Слепота

Жизнь всегда заканчивается смертью, день неизменно сменяется ночью — так уж устроен этот мир. Вернона Роше отчасти бесила фатальность этой последовательности, но было в ней и что-то парадоксально успокаивающее. В ней было его последнее прибежище в минуты, когда случалось остаться наедине с самим собой и своими… чувствами и желаниями. Сказать конкретнее, обобщить всё это одним конкретным ёмким словом — этого Роше избегал с почти суеверным страхом. Будто дашь всему этому имя — и вместе с именем дашь и силу. Но, увы, жизнь Роше сама собой вошла в колею, вновь и вновь приводящую его к неприятному осознанию, что самообман – это так себе решение. Траектория у этой колеи была весьма занятная: каждое утро уже почти-лорда Протектора начиналось со свиста эльфских мечей, следующий за этим день был наполнен бумагами, докладами и приказами, а после неизбежно наступал вечер с соответствующей ему вечерней рутиной. Вот только «рутина» была совершенно неподходящим словом для всего того, что наполняло вечера Роше, ведь рутина по определению не может быть чем-то будоражащим. Рутину не предвкушают. Рутина не может периодически выбешивать до зубовного скрежета. Вечерами Иорвет регулярно вносил в жизнь Роше ебанутое разнообразие. Нет, разумеется, какая-то рамка у всего этого была: совместный ужин, раскуривание трубки у камина... Разговоры, иногда совершенно бестолковые, а иногда и по делу. Иногда эльф настырно лез Роше в душу, иногда им случалось уйти в пикирование, а то и почти что наорать друг на друга. Роше подсел на всё это так же, как иные бедолаги подсаживаются на фисштех, и, увы, это была не фигура речи — вечерний Иорвет был для Роше вовсе не гарантирован: эльф запросто мог припоздниться, а то и вовсе не вернуться ночевать в дом Роше, и в таких случаях милсдарь Протектор неизбежно проваливался в позорную ломку. Формально придраться было не к чему — Лео неизменно находил способ прислать записку с пояснениями, причины самоволки были всегда уважительные, приличные поводы возмущаться отсутствовали, ну а то, что Роше в такие вечера неизменно накрывало… Что ж, это было исключительно проблемой самого милсдаря Протектора, к тому же проблемой настолько деликатной, что сам факт её наличия Вернон хранил в тайне строже иных государственных секретов. В минуты самокопания Роше честно признавался себе, в чём же была причина того, что совместные вечера с эльфом так сильно его цепляли, в чём же была суть этого поразительного, почти химического кайфа, от которого его так по-нехорошему вело. Всё было просто: где-то, начиная с памятной самоволки в катакомбы, во всём, что происходило по вечерам в малой гостиной, инициатива была целиком и полностью за Иорветом. Разумеется, Вернон прекрасно понимал, в чем причина такой активности: эльф взял курс на разработку контакта. Это было ясно как день, ведь само положение диктовало Иорвету эту задачу: и принятая им должность, и их соседство; просто это понимание никак не отменяло того, что Роше очень уж нравился сам процесс. Быть объектом стратегии Иорвета — а, значит, и его интереса, и его стремлений — было невероятно сладко. Было очевидно, что шпионским премудростям Иорвета никто никогда не обучал: эльф чаще всего действовал по наитию, явно уходя в импровизацию. Иногда, впрочем, у него был если не план, то хотя бы заготовки; к примеру, сначала он сам завёл разговор про табачные смеси, а после притащил травы для замеса: донник, мяту, полынь, тёрн, душицу, и с нарочитым воодушевлением предложил опробовать эльфский табачок. — Ну как? — с то ли реальным, то ли наигранным волнением в голосе спросил тогда Иорвет, стоило только Роше затянуться трубкой. Вернон честно попытался разобраться в ощущениях. Дым оказался мягче, чем он ожидал. Во вкусе действительно было что-то эдакое, вот только это что-то было явственно чужим. — Ну… — несколько смущённо отозвался Роше спустя полминуты, — так сразу и не разобрать, конечно. Наверное, что-то в этом есть. Он честно попытался тогда распробовать эту эльфскую хрень. Это был один из тех