Иди и смотри

Третий Генма тёр ладони с остервенением — кровь с рук смывалась неохотно. Она была повсюду: на лице, на одежде, на обуви. Райдо вымазался в багровом с головы до ног. «Тихо и бесшумно, как же». «Настоящие мясники, можешь собой гордиться». Злость лизала пальцы. Они то сжимались, до разжимались. — Какого чёрта ты там скотобойню устроил? Намиаши не ответил. Его контузило от вражеской печати: попал в радиус поражения и пролетел метра три, пробив каменный валун. Хотелось тишины, сна и горячей ванны. — Нельзя было медлить, — обронил Райдо, казалось, спустя вечность. Генма медленно обернулся. — У тебя окончательно фляга свистеть начала? — Ты не понимаешь. «Куда там мне. …Главное, что ты всё сечёшь». Райдо болезненно поморщился. Вытер запёкшуюся кровь со лба, помассировал виски. Посмотрел отнюдь не рассеянным взглядом. И вскочил так, словно ему не было плохо. — Не смей меня поучать. Если бы я водил жалом, как и ты, то мы бы ласты склеили, — крикнул он в бешенстве. — Этого ты хотел? Сушить вёсла? — Кретин. Генма выплюнул сенбон, схватил Намиаши за грудки и жёстко встряхнул. — Тебе ненависть глаза застилает. На туманниках злость свою выместил, когда она мне предназначалась. Мне! — Руками своими лезешь постоянно, — Райдо коротко хохотнул. — В глаза смотришь. Что ты там видишь? «Ничего», — хотел ответить Генма. Промолчал. Тогда вместо него продолжил Райдо: — Я тебе скажу, что, — он вывернулся из чужой хватки, отошёл к стене. — Меня сопливого ты видишь. Может ещё пожалеть хочешь? Утешить? — Не прикоснусь к тебе даже в перчатках. Намиаши как-то в момент ослаб. Согнулся, обнял себя руками в защитном жесте. — Какое же ты животное, — просипел он. — Я за тебя жизнь готов отдать. Генма почувствовал, как волна ярости сносит с ног его разум. Его самого. — Да кому нужна твоя жизнь?!. — прорычал он, подлетая к Райдо. Схватил за волосы, чуть ли не вырывая их с корнем. Заглянул в бледное лицо, на котором застыли отпечатком злые слёзы. — Сволочь, ты ведь доброты не понимаешь. «Он как раз таки всё усёк. Это один ты снова отстаёшь. …Чтобы сжечь все мосты». «Я больше не вернусь. Пора бы это уже запомнить». Райдо оскалился. И ударил первым. — Харю отутюжили тебе знатно, — прокомментировал Какаши как бы между прочим. Генма только зашёл в ворота, а его уже встречают как родного. — На миссии скучать не приходилось. Хатаке понимающе кивнул. «В самой жизни так же не приходится. С такими-то кадрами в округе». — Видимо, у Райдо тоже трудности возникли, — продолжал Какаши будничным тоном. «Сукин сын, всё подмечает». Генма остановился и Хатаке замедлил шаг. — Я слишком наблюдательный? — Даже чересчур. — Уверен, что у остальных с дедукцией не настолько хорошо. На следующем перекрёстке они не прощаясь разошлись в разные стороны. Тяжёлый рюкзак оттягивал лямки — плечи ныли больше, чем ушибленная спина. Монотонно гудела голова. «Яду бы мне, да побыстрее». «Успеется». — Надо же, ещё живой, — безэмоционально заметила Куренай. Рядом с ней неспешно шёл Асума. Они хороводились уже несколько месяцев, и коллеги по цеху всё делали ставки, когда он её обрюхатит. Генма, впрочем, в этом балагане не участвовал. — Твоими молитвами. Куренай неприязненно поморщилась. — Гекко Хаяте искал тебя, — вклинился Асума, выруливая разговор в безопасное русло. — Давно? — Час назад. Ширануи кивнул. Махнул рукой и исчез. — Когда его похоронят, я приду первой бросить горсть земли, — проговорила Куренай так, словно ни к кому конкретно не обращалась. — Не сомневаюсь. Похороны — это грустный праздник, грех не посетить, — ответил Асума и взял её за руку. В квартире никого не было. Занавески мерно покачивались из-за гуляющего сквозняка. Пахло зелёным чаем, полиролью и стиральным порошком. «Он был здесь. …Он тебя ждал». Генма скинул пыльную обувь. Направился в спальню, на ходу раздеваясь. Грузно свалился набитый оружием рюкзак. Клацнули кнопки на жилете, стукнула пластина повязки о деревянную поверхность тумбочки. — С возвращением, — прозвучало у двери. Генма обернулся. Гекко стоял и смотрел: трепетно, тепло, взволнованно. — Я скучал, — сказал он, подходя ближе. — Знаю, — Ширануи провёл кончиком носа по чужой скуле. — Ведь я тоже. Гекко вздохнул с присвистом. «Твою мать, снова!» Кашель булькнул где-то в горле и застрял. — Я не понимаю, — Генма взял в ладони лицо, всмотрелся в него. — Это пройдёт? — Хотелось бы, — Гекко мягко