Слепота

Утро, предваряющее день переговоров между Роше и Яевинном, ничем не отличалось от всех ему предшествующих. И всё же Иорвет кожей чувствовал и напряжение, и, как ни странно, азарт, волнами идущий от Роше. Он не понимал, в чём именно он ловит это его состояние, всё было вполне обычно, но готов был поклясться, что Роше весь в предвкушении. Будто мало в его жизни было скоя’таэлей, и наконец-то дадут добавки. — Сегодня я не пойду в город, — заканчивая завтрак, объявил Иорвет. — Останусь дома. Роше это… Отметил вниманием. Иорвет услышал, как на мгновение притихло всё: звук столовых приборов, только что гремевших о фарфор, даже лёгкий скрип ремней на одежде. Потом — короткий выдох. Не смех, не раздражение — просто выдох, через нос. — Почему? — Потому что сегодня — переговоры. И я хочу, чтобы ты точно знал, где я нахожусь. Это… Чтобы тебе было спокойнее. Роше ответил не сразу. Непонятно было, что именно он делал в эту паузу. Обдумывал? Хмурился? Просто смотрел в его сторону, взвешивая и оценивая? — Хорошо. — Вот и весь ответ. А потом ушёл. Дверь закрылась глухо, без щелчка. Иорвет дождался, пока стихнут отзвуки шагов, и отправился обратно в свою комнату. Там, в мягком коконе из одеял и подушек, в компании флейты, ему всегда хорошо думалось. Стены здесь дышали чуть иначе, не так, как в остальном доме. Тишина переставала быть чем-то внешним, она сползала внутрь, растекалась в груди, принося покой. Итак, завалы памяти были расчищены. Истории — расставлены по полкам. Личное — убрано, политическое — упорядочено. Осталась только одна вещь. Один пункт, который больше нельзя было откладывать на потом. То, о чём думать не хотелось, но что вновь и вновь просачивалось в его мысли, как дым, ползущий из-под запертой двери. Обычно это верный знак, что эту дверь открывать ни в коем случае нельзя, и самое правильное решение тут — сбегать через окно. Потому как за дверью пожар, и огонь поглотит тебя, стоит только её отворить. И всё же сбежать было никак нельзя. Поэтому Иорвет решил резать этот хвост по частям: разобрать дышащую ему в затылок задачу по сближению с Роше, для начала сугубо логически, как головоломку, а там видно будет. Итак, ради чего всё это было нужно — ни вопросов, ни сомнений не вызывало. Но вот как должен был выглядеть конечный результат этого злосчастного сближения — вот это было, откровенно говоря, не ясно. Ведь Роше, как ни крути, был dh'oine. А Иорвет понятия не имел, как выглядят по-настоящему близкие отношения между двумя dh'oine одного пола. Вернее, он не понимал, как выглядят такие отношения между именно мужчинами-dh'oine. Человеческие женщины в своих повадках всё-таки больше походили на эльфок. Между ними были нормальны и прикосновения, и объятия, и совместные песни. Мужчины же вели себя схожим образом только напившись: тогда они и обнимались, и горланили вместе песни. Будучи трезвыми, мужчины-dh'oine держались друг от друга на некотором расстоянии, будто всё между ними было пронизано негласной конкуренцией и иерархией. Иорвету доводилось видеть и рукопожатия, и похлопывания по плечам, и объятия при встрече, но всё это было ограниченно рамками ритуала, подходящего под тот или иной момент. Кроме того, в случаях, когда dh'oine доводилось увидеть проявление дружеской привязанности между эльфами, реакция плоскоухих неизменно была бурной и оскорбительной. Dh'oine тут же предполагали, что если двое эльфов держатся за руки, то, несомненно, делят и постель, и озвучивали свои выводы в свойственной им манере. Общеизвестно, что каждый судит по себе, и, видимо, подобная близость у dh'oine наверняка именно это бы и означала. Почему-то это распространялось только на мужчин; вероятнее всего, причина тут была в их неукротимом либидо. Видимо, сблизившись так же, как сближаются их женщины, мужчины dh'oine просто не смогли бы удержаться и неизбежно скатились в плоть, желание, физический порыв. А это неминуемо влекло за собой чрезвычайно важное для dh'oine выяснение кто же кого уложит на спину, ведь, судя по их шуточкам, в вопросах секса это имело для них решающее значение. Вообще, смешного тут было мало, ведь из-за этих особенностей взаимоотношений, принятых среди dh'oine, эльфы, живущие среди них, невольно перенимали их обычаи. Нередко новобранец из оседлых, только присоединившийся к скоя’таэлям и впервые оказавшийся среди истинных Aen Seidhe, впадал в ступор, увидев эльфа, лежащего у костра и устроившего голову на коленях собрата. А ведь до подобных случаев Иорвет просто не понимал, какую пропасть скрывают под собой причитания стариков, что молодёжь забыла древние обычаи и традиции, и впитала людскую культуру. Всё это ставило Иорвета в тупик. Как сблизиться с Роше, если у dh’oine, по-видимому, любое прикосновение могло трактоваться как предложение? А без