случаев, когда Роше осознанно позволил себе принять аванс — не потому, что купился, а потому что хотел посмотреть, что будет дальше. — Тебе не нравится, — заключил Иорвет. О как. Проницательно, конечно. Но зачем же это озвучивать? Фиксация реакции — и вот так вот прямолинейно, без игры? Интересно. Роше не смог сдержать усмешку: большинство людей от такой прямоты поплыли бы и начали оправдываться. Вот только вряд ли у Иорвета был на это расчёт. Или всё-таки был? — Ну… По мне так тут просто слишком много разных трав. Совсем не похоже на привычную трубку. Может, надо пихать в табак поменьше этого сена? А то это уже и не табак вовсе. Его же тут, пожалуй, и половины не наберётся. Это было честное соображение, но куда честнее было то, что Роше вполне искренне старался подыграть и сказать «нет» мягко. Не отвергнуть эльфское начинание, а продолжить эту новую игру и ждать следующий ход. На следующий день Иорвет снова смешал травы с табаком — уже иначе, подстраиваясь под человеческий вкус. Это выглядело почти как дружеская забота, а на деле, безусловно, было ещё одним авансом. А чем больше принято авансов, тем труднее потом обесценить контакт и оборвать связь — ну право же, классика шпионской работы... — Вкус… довольно интересный! — с несколько преувеличенным воодушевлением сообщил Роше после пары затяжек, желая поощрить Иорвета, но эльфа это не обмануло. — Тебе опять не нравится, — разочарованно заключил он. И вот тут Роше сделал то, что делал всегда, когда хотел удержать контакт, не уступая при этом свои позиции. Он выдал встречный аванс. Кусочек себя. — Знаешь, в своё время, по бедности, я что только не курил… Хорошо, если в моём табаке не было сушёного навоза, но даже в этом я не уверен… Дальше Роше пустился в воспоминания о том периоде своей жизни, о котором Иорвет знал совсем немного. Это выглядело естественно и работало на закрепление: вот, мы уже говорим о личном. На языке шпионского ремесла такой финт имел конкретное канцелярское наименование – закрепление контакта через откровенность. Роше это знал, умел и не раз успешно практиковал, правда, обычно откровенность, которую он скармливал контакту, понятное дело, была мнимой. Интересно, знал ли Иорвет об этом приёме? Может, знал, а, может, и нет — пойди пойми этого ушастого... Роше рассказывал в меру увлечённо, так, будто просто убивал вечер. На деле же он внимательно следил за своим собеседником. Подмечал, как Иорвет дышит, чему он улыбается, что его напрягает и где эльф делает едва заметный шаг к нему навстречу. Это было важнее всего — ведь Иорвет с очевидностью искал не только зацепки для собственных будущих авансов, но и нити, за которые когда-нибудь потом можно будет дёрнуть. Роше совсем не злился на него за это — хотя бы потому, что узнавал собственный почерк. Такая манера общения давно уже стала для Роше настолько естественной, что он просто перестал замечать, как именно строит людей вокруг себя. В его ремесле это никогда не считалось чем-то постыдным. Таков уж способ жить у шпиона: всё важное начиналось с контакта, всё опасное — с утраты контроля, а всё человеческое… Да кто вообще в здравом уме рассчитывал на что-то человеческое, поступая на службу в тайную канцелярию? Человеческое там было продуктом побочным, и всегда –отчасти ошибкой. Он сам когда-то точно так же разрабатывал Геральта. Роше ещё задолго до личной встречи внимательно изучил досье ведьмака, внезапно вышедшего в дамки при Фольтесте, и особо не обольщался: Геральт был самостоятельным и упрямым одиночкой, совершенно неудобным к работе. Такого нельзя было ни купить, ни припугнуть. Оставался единственный возможный рабочий инструмент — канал, выстроенный аккуратно и терпеливо, пока у объекта не сформируется уверенность в том, что они стали друг другу чуть ли не лучшими друзьями. Роше действовал строго по этому плану. Оценка объекта. Наблюдение за реакциями, сбор мелких фактов, проверка выделенных ключевых моментов. Задал рамку: общая цель, общий враг. Выдавал авансы: помощь в побеге из тюрьмы, вовремя подставленное плечо