улыбнулся. «Не пройдёт». Генма ощутил тиски отчаяния. «Он умрёт, и я вместе с ним». «Вряд ли. Тебе на это не хватит ни храбрости… …Ни любви». Осознание ударило так, что воздух выпнулся из лёгких. Перед глазами неумолимо чернело. «Я не трус». «Конечно. …Ты — никто». «У тебя ни черта не получается потому, что ты ничего для этого не делаешь». Райдо был прав. Он непозволительно долго щёлкает таблом. Таких жизнь не щадит. Анко пребывала в тяжёлой думе, а потому сидела на столе. — Думать вообще не моя прерогатива, — сказала она с чувством. — А от меня требуют невозможного! — Это чего же? — лениво поинтересовался Какаши. — Анализировать показатели участников. — Действительно не твой уровень. Анко хмыкнула в духе: «А я говорила!» Экзамен на чуунина приближался. Протоколы уже были выданы для ознакомления. Генма прошёлся по ним наискосок — смысл написанного ускользал, как песок сквозь пальцы. —…К тому же всучили мне второй этап — Лес Смерти. Ты прикинь? Сидеть мошкору кормить, — Анко наклонилась и её бюст чуть не вывалился из глубокого декольте. — Видимо, для месива твоя кандидатура подходила лучше всех. Какаши степенно перелистнул страничку своего порнорассказа. Над потолком кружила жирная муха. Генма наблюдал за ней от нечего делать. — Родной, — окликнула Митараши, задирая ноги: юбка резко стала подстреленной, оголяя ноги пуще прежнего. — А твой благоверный тоже экзаменовать будет? — Вроде того. Какаши оторвался от книги, глянул из-под неё. — В самом деле? Не повезло ребятам. «Им остаётся лишь посочувствовать». «Как и тебе». Что он здесь делает? Зачем пришёл? Генма не знал сам. «Ты прячешься? От него?» «Нет, мы просто разминулись». Ну да, ну да. Гекко ушёл домой ещё полчаса назад. «Тогда почему ты до сих пор не там?» «Потому, что…» — Вы слышали? — дверь распахнулась и в проёме показался Аоба. — Вроде не глухие, но что именно? — Анко перевернулась на живот, растягиваясь на весь стол. — Говорят, Намиаши просился у Хокаге стать экзаменатором третьего этапа. Аоба аккуратно поправил очки. И закончил: — Вместо Гекко Хаяте. Генма почувствовал, как последняя крупица самообладания выпала из переполненных весов. Анко испуганно ахнула. Второй Они сидели друг напротив друга. Смотрели и молчали, а за окном сгущались сумерки. — Хочешь, я ему ноги сломаю? — спросил Генма, когда тишина стала невыносимой. Гекко посмотрел на него странным долгим взглядом. — Например, он будет спускаться по лестнице и случайно упадёт, — пауза, в которую был совершён жадный глоток чего-то крепкого. — А потом я ему арматурой по коленям… — Ты пьян, — констатировал Гекко. — Да, — Генма поднялся из-за стола, обходя его. — А ты всё так же мой. — Разве с этим кто-то спорит? — решительное непонимание, досадно сводящее скулы. «Не просто спорит, но и действует, а ты как будто специально не замечаешь этого» — крепкая мысль в алкогольной дымке. Тошнило невыносимо, шатало — тоже. Ширануи упёрся рукой в стену, сохраняя равновесие. Гекко хотел было подскочить, но остался на месте. — Тех, кто будет вставлять палки в колёса, — Генма наклонился, нависая над Хаяте чёрной тенью. — Я буду в труху стирать. — Что ты несёшь, мерзавец? — Гекко был потрясён, чего не скрывал. Разбор полётов происходил цивильно: на кухне, за шторами и под ночь. Генму развезло от переживаний. Бутылка стремительно опустошалась. Гекко руку протянул к ней, а наткнулся на горячий лоб Ширануи. — Хаяте, — сказал Генма, обнимая чужие колени. — У меня есть только ты. — Ну что за дурачьё, — цепкие пальцы принялись перебирать волосы. — Заткнись уже, слышишь? И Генма, о, чудо, действительно слышит и затыкается. «Я размяк». «Теряешь сноровку из-за какой-то чепухи». Виски ломило невыносимо. Не покидало ощущение, что он съезжает с резьбы — настолько всё остро ощущалось. Генма терялся в лабиринте бесконечных мыслей и не видел оттуда выхода. Пока он не нашёлся сам. — Хватит равнять меня по кому-то, — сказал Гекко, на миг прекращая ласку. — Я верен тебе. И себе тоже. Ширануи словно ошпарило. «Ты ведь его по себе равняешь. Сидишь и думку гадаешь: как бы он ноги раздвинул перед Какаши, например, если бы тот решил приударить. … Или как он елозил на девчонке из АНБУ, на которой даже планировал жениться. Что? Ты ведь сделал бы это. Трахнул бы Райдо на стороне, ещё там, в Тумане. Ты мог. И можешь до сих пор». «Я не предатель!» — мысленно воскликнул Генма. Уткнулся лицом в колени, похолодев