртвом углу не подсвеченного коридора. — Могу только посочувствовать, — сказал Хатаке с откровенной грустью. Кажется, Генма стал таким же, как все, то есть со своей несчастной историей любви. Вот здесь его поддержали. Пожали плечо, не зная, какую силу прикладывать. Помолчали. — Лживая бесполезная тварь. Он так и начал нести. Раскрыл свою варежку и полилась пурга — Генма хотел и молол, и его не останавливали, не говорили, мол, прийди в себя. Потому, что не принято было. Негласный закон — повязан с кем-то, значит, с ним ложись. Если оплошал, то все знали, что и под других подставишься. Позволишь пристроиться сзади, а кому-то спереди дашь, если рожа понравилась. Не назовут шлюхой, но будут так думать. Нет отношений — нет боли. Никакого головняка, гуляй, как ветер в поле. Пей, трахайся, мечтай — и всё, порядок. В резиденцию Генма не пошёл. На кого смотреть? С кем говорить? На палачей Четвёртого? С тенью Смерти? На тех, кто не гнушается чужие жизни рушить? Из людей зверей лепить? Он сыт по горло этим враньём. «Иди отсюда, и подальше. Не оглядывайся, не сворачивай». «Забудь про Коноху. Про коллег и друзей. … Про тех, кто был в графе «почти вместе, но не пара». … И вдохни полной грудью. Жизнь идёт». — Генма, подожди! Силуэт Хаяте возник из ниоткуда. Запыхавшийся и взмыленный, с дикими глазами, зрачки которых выливались чернилами каракатиц. — Влюбляться не в тех — настоящая непруха, — спокойно говорит Генма. У него подвижный ум и отличное зрение. Нет надобности в повторении. Он складывает два и два, выходит число, как чёткое арифметическое. Там сложно перепутать или добавить от себя. — Я был вынужден, — чужим незнакомым голосом произносит Хаяте. И Генма осознаёт ещё одну вещь, что всё — крадётся финал. Вернулся Гекко, который чей-то, но не его. — Конечно, — интонация не меняется. Спокойствие не проходит, а остаётся, гладит руки, чтобы не встрепенулись и не въехали в бледное лицо напротив. Гекко выглядит немного помято, даже скорее, несчастно, потому что не знает, с чего начать. Он ведь был, а не казался верным. Показывал, какая в нём таится преданность. Доверие. Любовь. — Некоторые вещи не зависят от меня, — говорит Гекко и в его голосе слышатся подавляемые всхлипы. «Сейчас начнётся кашель», — думает Генма. Пускай. Теперь всё равно. Кашель вырывается долгим натужным лаем. Гекко складывается пополам, прикрывает ладонью рот. Крови нет, но мерещится нечто такое, говорящее о приближающейся смерти. — Она, получается, на тебя сама залезла? — спрашивает Генма, когда тот переживает приступ. Знает, что нет, не сама, ей помогли. АНБУ не теряют голову в закоулке, отдаваясь как в последний раз. Они не обхватывают борцовыми ножницами чужие бёдра, если это не в квартире под покровом ночи. Их дисциплина против животных тенденций, и стальная выдержка против похоти. Неравный бой, обречённый когда-то на провал. — Ты должен мне поверить, — Гекко превращался в мальчишку. В босоногого мальчишку, у которого рушился дом на песке. — Я сделал то, что от меня требовали. — Да будет так, — ответил Генма, и вонзил сенбон под чужое левое ребро. Шелест пепла под ногами. Запах сожжённых крыльев тысячи бабочек. Они кружили над блекло горящей лампочкой, сжигая себя до остатка. И всё возвращалось к тому, с чего они начинали: рождение — невероятная способность, смерть — бесценный опыт, а жизнь — нечто, именуемое удивительной возможностью. «Вот и всё, Ширануи. … Ты разорвал порочный круг. … Ты внёс свою лепту в привычный уклад». — Этого хотел, да? Тебе без него никак теперь! — над ним возвышался бешеный Райдо. Крутил кунаем в его груди, проворачивая из стороны в сторону. Вытащить не получалось: хлюпала кровь, стекая на пол. До слуха доносился дождь. Стук чёток. Хруст костей. Звон металла. Холод настигал всё тело, немели пальцы. Иссушенная глотка не роняла звуков. Генма шевельнул языком. Сказать, сейчас. Потом не получится. — Закопай меня в диком месте. Чтоб не в Конохе, не с Гекко рядом. С ним не надо… От такой любви слишком больно. Райдо что-то сказал. Генма не расслышал. Лопнула блестящим стеклом старая лампочка, превращая всё в тень. Горели мотыльки, и пахло мокрым мхом, под молочной вуалью тумана. Генма сделал вдох. И тогда Райдо повторил: — Ширануи, смотри! «Да, иди и смотри... ...На надгробную плиту в золе грядущего рассвета».