и прикрытая спина, поддержка, о которой не просят, но которую с благодарностью принимают. Дозированная откровенность, чтобы это выглядело не вербовкой, а искренним доверием. Контроль темпа: шаг — пауза — шаг. И обязательная иллюзия выбора: пусть ведьмак думает, что они просто идут рядом, а не что его продуманно вводят в чужую комбинацию. Роше помнил, как внутренне делал пометки: «контакт установлен», «контакт закреплён», «объект склонен к сотрудничеству при сохранении автономии». Смешно вспомнить, но поначалу он упорно думал о ведьмаке исключительно языком рапортов — и при этом был уверен, что держит всё под контролем. А потом случилось то, чего в рапортах обычно не фиксируют. В какой-то момент он поймал себя на том, что перестал держать дистанцию. Начал вместе с Геральтом злиться и радоваться по-настоящему. И — вскоре понял, что ведьмак стал для него не инструментом, не активом, а человеком, которому он доверяет так, как доверяют только тем, кто не раз и не два бескорыстно прикрыл тебе спину. Роше помнил тот неприятный, почти стыдный момент, когда впервые честно признался себе, что план сработал даже слишком хорошо, и его самого, походу, тоже зацепило отдачей. Из-за этого пришлось потом вписываться уже за Геральта и его названную дочурку, рисковать за них жизнью, аж задвинув в сторону интересы Темерии. Впрочем, ведьмак не остался в долгу, так что в итоге Роше ни о чём не пожалел. И теперь, наблюдая, как Иорвет вдыхает горький дым, как молчит в нужных местах, как подхватывает обрывки чужой откровенности, Роше ощущал довольно неприятное узнавание. Только с Иорветом всё это было куда опаснее. С Геральтом Роше был тем, кто вёл игру. Тем, кто задавал темп. А тут роли поплыли с самого начала, и от этого внутри скребло куда сильнее, чем от любой травяной горечи в трубке. И всё же… То, как Иорвет сочетал несочетаемое — свою новую колючую прямоту и аккуратную разработку контакта — цепляло Роше сильнее, чем любые профессиональные приёмы из арсенала тайной службы. Иорвет то и дело срывался на искренность, на резкость, на упрямство, ломал собственные рамки — и тут же, почти не осознавая этого, снова их выстраивал. Получалось криво. Получалось живо. Получалось так, что Роше не мог не вовлекаться. Это было больше похоже на приватный танец в кабаре, чем на что-либо другое, так что Роше нисколько не возражал против того, чтобы в кои-то веки побыть в роли объекта разработки. А ещё ему нравилась сама мысль, что кто-то пытается «вести» его, а он это понимает и позволяет. Нравилось ощущение контроля — ведь он мог в любой момент остановить всё это и вернуться в привычную для себя плоскость приказов и дистанции. По крайней мере, формулировал он это для себя именно так. Но рядом с этой формулировкой жила и другая, гораздо менее приличная: он просто-напросто хотел Иорвета. Это было его главной слабостью — и той нитью, которую эльф, к счастью, пока что не нащупал. Или, может, просто не захотел нащупать. Роше безбожно пользовался своим преимуществом в виде двух целых глаз и без всякой осторожности постоянно прямо смотрел на эльфа, подмечая все детали: то, как тот сидит, как держит голову, как поворачивается к звуку, как безошибочно ловит паузы и интонации. И всякий раз задавался вопросом: а он вообще понимает? Догадывается ли, насколько здесь всё… Перекошено? Чувствует ли, как у Роше раз за разом срывает внутренние замки от такой вот их близости? Нет. Не похоже. Иорвет был внимателен к Вернону, иногда просто поразительно внимателен, но всё же он с очевидностью не искал доступа к телу. Он, скорее, прощупывал, где у Роше слабое место в убеждениях, где уязвимость в долге, но не пытался давить на то, на что было бы проще всего — на желание. И это, как ни странно, успокаивало. Значит, карта постели пока не в игре. А, значит, Роше смело может продолжать считать, что преимущество за ним, что он куда лучше Иорвета понимает все расклады, и что в этой их новой небольшой игре он ведёт, даже когда позволяет себя вести. Но стоило только Роше укрепиться в этой своей