нутром. Ужаснулся тому, что сочилось из-под панциря старых убеждений. — Ты мне сейчас синяки наставишь, — беззлобно обронил Гекко, поднимая лицо за подбородок. Генма смотрел и видел. Не Гекко — Хаяте. Влажный блеск его глаз, тёплую улыбку, слабую печать бессонницы на бледном лице. Доверие. Нежность. — Я никогда… — начал Генма и не договорил. Они целовались мокро, сладко и тягуче. Голова стала внезапно пустой, лёгкой. Ни одной мысли, ничего. Только осознание, что здесь и сейчас… «Блядь, да!» Его развернули спиной, наклонили, и туго втиснулись между ягодицами. Собственный член подтекал мутной каплей, крепко прижимался к животу. Хаяте хрипло выдохнул, схватился ладонями за чужое горло, натянул на член до упора. Задвигался рьяно, размашисто; глубокими сильными толчками. Не сдерживаясь. Генма в его руках забился придушенной птицей. Хорошо-о-о. «Всегда бы так». Райдо не попадался на глаза неприлично долго. О нём ни слуху ни духу все, к кому Генма обращался. — Да на миссию ушёл, — сказал первый. — Видел его в баре, — дополнил второй. — Говорят, снюхался с кем-то и теперь отжигает в коморке, — поделился третий. — Получил от ворот поворот, и топит неудачу в стакане, — опроверг все сплетни Хатаке. «Значит, кандидатуру экзаменатора выдвигал сам Третий». Гекко Хаяте выдали третий этап — об этом было известно если не всей деревне, то её половине. «Разве Райдо не знал, что это изначально дохлый номер?» «Он знал. Но позволил себе надеяться». Генма устало потёр лоб. Следовало выяснить детали разговора. Испорченный телефон доносил, что: — Не можешь срать, не мучай жопу! — Анко хлопнула по столу и резво вскочила. — Возомнил себя самым умным, и вот к чему привёл этот гонор. — Держи себя в руках, — вклинился Ибики. Ситуация его никак не трогала: он не отпускал комментариев, лишь изредка обращаясь к быстро звереющей Митараши. — Не видишь? — она оглянулась, недобро сверкнув глазами. — Я себя уже в ногах держу. — Похвально, — Генма наблюдал за сценой без должного интереса. От жары постепенно накатывал морок. Далее слухи принимали иной окрас. — Это было слишком самонадеянно, — ворчливо заявила Куренай. Они дружно шагали в забегаловку у резиденции: было время обеда. — А по-моему весьма смело, — вступился Асума. Он докурил, отщёлкнул бычок, и достал новую сигарету. — Перестань дымить, — набросилась на него Юхи. — Ты всегда всё делаешь мне наперекор. — В смысле не падаю под каблук? Куренай возмущённо отвернулась и прибавила в скорости. — С бабами всегда трудно, — решил поддержать Генма. Не то чтобы ему было жаль Асуму, но чисто из мужской солидарности можно отсыпать соли. — Да не только с ними, — Сарутоби вальяжно прикурил. — Люди в целом существа сложные. Была доля правды в его словах. Некая истина, о которой многие забывают. Генма не стал развивать тему. Понятно было одно — Райдо упал в грязь лицом. И никто ему не подал руки. Зрелище было под стать состоянию — нестерпимым. Намиаши откровенно по простецки трахал паренька, подозрительно похожего на Изумо. У того подкашивались колени — это было видно даже с расстояния. Генма успел тысячу раз пожалеть, что пошёл этой дорогой. Это же надо было так попасть! — Райдо-сан… — проскулил Изумо, пытаясь соскочить с члена. — Прошу вас, не так быстро… — Рот закрой, — Намиаши не был любезным и, тем более, чутким. Впечатал Камизуки в стену, навалился и ладонью накрыл рот, как намордник повесил. «Не дай мне сойти с ума», — подумал Генма пространно, прирастая к месту. Не было сил шевельнуться. Развернуться и уйти. Промолчать. Забыть. А не идти и смотреть. И думать что-то вроде: «да, вот он — мой отбитый наглухо напарник». Внизу живота уже скручивалось желание, набухала плоть, яйца болезненно ныли. Возбуждение достигло той точки, когда само не рассосётся: хотелось отбросить все условности и хорошенько отдрочить. Изумо тихо взвыл, очевидно, доходя до пика, а следом за ним рыкнул Намиаши. Генма закатил глаза почти неосознанно — в штанах было омерзительно мокро. «Докатился, ёбанный ты ж по голове». Ноги держали плохо: он в муке прислонился к забору. Зажмурился, кулаки сжал до побелевших костяшек. Переживал очередное потрясение. Сам того не желая стал свидетелем чужой тайны. Странной, не его. «Всё повторяется. … Цикличность тебя скоро убьёт, Ширануи. И ты ничего не сможешь с этим сделать». В квартире пахло травами и кровью. Стояла духота. Генма швырнул ключи