прикосновений… Как вообще можно сблизиться? Если между dh'oine не принято никакое общение, свойственное Aen Seidhe, если они не играют вместе музыку, если не вплетают друг другу нити в волосы, не разделяют объятия, то что же тогда остаётся? Чем больше Иорвет об этом думал, тем вернее приходил к выводу, что шанс пройти по этому лезвию и не порезаться, ничтожно мал. Сближаться с dh’oine — это далеко не то же самое, что сближаться с эльфом. В этом всегда будет что-то дикое и безрассудное. А из-за разницы культур и неопытности Иорвета в общении с dh’oine — неуловимое, пока не станет слишком поздно. И, если он будет стремиться сократить дистанцию, саму собой установившуюся между ними, вполне может случиться так, что Роше в ответ захочет убрать её полностью. Не сразу и не требовательно, а просто — потянется. Потому что так устроены dh'oine. Когда они чувствуют тепло, они его берут. И определённо не стоило тешить себя иллюзией, что этого не случится только потому, что людские предрассудки надёжно хранят эту границу. Помнится, с Роше у него уже был разговор на эту тему, и граница была им обозначена только одна: насилие. В остальном же… Иорвету было предложено оплакать на могиле Роше упущенные возможности, раз уж он такой гордый и неприступный. Так что уже сейчас, как говорится, на берегу, следовало ответить себе на вопрос: он, Иорвет, Гроза Севера, командир скоя’таэлей, тот, кого сейчас обе стороны хотят видеть посредником, мостом между двумя мирами — готов ли он лечь с dh’oine, если это поможет белкам выжить этой зимой? Начать получать паёк на менее унизительных условиях? Закрепиться в старом заброшенном королевском замке? Ставить этот вопрос вот так, именно под таким углом было просто смешно. Смешно и горько, потому что ответ был самоочевиден. Ну разумеется, да. Если это потребуется, если именно такой окажется цена большей близости с тем, от кого зависит судьба его народа, — он сделает это. Гордость? Да, это единственное, что у него осталось. И, видимо, придётся и её отбросить, как прохудившуюся флягу. Потому как выбор между гордостью и выживанием — не его собственным, а скоя’таэлей вообще — это не выбор. Поставить свою гордость выше выживания Aen Seidhe… Аэлирэнн была последней, кто решился себе это позволить, и цена её гордости уже тогда оказалась слишком высока. У Иорвета такого права точно не было. Он беззвучно усмехнулся сам себе. Это даже не жертва. Это просто математика, точная и безжалостная. Он — переменная. Он — ресурс. И, если придётся, он отдастся Роше как последняя шлюха, старательно изображая страсть и удовольствие, поскольку как уже выяснилось, в личных вопросах этот конкретный dh'oine был натурой на удивление щепетильной. После истории с просьбой сыграть на флейте, Иорвет это вполне усвоил. Единственное, что вызывало у него сомнение — собственная способность убедительно сыграть роль страстного любовника и не выдать истинные реакции на подобный контакт с dh'oine. Он не заметил, когда начал представлять себе это. Не специально и не как фантазию. Просто подумалось: а как это может быть? Вначале мелькнули неприятные физиологические детали: жесткие волосы на чужом теле, неестественный жар самого тела, резкий запах пота... Все эти подробности мелькнули и пропали как тень, разве что запах тела Роше, невольно уже неплохо знакомый Иорвету, от чего-то остался фантомно щекотать воображение. И тут же в голове один за другим пробежали сценарии. Первый — быстрый и яркий: жесткая рука на затылке, грубость, поцелуй, больше похожий на укус, резкие движения, зажатый рот, чтобы никто не услышал. Второй — наоборот: тепло камина, вино, разговор, пауза… Потом прикосновение: поцелуй медленный, почти вежливый, грубость щетины на чужом лице, горячая рука, скользящая от талии к бедру и сжимающая между ног… Третий сценарий продолжал уже случившийся между ними эпизод, когда Роше довёл Иорвета до постели и помог избавиться от подвязок. Только в этот раз всё было иначе, и следом за подвязками последовали чулки; огладив голые ноги, Роше тут же занялся бриджами, а после тяжёлое горячее тело навалилось сверху… Иорвет не дал себе досмотреть ни один из этих сценариев до конца. Но его тело с очевидностью досмотрело их во всех подробностях. Он почувствовал, как внутри всё сжалось. Как накатил болезненный жар. Как потяжелел низ живота. Он резко выдохнул, будто стараясь вытолкнуть всё это из себя, задержал дыхание, рвано вдохнул раз, другой. Это не помогло, но хоть дало ясность: да, это было именно оно — возбуждение. Не предчувствие, не тревога, а физическое, настоящее возбуждение. Самая натуральная эрекция. Не веришь себе? Ну так возьми и проверь, потрогай. Убедись. Иорвет даже не сразу осознал, как сильно это его разозлило. Как резко внутри него что-то лопнуло. Потому что только