самоуверенности, как тут же Иорвет... нет, не сделал неожиданный ход. Он просто нахрен перевернул стол. В один из вечеров эльф довольно прямо повёл речь о том, что хотел бы внедрить в лечебницу пророка Лебеды кого-нибудь из их остроухой братии. Непосредственно на должность помощника Кардуина. Ничего не стесняясь, обозначил, что хочет, чтобы за придворным магом был некоторый присмотр со стороны их нелюдской общины. Роше даже не успел возмутиться этой наглости, потому как Иорвет, завершая свою речь, выдал нечто неожиданное: — Причина проста — твой маг ставит на эльфах медицинские эксперименты. Это прозвучало буднично, не как обвинение, а как простая констатация факта. — Откуда такая информация? — хмуро спросил Роше, решив пока что повременить с возмущением. — Помимо того, что слухами земля полнится? — насмешливо протянул Иорвет. И тут же взял строгий тон. — Я вполне убедился в этом на личном опыте, так что можешь быть уверен: эти слухи правдивы. Интересно. В их разговорах Иорвет никогда не касался темы своего пленения, пыток и последующего лечения. Будто этого эпизода в его жизни просто не было. А тут — такое. Роше ещё со времён дегустаций эльфского табака перебрался со своей оттоманки на пол поближе к камину и теперь располагался довольно близко к эльфу. Но тема была деликатная, так что, придвинувшись ещё ближе, он спросил тихо и серьёзно: — Что именно ты имеешь в виду? Иорвет ответил не сразу. Будто собиравшись с мыслями, он спросил: — Роше, ты давал Кардуину какие-то особые указания насчёт… Эстетики? Роше удивлённо вскинул брови, внимательно глядя на эльфа: — В каком смысле — эстетики? — В прямом! В том, как именно должен выглядеть результат его трудов по моему лечению! Ты дал ему какие-либо указания касательно… красоты результата? Понятнее не стало. — Так. Я всё ещё не понимаю, о какой красоте ты толкуешь, но нет. Я велел ему просто поставить тебя на ноги. Вернее… Восстановить тебя максимально, насколько это вообще возможно, если быть точным. Ты был… — Роше невольно сделал несколько выразительных пасов руками, но до слепого так доносить мысль было бесполезно, так что пришлось всё-таки подбирать слова. — Чёрт, Иорвет, мне доводилось видеть бедолаг, переживших пытки, и, поскольку их не выхаживал королевский чародей, зрелище по итогу было печальное. Раздробленные кости сами собой назад не собираются, срастается всё это криво, если вообще срастается. Поэтому, если Кардуин перебрал тебя по косточкам, ну, удивляться тут нечему, досталось тебе тогда изрядно, чего уж там... Иорвет коротко выдохнул — так, словно услышал именно то, что ожидал, — а затем, будто что-то для себя решив, медленно протянул руки вперёд, ладонями вниз, в сторону Роше. — Хорошо. Кости, сухожилия — это понятно. Но тогда объясни мне вот это. — Что именно? — осторожно спросил Роше с подозрением рассматривая эльфские руки. Иорвет нетерпеливо мотнул головой, словно ища слова, а потом сказал с досадой: — Ты что, действительно ничего не замечаешь? Неужели и у тебя появились проблемы со зрением? Роше невесело усмехнулся — и всё-таки взял чужие ладони в свои. Сначала почти автоматически, как берут предмет, который надо внимательно осмотреть. Ладони оказались тёплыми и живыми, и это тепло мгновенно сбило весь автоматизм, ударив сквозь пальцы Роше так же, как бьёт в голову выпитая натощак темерская ржаная. Кожа с тыльной стороны кистей была удивительно мягкой, а сами ладони чуть шершавыми — следы утренних тренировок нашлись именно там, где им и полагалось быть. Под тонкой кожей чувствовалась упругая сила, спокойная, собранная; но при этом чужие пальцы лежали в его руках так доверчиво, что от всего этого Роше буквально выбило из реальности. Это было слишком интимно. Слишком нелегально. В голове мгновенно вспыхнула спасительная профессиональная мысль — быстрая и холодная — не было ли всё это манипуляцией? Не продуман ли этот жест заранее, чтобы протащить прикосновение, закрепить близость на телесном уровне и на этой близости продавить своё требование? Роше сжал чужие пальцы чуть