на пол и рухнул сам. Кое-как стянул пыльную обувь, расстегнул жилет. Вместо головы на плечах висел шарабан. Хотелось спать и ничего не чувствовать. Полудрёма кружила по кромке сознания, дотрагивалась и уходила прочь. Башка начинала трещать сильнее. Стук в окно сдул всю сонливость. Генма подобрался, встал так, чтобы свет уличного фонаря до него не доставал. Разглядел очертания согбенной фигуры. Белизну фарфоровой маски. «Дела неважные» — единственная вменяемая мысль. Ширануи открыл окно, впуская АНБУ внутрь. — Что-то срочное? — спросил сходу Генма. — Пожалуй, нет, — человек задёрнул штору и повернулся. Он был настроен миролюбиво. — Я зашёл к тебе по другой причине. «Хатаке». Номер Семнадцать облокотился о подоконник, складывая руки на груди. Выцветшая татуировка АНБУ танцевала на предплечье — Генма наблюдал, как мышцы плавно перекатывались при движениях. Этот человек был силён. Даже больше, чем казалось на первый взгляд. — Кого ты любишь? — внезапно спросил Семнадцать. Ступор пришёл почти сразу. За ним бледность и животный страх. «Он сейчас прирежет тебя, как псину». — Зачем тебе знать? — вопросом на вопрос ответил Генма и понял, что неизбежно оттягивает время. До чего? До фатальности? Или правды, которую не готов услышать? АНБУ как будто прочёл его мысли. Качнул головой, расцепляя руки. Опустил их вдоль тела, оставаясь предельно спокойным. — Я тебе морду набью, — сказал он. — Дёргаться не надо. У Генмы сжалось что-то внутри, возможно, сердце. «Довольно впечатляющий эпилог». АНБУ метелил его зло, жестоко и с особым изощрением. Бил от души и так, что назавтра грозились не синяки вылезти, а гематомы. Семнадцать весь трясся: сидел сверху и пытался сдержать свои эмоции в узде. — Какая же ты гнида, — прохрипели из-под маски. — Не смог без вранья, да? А я ведь просил по-хорошему. Генма не отвечал. Не потому, что не хотел, а потому, что было нечего. В горле что-то мерзко булькало. Лицо было в крови, а во рту всё саднило от беспорядочно клацавших зубов. «И снова не мой день. … Возможно, что не моя жизнь вовсе». Боль накатывала волнами. Терпеть не было сил: Генма позволил себе охнуть, собрал слюну и сплюнул на пол отвратительно красную юшку. — Он мне отказал… — в перерыве между ударами произнёс Семнадцать. — Не моя вина, — медленно ответил Генма. Язык опух и вываливался изо рта куском бесполезного мяса. «Чтоб не завонялся». Мысль принесла оттенок веселья. Губы уже норовили разъехаться в улыбке, но тут Семнадцать его встряхнул. — Да ты дурак, что ли? — послышалось плохо скрываемое отчаяние. — У тебя, видимо, последняя извилина засохла, раз очевидного не понимаешь. «Что вы все от меня хотите?!.» «Хотят, чтобы ты, наконец, перестал жить как одичалый». Генма почувствовал, как выходит из себя. Отпускает в свободный полёт всё, что копилось месяцами. «Это моя жизнь! Мой выбор! И я проживу всё так, как хочу того сам». Он вслепую засадил Семнадцать в район кадыка. Послышалось хлюпанье и хриплый кашель. «Решили, значит, меня под себя заточить. Забыли только, что я — человек». АНБУ откатился с глухим стоном. Он мог уклониться, но не сделал этого. — Нормально у меня всё с мозгами, в отличие от вас, уёбков, — Генма рукавом вытер лицо от крови. — Сказать тебе про основную ошибку? Ты не с того начал. Семнадцать сдавленно дышал, не поднимая от пола головы. Показалось, что он плачет — его сотрясала крупная дрожь. — Я лишь хотел быть ближе, — начал он как-то совсем безнадёжно. — А получилось, что стал бесконечно далеко. «Ты просто не того человека выбрал», — подумал Генма. Пол был снова в крови. Придётся мыть. Заодно и замочить форму, пропитанную едким потом и багровыми потёками. Потом чистить оружие. Писать отчёт. Очередные домашние дела. Рутина. Будни. Никакого разнообразия — привычная пресность. — Можно я останусь? — спросил вдруг Семнадцать. Он всё так же лежал лицом к полу и держался за горло. Ему было больно, но скорее, душевно, чем физически. Он старался это скрыть, а потом бросил потуги: распрямился, показывая разбитую маску. И часть заплаканного лица. «Когда думаешь, что удивить уже ничего не может, появляется что-то, что выбивает почву из-под ног». «Жизнь, в принципе, не для впечатлительных». — Это явно плохая идея, — Генма говорил ровно, но внутри царил хаос. — Возвращайся домой. Семнадцать поднялся и шаткой походкой достиг окна. Маска была испорчена, настроение тоже. Он махнул рукой и исчез в белёсом дымочке. Только тогда Генма позволил себе расслабиться, завалиться на спину. «Сегодня ты жив. Завтра ты в борьбе. А потом?..» Усталость схватила в тиски, а сон убаюкивал боль. Генма неумолимо проваливался во тьму. Наконец-то. «А потом… Тотальный беспредел». — Я всегда считал, что это мне не везёт, — Какаши неохотно цедил холодный чай. — Но смотря на твою расквашенную рожу, начинаю думать, что ко мне судьба более благосклонна. — К чёрту её, — Генма хлебнул остатки чая и отставил пустой стакан. — Не будем о грустном. Хатаке пожал плечами. Они сидели в излюбленном месте, казалось бы, половины резиденции. Приятное заведение с вкусной едой и ароматным чаем, разве могло быть что-то лучше? Разве что… — А вот и я, скучали? — прокричала Митараши над ухом. Одним движением достала из карманов бутылочки саке, поставила их со стуком на стол. Небрежно ухмыльнулась. — Сегодня я собираюсь набубениться, — оповестила она, беспардонно присаживаясь рядом.  — Ты уже нарезалась в зюзю, — подметил Какаши. — Но разве день кончился? — риторически спросила Анко, глотая с горла. День, действительно, был только в разгаре. У Генмы саднило лицо: разбитые губы щипали, а бровь съехала с законного места. «И без этого мог быть уродом», — подумал он с утра, когда зеркало показало всю картину маслом. Сидеть в компании тех, у кого всё было относительно неплохо — не хотелось. Генма распрощался и ушёл. Не оглянулся посмотреть, не виснет ли Анко на Какаши, ностальгируя по былым временам. Было всё равно. Даже если бы Хатаке захотел снова показать, что он, в конце концов, всё-таки мужчина — Генма бы не повернул назад. Что ни день, то колесо Сансары. «Он трахал Анко потому, что скучал по Рин. Он учит Наруто потому, что вспоминает Обито. Он отказал Семнадцать — или, точнее сказать, Ируке Умино потому, что до сих пор любит Итачи». «С Какаши всё просто — он не изменяет своим принципам. А ты?» Генма остановился. Солнце слепило глаза, пекло как ненормальное, но почему-то было не жарко. «А я всё так же шагаю спиной в пропасть». — Ширануи! Где ты был? — загорланил через всю улицу Райдо. Дорогой напарник. Старый друг. «Всё по-старому не считая нас самих. Мы новые. От прежних ничего не осталось». — Да вот, — Генма улыбнулся и почувствовал небывалое умиротворение. Хотел сказать: «хорошо, что ты вернулся», но произнёс. — Искал дорогу жизни. Намиаши слегка прищурился. — И как, успешно? — Не то чтобы, — ответил Генма и протянул руку. Хлопнул по чужому плечу, привычно задерживаясь на долю секунды. — Но путь наметил. — Значит, надо идти, — подыграл Райдо и хлопнул в ответ. Они разошлись не прощаясь. Солнце стояло в зените, Коноха спала. Лето подходило к концу. Первый Шум прибоя доносился с востока. Море катало могучие волны, взбивая пенистую шапку. А по западной стороне простирались бесконечные холмы. Туман был величественно красив. Генма поймал себя на том, что покидает это место с тихой грустью. До этого не приходилось скучать по тем краям, куда его заносила нелёгкая, но здесь как будто время замедлило свой ход. Кровавый неприветливый Туман. «Оседающий горькой правдой на языке». В этот раз обошлось без баньки. Трупы не валялись, где придётся, кровь не лилась рекой; никаких салочек с решившими драпать по-быстрому. Генма даже не успел вспотеть. Его отправили сюда в одиночку, считая, что он слишком везуч для того, чтобы сдохнуть в погожий день. «Ранг S. Шпионаж» — так было написано на листе с приказом. Хокаге же выразился проще: — Сбор информации на вражеской территории. Справишься? Конечно, он справился. Третий не дурак, Генма тоже старался им не быть. Иногда академический ум превосходит бытовой. А иногда возраст приходит один. — Это яшма, — сказала торговка, раскладывая украшения на прилавке. — В этом году не такая редкость, как в прошлом. — Почему? — Генма отсчитал несколько золотых монет, вложил в раскрытую женскую ладонь. — Тел становится меньше, — ответила она и упаковала купленные чётки. «Туман меняется». Торговка кротко поклонилась. Передвижной прилавок был наполнен различными ценностями, о которых в Конохе не знали. Ни одной подделки. Генма продолжил путь. Он минул уже три мелких деревушки. До границы оставалось меньше, чем половина дня. Стояла высокая влажность — совсем скоро наступит сезон дождей и постоянной туманности. Солнце пряталось за серым монотонным полотном, почти не согревая. Генма