сильнее, чем следовало — проверяя себя, проверяя Иорвета. Но в ладонях эльфа не было той выверенной жеманности, которую он бы узнал сразу. Ни трепетного дрожания, ни нарочитого бессилия. — Ну… — выдавил он внезапно севшим голосом. Пришлось прочистить горло и только после подытожить: — Руки как руки. Пальцы целые, чистые. Шрамы, считай, не заметны. Что именно я должен тут увидеть? Иорвет раздражённо выдохнул, выдернул одну руку из пальцев Роше — и резко, почти сердито щёлкнул ногтями. Но вторую руку он зачем-то оставил в ладонях Роше. Более того — повернул её так, чтобы буквально взять Роше за руку, и от этого уж точно легче не стало. — Роше, я эльф, а не ящерица! — воскликнул Иорвет. — И если эльфу, человеку, краснолюду, да кому угодно, выдрать ногти с корнем, они уже никогда не отрастут! Он снова резко щёлкнул ногтями перед лицом Роше. — Но вот же они, — зло продолжил Иорвет, — все на месте. И на ногах, кстати, тоже! Кардуин все их вырастил заново! Хотя ногти — не особенно-то важная часть тела! Так зачем же тогда он с ними возился? Причём он делал это на каждом пальце по-разному, пробовал и чары, и мази, и дьявол знает, что ещё! Это было не просто лечение, Роше! Это были опыты ради его личного интереса! Он увидел в твоём поручении возможность поэкспериментировать с эльфской регенерацией и воспользовался ею, вот и всё! Роше молчал, всматриваясь в кончики чужих пальцев. Аккуратно провёл по кромке ровно остриженных ногтей. А после осторожно, будто между делом, сдвинул большой палец на внутреннюю сторону запястья Иорвета — туда, где пульс выдаёт и человека, и эльфа куда очевиднее любых слов. В шпионской работе это было одним из главных правил: если объект держит линию, смотри на тело. Телом врать намного труднее. Под подушечкой пальца пульс бился невероятно быстро. Не так, как у бойца после тренировки. И не так, как у того, кто просто злится. Пульс был быстрым и неровным — как у того, кого вообще-то должно прилично потряхивать. Значит, Иорвет держал лицо — и держал отлично. И при этом был взволнован сильнее, чем должен бы был, если бы речь шла просто о надзоре за магом. Значит, это личное. Страх? Возможно. Воспоминание об унижении, о бессилии? Тоже возможно. Может ли эльф параллельно с этим вести против Роше грязную игру, нарочно используя телесную близость? Нельзя было исключать и такую вероятность. — Ты уверен, что Кардуин действительно... Может, он просто хотел хорошо сделать свою работу? — наконец спросил Роше, медленно убирая палец с запястья, будто не желая отпускать это ощущение. — Может, он просто не знал, какой именно способ сработает? — Нет, — Иорвет мотнул головой, забирая наконец из ладони Роше свою, наконец-то разрывая этот невозможный контакт. — Он особо ничего и не скрывал. Он часто приходил ко мне вместе с ассистентом и диктовал заметки о ходе процесса... Так что в своих выводах я уверен. — Думаешь, сейчас он ведёт себя так же уже с другими эльфами? — тихо спросил Роше. — Я не думаю, я знаю, что именно так он и поступает, — голос Иорвета звучал тяжело и глухо. — Именно поэтому нам нужен свой человек в городской лечебнице. Пока всё довольно невинно, он экспериментирует только в лечении, но он же чародей, Роше. Никто из наших не хочет стать жертвой нового риссбергского демона. Роше откинулся назад, облокотился на низкий столик и, глядя в огонь, попытался вернуть свою голову на место. Приятная игра «побуду объектом разработки, почему бы и нет, ведь я же всё контролирую» закончилась. Нихера он тут не контролирует. Позже он это как следует обдумает. Сейчас же надо было сосредоточиться на деле. Констебль Торквель был одним из наставников Роше в молодые годы, так что про дело свихнувшегося чародея из Риссберга Вернон знал немало. Аналогия действительно прослеживалась неприятненькая. *** Разобрав предложение Иорвета по сути и убив остаток вечера на обсуждение того, какими ебанутыми бывают чародеи и к чему приводит их ебанутость в сочетании с отсутствием контроля и безнаказанностью, Роше с удивлением обнаружил, что в этом вопросе