перекатил сенбон, разглядывая унылую местность. «Скоро всё закончится». «Даже то, что ещё не успело начаться». Время летело свободной птицей — за ним было не угнаться. Ширануи и не пытался: только наблюдал со стороны за тем, как проходит мимо его жизнь. Это было удобно. Пока не грянул гром. — А ну сюда иди, — Куренай впервые выглядела опасно и внушала трепет. Туго подвязанные смольные волосы, плотно сидящий жилет и отсутствие улыбки — она была похожа на человека, которому нечего терять. — Покажу тебе одну мечту. — Ну давай, прояви чудеса, — Генма вогнал сенбон в десну и это спасло его от закружившего калейдоскопа. Он со стороны смотрел на чужую проекцию чувств, поначалу внимал, а потом скучающе допускал зевки. Над головой разверзлась красная пучина, постепенно приобретая небесный оттенок. Перед глазами была сердечная Коноха, с горящими вывесками и фонарями. Проходили люди с приятными лицами, бегали смеющиеся дети, царил мир и покой. Был Райдо, машущий ему рукой. И Хаяте, ждущий его у галереи. Их дружба и взаимное тепло, плавно плывущее к Генме. И никакой суматохи вокруг. Два человека для одного — даже жадность такого не хотела. Генма моргнул и произнёс «Кай». Иллюзия рассеивалась, а вместе с ней и сдержанность Юхи. — Только не говори, что это не то будущее, которое ты хотел, — излишне эмоционально воскликнула она, опасаясь потерять лицо. — Мало ли чего я хочу, — Генма кровь сглотнул, доставая сенбон. — Это всё равно не твоего ума дело. И мультики свои лучше показывай тем, кого под крыло взяла. Им нужнее. Куренай поглотило ядрёное бешенство. Её женская скорбь стёрлась с лица, рассыпалась в прах под ноги желчной ненависти к другому человеку. Пассивная вражда продолжалась из года в год. Она началась так же спонтанно, как и начинается летний бриз. Никто бы не смог сказать, почему так произошло, но каждый мог быть уверен, что это останется неизменным. Генма вспоминал тот день с непонятной тоской. Как будто поставил крест на хрупкой конструкции человеческих отношений, не пытаясь её поправить. «Тебе должно быть стыдно, ублюдок». За равнодушие, жестокость, эгоизм. Но вместо стыда приходила усталость. За ней тянулось уныние. Они давили монолитной плитой, погребая под своим весом. Некое облегчение приходило лишь в объятиях Хаяте. От его поцелуев наступала та самая нега, которую было не сыскать с огнём в нынешнее время. В тех реалиях, что они жили, удовольствие стало редким гостем. Генма остановился у вяло журчащей речки. Зачерпнул воды, ополаскивая лицо. Ледяная вода бегло стекала за шиворот, вызывая мурашки. На душе было как будто неспокойно. Тревога только начинала зарождаться. Он думал о Хаяте. О его руках. Чутких и ласковых. О глазах, таивших теплоту. О том, как этого всего не станет, если он позволит и дальше отравлять свою жизнь животным инстинктам. Если рванёт за Райдо, оставляя Гекко позади. «Снова раскис, Ширануи. А всё из-за того, что голова забита всякой шелухой». Тонна ненужных мыслей, поспешные выводы — он превращался в того, кто не способен здраво оценивать свои поступки. Отвечать за них. Объяснять. — Ты вообще перестаёшь быть похожим на себя, — как-то заметил Какаши. Хатаке всё подмечал: у него был намётан глаз на чужие переживания, колоброжения, подвешенные состояния и моменты, когда остро требовалось плечо рядом. Он мог прийти тогда, когда не звали, и уйти, когда не ждали. Неуловимый и непонятный, способный быть рядом, но не становиться близким. Хороший слушатель, но плохой собеседник. Верный друг, но дрянной напарник. — Наверное, рано или поздно мы все меняемся, — Генма не был уверен в своих словах. Он не был уверен в сделанном выборе. В себе самом. Какаши молчал. Он мог поддержать, но не делал этого. Знал, что Ширануи не нужно утешение. Ему нужен смачный хук и кружка пива. Или быстрый секс. И тесная кушетка, заправленная свежим бельём. Как в старые добрые времена. — Может быть, — неопределённо протянул он. Засунул руки в брюки, пребывая в лирическом настроении. — А может и нет. Оставаться таким, каким создала жизнь — трудно, но возможно. Не пробовал? За такие пробы оказываются везде, только не на ногах. Одноклассников Генма уже перехоронил много раз. Кому-то копал могилу прямо в поле: миссия закинула в далёкие края, где пришлось несладко. Просто не фортануло — так бывает, не часто, но в их выпуске счастливых так и не оказалось. Девчонки повыходили замуж, нарожали детишек, стали гражданскими. Забыли, что такое — война. Жили одним днём, забывая умереть. Остались ли они прежними? Генма знал, что нет. Знал, что время меняет всё. И всех. Или — разрушает. «Пустился в дебри сознания, а стоило ли оно того?» Какие-то ностальгические фрагменты, бесконечные размышления. Вечная ерунда. Вместо действий — тяга резины. Умытые руки кололи холодом. «Потом, всё потом». Граница приближалась. Солнце садилось. А из кармана доносился перестук чёток, и это приносило одну лишь ясную мысль. «Домой». — Ты держишься молодцом, — сказала Анко и пьяно ухмыльнулась. Шёл пятый стакан. На самом донышке оставалось самое горькое — глотку начинало жечь от крепкости спиртного. — В чём это заключается? — Генма не было ни весело, ни грустно; похожие состояния называются «никакими». — В том, родной, что ещё не ткнул Райдо лицом в постель. Посуда чудом осталась не разбитой — в коридоре послышался поворот ключа. Ибики вернулся с работы. Прошёл на кухню, снимая знакомое двубортное пальто. Его часто носила Анко. Ей нравились несоразмерные бесформенные вещи с чужого плеча. Она была в восторге, когда ей удавалось выпросить шмотку и щеголять в ней по всей округе. Это уже не было сенсационной новостью. «Каждый развлекает себя как может». — Что, особый повод? — вяло поинтересовался Морино, садясь за стол. Анко ему налила и протянула стакан. — А как же! Член держать в штанах, чем не повод? — взглянула она на Ибики, и тот молча выпил. Генма вздохнул. Градус поднимался, а вместе с ним и развязность Митараши. Она говорила то, что думала. Но больше всего, она говорила не думая. — Это действительно достижение, — Ибики в кои-то решил проучаствовать. Подливал Анко, а она ныла, что он не видит краёв. — Стараюсь держать планку, — Генма так и не выпил. Полный стакан оставался в руке. В голове нарастал звон. Муть уже наплыла на глаза: перед ними водяной гладью мерцали силуэты. Зачем он тут сидел? С ними — бывшей любовницей и её новым хахалем? «За тем, чтобы убедиться, что ничего не теряешь». Райдо бы сказал, что у него всё получится. Он всегда так говорил, даже когда ни черта не выходило. Под новым углом Анко смотрелось самой, что ни есть простой бабой. Не вульгарной, но несущий свою персональную фамильярность. Когда-то они спали, ели за одним столом и говорили. О чём-то приземлённом и никогда — о возвышенном. Митараши отпустила его ради Ибики — немногословного, мрачного, сдержанного. Тогда почему он сам не может так же спокойно отпустить Райдо?.. «Потому, что любишь». «Это не так! Я люблю…» — Освежить дыхание? — брякнула совсем хмельная Митараши. Генма сфокусировал взгляд. За окном простиралась Коноха в лучах закатного солнца — большая-большая и абсолютно необъятная. Парили облака, посыпанные златом, катился алый диск с небосклона к земле. Деревня утопала в красном жарком покрывале, и никто не смел стянуть его. — Мне пора, — Генма поднялся. Вместе с закатом к нему пришло что-то, что он боялся упустить. Бежать. Скорее. И без оглядки. — Ты вернёшься? — донеслось издалека. На самом деле от Анко, с понимающим взглядом и полным стаканом. Новая порция, очередная бутылка, на донышке которой самое сладкое. Генма не стал проверять. — Вернусь, — ответил он и крутанулся на пятках. — Но не сейчас. В спину порхнуло: «удачи». Простой удачи, сказал Морино, она тебе пригодится. Генма распахнул дверь. И побежал. Всё было так, как тогда. Ночь, кухня, плотные шторы. Сидящий на табурете Гекко и полупьяный Ширануи. «Вы друг друга стоите». Хаяте был тоже подшофе — пропустил парочку с коллегами, после тяжёлого продуктивного дня. — Не ждал меня? — Я тебя всегда жду. «Да, ты делаешь это, как верная собака. А почему я не поступаю так же? Ответишь?» — Дерьмово выглядишь, — заметил Хаяте обеспокоенно. Хотел дотронуться до лба, но ему не дали. Схватили за руку, вздёргивая на ноги. — Я хочу как в прошлый раз. Трахни меня как суку, чтобы я не мог ноги свести, — проговорил Генма, распутывая завязки на чужих штанах. Гекко вытаращился на него. Реакция ребёнка, услышавшего взрослое откровение. — Генма… Да что с тобой?.. — Заткнись и делай. …Вместо «говори и показывай». Сейчас нужда была в другом. В том, что Ширануи всячески отрицал до определённого момента. В чём боялся признаться не то что другим — себе самому. Воспринимал как слабость, как фактическую гибель. А всё проще оказалось. Даже у Райдо смелости хватило