они с эльфом на редкость солидарны. Роше даже мысленно себя похвалил: держался он отлично. Впрочем, как и всегда. Вряд ли он чем-то себя выдал. Но стоило Роше закрыть за собой дверь собственной спальни, как тут же всё, что он весь вечер удерживал в рамке, полезло наружу, как дым сквозь щели. В комнате было темно и тихо, но эта тишина не спасала. Напротив, она делала слышнее назойливые мысли. Роше разделся механически, по уставу: ремень, следом застёжки, сапоги. Всё — по порядку, движения точные, привычные — и слишком резкие. Он лёг в постель, закрыл глаза и сказал себе: «Сон. Сейчас мне нужен сон». И тут же память материализовала фантомное ощущение прикосновения. Мягкая кожа. Едва заметная шершавость ладоней. Неуместное, почти что человеческое тепло. Пульс — быстрый, неровный, живой — будто Иорвет держал себя в кулаке, а тело отчаянно вырывалось. «Это нелегально», — снова мелькнуло в голове, и от этого стало ещё хуже, потому что это слово было точным. Это было не неприлично. Не стыдно. Именно что нелегально — как контрабанда. Как дверь, которую ты не должен был открыть, но открыл, и теперь не можешь забыть то, что за ней увидел. «Не лезь туда», — приказал себе Роше. И тут же полез. Потому что мозг шпиона — мерзкая вещь: он не отпускает, пока не разберёт. Пока не составит схему. Пока не решит, где тут уязвимость, где манипуляция, а где случайность. И где, чёрт возьми, опасность. Ладно. Почему бы не попробовать зайти с другого конца? Почему бы не представить, как будет выглядеть воплощение всех этих чувств и желаний в жизнь? Не сладкую, интимную часть — это Роше и так прокручивал в голове с позорной регулярностью, — а всё остальное. Весь механизм. Всё, что будет твориться вокруг. Кем станет Иорвет, если больные фантазии Роше вдруг воплотятся в реальность? Подходящее слово само собой всплыло в голове. Старое, придворное и скользкое. Фаворит. Не любовник. Не близкий человек. Фаворит — придворная должность, стыдливо не внесенная в табель. Власть и никакой ответственности. Фаворит всегда влияет на политику. Даже если кажется, что он никуда особо-то и не лезет. Его влияние начинается с ночи, с чужой усталости, с того, что любовник выбалтывает ему то, что никому нельзя доверить. И именно он раз за разом оказывается тем, кто и успокоит, и поймёт. И вот уже большой человек даже не замечает, как начинает принимать решения чуть иначе — мягче или злее, осторожнее или, наоборот, смелее — потому что рядом есть кто-то, кому ему хочется нравиться. Или кому хочется что-то доказать. Или от кого хочется услышать слова восхищения. А ещё постель — это самая выгодная позиция для шпиона. В постели люди уязвимы, в ней они хотят, чтобы их приняли, а не оценивали. И если рядом в такие моменты оказывается не друг, а игрок, то он получает доступ к тому, что иным путём не выведать ни за какие деньги и ни под какими пытками. Роше сам не раз чужими руками разыгрывал такие комбинации. А ещё куда чаще, чем хотелось бы, бессильно наблюдал за чужим идиотизмом со стороны. Собственно, именно так Темерия влетела в мятеж Ла Валлетов. Фаворитка короля захотела большего — и понеслось. Все эти расклады были самоочевидны. Опасно пускать в свою постель того, кто точно тебе не друг. Тем более — этого конкретного эльфа, у которого есть свои цели, свой, отдельный от Темерии, народ и личные счёты к этому миру. Так что было форменным идиотизмом мечтать о том, чтобы заполучить Иорвета к себе в постель. Вот только… Удержаться всё равно было нереально. Роше лежал в темноте и физически чувствовал, что его тело и сердце объявили о независимости и давно уже живут своим отдельным государством, в котором Протектор Темерии не имеет власти. Вопреки любым доводам разума, отчаянно хотелось, чтобы Иорвет снова оказался рядом, хотелось снова взять его ладонь в свою, снова нащупать быстрый пульс и бесконечно следить за его биением. И, разумеется, это желание легко спустилось ниже и тут же превратилось в желание обладать уже не только рукой, а всем Иорветом целиком. Разумная, правильная