это принять. Он не стал сопротивляться, биться в угол и убеждать всех вокруг, что им померещилось. Такое не проходит бесследно. Кого-то ломает, кого-то, наоборот, приводит в чувство. Генму, например, пришпилило, как хрупкую бабочку. Никогда такого не было и вот опять. — Я волнуюсь, если честно, — признался Хаяте, сдерживая судорожный кашель. Его член уже был вздыблен, плотно натягивая бельё. — Не надо, — Генма коротко поцеловал его в уголок губ. — Отпусти себя. Гекко отпустил. Да так, что Ширануи всего скрючило. Закоротило. Он не чувствовал ни ног, ни рук, только жаркую пульсацию чужой плоти внутри, влажную грудь спиной и прерывистое дыхание у уха. Было потрясно — отдаться. И отдавать в ответ, когда его развернули лицом, подхватили под колени, подтягивая ближе бёдра. Сначала ощущались сгибы локтей, потом предплечья и плечи. Упругий член, скользящий между ягодицами, крепкие пальцы на лодыжках. Колени дрожали от возбуждения, дыхание сбивалось от томления; не было сил держать открытыми глаза. «Ты просто будь со мной. Больше ничего не надо». Хаяте был. С ним и над ним. И Генма ловил каждый миг, наслаждаясь. Обхватил руками за шею, уронил на себя сверху. Сжал крепче, прильнув своим лбом к чужому, такому же мокрому от пота. Смотрел в глаза напротив, дышал открытым ртом. — Хаяте… — прошептал он на грани бессознания. — Я тебя люблю. Минута нежности, способная погубить в неспокойное время. Минута, которая делает из жестокого шиноби нагого человека. Её боятся — этой минуты, но о ней мечтают. — А я… — не договорил. «Ты услышал то, что хотел?» «Даже больше. … Я увидел». — Знаешь, чем обычно занимаются близкие люди? — как-то раз спросил Райдо. Они снова были на миссии. Вдвоём. Почти на месяц. На походном рюкзаке Намиаши висели яшмовые чётки. Он их крутил, когда они устраивали привал, думая о чём-то своём, потаённом. — Разговаривают? — предположение Генмы вызвало на чужих устах слабую улыбку. — Не только. Ещё они трахаются. Конечно, об этом он умолчал. Всё снова сводилось к сексу — на нём весь мир повязан. Райдо действительно только это и умел. Трахать. Реже — беседовать. И никогда не слышать то, что говорят другие. — Заканчивай нести околесицу. Райдо рвёт на себе волосы в немом бессилии. Потом всё возвращается на круги своя. Они совсем не близки. Оказывается, чтобы таковыми быть, мало просто кувыркаться где придётся — надо разговаривать. Объясняться. Возможно, доказывать, что это не сиюминутный порыв — раскрыться. Это осознанный выбор. И этот выбор не сделал никто из них. Вместо него они разминулись на глупой развилке. И забыли сойтись вновь. — Я решил, что поведаю тебе об одном своём секрете, — начал Генма. — Обдумывал это три недели, а сегодня, как и полагается адекватному человеку, отполировал кунаи, оценил количество грязи на тряпке и подумал: «ладно, пора». Честные люди стараются не признаваться себе в подобных стремлениях, и я тоже хотел, чтобы об этом никто не знал. Мне казалось, что об этом не знал даже я сам, а лишь догадывался, ловил это знание за ускользающий хвост. Это преступнее, чем пить саке в компании бывших, читать порнороманы и подмигивать вражеским шиноби, когда вы пересекаетесь вновь на какой-то суматошной миссии. Я делаю все три вещи из списка, и мне, почему-то, не стыдно за то, каким я являюсь. Но весь кошмар состоит не в этом — не в вышеперечисленном, а в том, что я очень хотел, чтобы меня любили. Сказал и почувствовал холодок. Наверное, так стынет кровь в жилах. А может, всё проще — может, так ощущается облегчение, которое приходит к тем, кто готов открыть новую дверь. Я не знаю. Но мне известно одно: любовь — сила огромная и проникновенная. И всегда — до жути серьёзная. Больше не хочется её прятать. Понимаешь? Райдо понимал. Он слушал и слышал. Он беседовал и, наверное, впервые шёл вразрез своим привычкам. Растягивал губы в нежной улыбке, и это выглядело интимнее, чем все их поцелуи в прошлом. Все споры, драки, упрёки потонули в откровении. Схлынула вся злость, обида, горечь. Не осталось ничего, кроме красной нити в их руках. Генма смотрел и видел. Райдо и себя — в далёком будущем. Не таком иррациональном, как у Юхи, но таком, что его хотелось построить. Создать с нуля, давать направление. И не хвататься за мёртвые руины прожитых лет. Где нет места ни любви, ни правде. Генма отпускал. А Намиаши смиренно перебирал чётки, переливающиеся на солнечном свету.