мысль, что, мечтая разделить с эльфом постель, он, по сути, мечтает вручить Иорвету самый грязный и самый выгодный рычаг для манипуляций из всех возможных, ничуть не отрезвляла. Идиот. Боги, какой же он идиот. Роше уткнулся лбом в подушку, чтобы не выругаться вслух, но всё равно выругался — потому что тело реагировало на назойливую память. На тепло ладоней. На то, как Иорвет держал его за руку — сам, по своей воле, — и не шарахался. Не брезговал человеком. «Он просто хотел, чтобы ты понял. Вот и всё», — сказал себе Роше. Но разум тут же подкинул другое: «А если нет?» Что, если это тоже часть игры? Что, если всё это было не случайностью, а продуманным шагом? Иорвет ведь не дурак. И он умеет тянуть нити, даже если не знает, что это называется разработкой. И тут Роше поймал себя на вопросе, от которого стало жарко, как от огня: а что будет, если он попробует… ну, сделать шаг? Сказать что-нибудь непристойное. Слишком прямое. Предложить то, что давно уже ходит кругами в его голове, как волк вокруг овчарни. Сценарии нарисовались мгновенно. Один неприятнее другого. Разумеется, вероятнее всего, Иорвет его просто пошлёт. Белки — гордый народ, а Иорвет тем более. Он не станет падать так низко и не согласится делить постель с dh’oine — даже если это сделает его фаворитом Протектора Темерии. И тогда Роше останется один на один со своим унижением. Но тут же в памяти всплыло: «я не в том положении, чтобы отказывать». И следом накатила холодная волна отвращения, как будто Роше плеснули водой в лицо. Потому что если Иорвет согласится вот так — тогда Роше станет противен себе за сам факт попытки и, в общем-то, на этом всё и закончится. И не потому, что Роше был таким невъебенно благородным. А потому, что в нём было что-то, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не примет такое согласие. Это что-то было старым. Детским. Грязным. Роше сел на кровати и, не осознавая почему, сжал пальцы так, будто всё ещё держал чужую ладонь. Пальцы помнили тепло — и это тепло, словно лист бумаги, сдвинуло в сторону гранитную плиту, хранившую Роше от самого себя, и выпустило наружу то, что он отчаянно хотел бы навсегда забыть. Детство он помнил так, как свеже оштукатуренные стены помнят давний пожар: вроде бы всё давно выветрилось, а стоит принюхаться — и запах гари тут же бьёт в нос и дерёт горло. Печь. Старая штопаная занавеска. Копоть в перемешку с золой. Тёплый сухой воздух, от которого хочется кашлять, но нельзя. Он сидит в своём закуточке тихо, чтобы не выдать себя. Сидит и слушает. И понимает куда больше, чем должен понимать ребёнок: это «работа», это «надо», иначе будет голодно, иначе они не выживут. Подробностей он помнил немного, но и тех, что впечатались в память, было вполне достаточно. И главная из них — лицо матери. То, каким оно было во время её «работы», когда клиент ставил её в позу, в которой не видел её лицо. И то, каким оно становилось после, когда всё заканчивалось и клиент уходил. Под отрешённостью там была обречённость, тоска, усталость, смирение. Боль на самом дне глаз — такая, которую не показывают, потому что если её достать, то развалишься. А ещё — за болью уже тогда мелькала смерть. Роше научился распознавать эти чувства, всматриваясь именно в это любимое, несчастное лицо. А после научился читать и других людей: по полутону, по вздрагиванию уголка губ, по дыханию, по тому, как человек держит взгляд или как его отводит. Он просто не мог этого не видеть. Это нельзя было отключить, нельзя было перестать замечать. Именно поэтому Роше всегда так внимательно смотрел в глаза женщине, которую покупал. В дешёвых борделях было полно тех, кто ничего не хочет, но заставляет себя соглашаться, лишь бы платили. В дорогих — таких было уже поменьше. Там чаще смотрели насмешливо, чуть ли не со снисходительностью. В глазах дорогих шлюх могла плескаться жадность, похоть, самодовольство — Роше было плевать, пусть будет что угодно, лишь бы это было что-то живое. Потому что иначе — всё. Он не мог. Не не хотел — не мог физически. Возбуждение превращалось в отвращение, отвращение — в ярость, ярость — в тошноту. И неизменно в памяти всплывало то самое лицо, со смирением, застывшим поверх боли, словно стоячая вода поверх илистого дна болота. Загнав неуместные воспоминания обратно в подвал сознания, Роше неожиданно понял, что его самый главный, отчаянно важный индикатор с Иорветом просто не сработал бы — эльф был слеп, а, значит, проверить его взгляд было просто невозможно. И это окончательно ломало все его фантазии. Раньше, в начале всего этого безумия, воображение с лёгкостью рисовало сколь угодно смелые картины, они всплывали в сознании так же легко, как фантазии о том, что эльф будет вечерами играть на флейте, сидя у камина. Тогда всё это казалось возможным, потому что ещё не было доказательств обратного. А теперь доказательств было с избытком, и Иорвет стал слишком реальным, неотделимым от своего колючего характера, незаживших ран и эльфской гордости. А теперь и от воспоминания о быстром пульсе под пальцем, говорящем: эльф не всегда играет. Он боится. Он злится. Он… живой. Роше снова и снова возвращался к этому моменту: ладонь в ладони. Пульс под пальцем. И это нелепое, постыдное, сладкое чувство — будто он держал не просто руку, а доступ к чему-то сокровенному. Вернувшись в постель, Роше закрыл глаза и попытался дышать ровно, так, как учат лучников: вдох — выдох. Вдох — выдох. Чужие руки всё равно были ещё здесь. Под пальцем в памяти всё так же бился пульс. И сон не приходил. Роше с отчаянием попытался сбежать в уже привычные мысли о женитьбе — и тут же понял, что угодил в ловушку. Потому как женитьба упиралась ровно в ту же стену. С дворянкой, которую ему вручат, будет ведь то же самое. Велика ли разница, кто тебе натянуто улыбается и говорит «да» — девка в дешёвом борделе или графиня? С таким заёбом в голове выгодная партия, рассчитанная и выверенная, ему вряд ли светит. Жёнушку придётся искать натурально перебором… Ну, там видно будет. Может, ему повезёт. Может, попадётся женщина с безуминкой в глазах, страстная и смелая… Он тормознул себя раньше, чем фантазия услужливо нарисовала ему Иорвета в женском обличье. Роше снова закрыл глаза, попытался выровнять дыхание. На исходе ночи к Роше пришло понимание простой и довольно отчаянной вещи: больше всего на свете он хочет не просто заполучить Иорвета; нет, всё было куда хуже — он хочет, чтобы Иорвет выбрал его сам, и чтобы это было просто так: не из-за политики, не из-за их должностей, не из-за извечного эльфского долга перед собратьями. А это была роскошь, которой Вернон Роше, если уж быть совсем честным перед собой, в своей жизни почти никогда не видел даже от простых людских женщин. За окном уже забрезжило утро, а руки эльфа всё ещё были здесь. Пульс всё так же бился под пальцем. От этого уже хотелось выть. И тогда Роше понял с совершенной ясностью — так больше продолжаться не может. По сути у него было только два варианта: либо продолжать кормить это наваждение и тонуть в нём, захлёбываясь в безысходности, либо вскрыть этот нарыв так же, как вскрывают гнойник, и пережить последствия. И Роше, похоже, уже достаточно измучался, чтобы предпочесть второе. Ведь дальше будет только хуже. Уже стало хуже. Так что рано или поздно придётся просто… подкатить. Сказать всё прямо. Получить от ворот поворот или вымученное согласие. А после — остаться один на один уже не с этой дурацкой влюблённостью и сладкой игрой в «объект разработки», а с тем, что под всем этим лежит: с бездной отчаяния и презрения к себе. Но ничего. Это можно пережить. Он переживал вещи и похуже. Он пережил смерть матери и смерть Фольтеста. Он пережил войны — первую, вторую и третью Северные. Он пережил поражения. Он пережил предательство, кровь, грязь и страх. Он переживёт и разбитое сердце. Зато потом станет легче. Ну… наверное. Когда-то же должно было стать легче, верно? И в этой последней мысли, такой жалкой и такой человеческой, Роше впервые позволил себе крошечную роскошь — надежду. Даже если она была глупой и обречённой. Даже если в конечном итоге всё равно наступит ночь.