что он выстраивал всё это как миссию, как самопожертвование. Он внутренне шёл в постель Роше как на алтарь — во имя эльфов, во имя будущего. Без желания, но с готовностью его изобразить. А теперь выходит, изображать особо ничего и не потребуется. Он хочет. Он действительно этого хочет. — Мерзость, — прошипел он во тьму, клубящуюся у него в сознании. Тьма промолчала, только сгустилась сильнее. Как же он ненавидел себя в это мгновение. Брезгливо, болезненно, по-настоящему. Где же тут жертва? Где самоотречение? Их тут просто не было. А был только сломанный, потерянный, возбуждённый эльф, фантазирующий, как он будет трахаться с человеком, который… Который… Который был его врагом. Убийцей эльфов. Чудовищем. Который спас его. Дал стол и кров. Дал возможность вновь стать полезным для своих собратьев. Горячая, мучительная волна горечи вскипела и тут же опала, потому как следом всплыла другая мысль, вязкая и коварная: а, может, в этом всё и дело? Может просто Роше слишком уж хорошо всё это время играл роль спасителя и благодетеля? И ведь Иорвет сам ему в этом с готовностью помогал. Ведь всё это время Иорвет следил за тоном своего голоса, вёл себя подчёркнуто спокойно и сам обрывал неосторожные фразы прежде, чем они становились действительно опасными. Шёл на уступки, отступал, проглатывал злые слова, раньше, чем они успевали сорваться с губ. Это же он создал эту игру. И что же Роше? Да, он не реагировал так, как полагалась dh'oine, но ведь ему же просто не на что было реагировать! Он, Иорвет, сам сделал всё, чтобы Роше начал казаться ему… Хорошим. Желанным. Он сам ведь старался вести себя так, чтобы ни одна его реакция не задела, не вызвала резкого ответа! Да, не всегда это получалось, но и тогда он стремился сгладить углы. Роше хотел втянуть Иорвета в затеянную им работу с амнистией, Иорвет старался выбраться из золотой клетки и добраться до своих; каждый сыграл свою роль слишком хорошо — и вот результат. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Вот уж действительно: игра в милосердие и покорность. И теперь неизвестно, кто кого тут играет. Фантазия, нечаянно родившаяся из строгих логических построений, была похожа на пожар, всё же вырвавшийся из-за двери, по глупости открытой Иорветом в его сознании, и потушить этот пожар никак не получалось, оставалось только гореть. Мысли о буквальной, физической близости с Роше вскоре начали преследовать Иорвета как навязчивая идея. Было ясно, что нужно как-то восстановить контроль, вернуть себе твёрдую почву под ногами, но Иорвету был известен только один способ усмирить сердце, рванувшееся вскачь — разочарование. На первый взгляд, это было проще простого, ведь речь шла о Верноне Роше, а Иорвет и так знал о нём множество действительно ужасных вещей. Он мог часами перебирать в уме сцены пыток и убийств собратьев, кровь которых была на руках этого dh'oine, но увы, это почему-то совсем не помогало. Возможно, причина была в том, что Иорвет не то, что бы оставался в долгу, напротив — в пытках и убийствах dh'oine он открыл счёт ещё задолго до появления Роше на свет. Видимо, поэтому ужаснуться и разочароваться в Роше из-за его жестокости у Иорвета как-то не получалось. Так что пришлось сосредоточиться на том, как Роше проявил себя уже после того, как притащил Иорвета в свой дом. Решение сбросить хвост — нагло и демонстративно — было совершенно спонтанным. Иорвету нужно было зайти к краснолюдскому старосте в Храмовом квартале, нужно было связаться с Яевинном по вопросу копирования законов в Ратуше, нужно было до черта всего сделать, но «охрана», приставленная к нему, не давала пространства для манёвра. Он потребовал у Лео подозвать следовавших за ними dh'oine и заявил им, что более в их сопровождении не нуждается, им нужно уточнить у начальства? — вперёд, уточняйте, но он с места не двинется, пока они не уберутся. Ну а важные задачи, к которым он должен приступить прямо сегодня, — что ж, значит придётся их пока что отложить. Где-то через пару часов Лео тихо шепнул: — Они ушли. Иорвет кивнул ему, велел подозвать к нему музыканта, игравшего у входа в трактир, и постарался сосредоточиться на делах. Казалось бы, это была победа. Он добился своего. Он мог ходить, куда хочет, говорить, с кем хочет, действовать от своего имени — и всё это без мрачных теней dh'oine маячивших у него за плечом. Но нет, Иорвет знал, что настоящее сражение отложено до вечера. Да, Роше позволил ему эту вольность, но ещё неизвестно было, какой же будет расплата. Но, увы, ничто из того, чего Иорвет ждал, на что надеялся, не случилось: Роше не устроил сцену, не попытался напомнить, кто здесь Протектор, а кто — амнистированный террорист, живущий его милостью в его же доме. Он просто… Принял это самоуправство, не без раздражения, но принял. Иорвет искренне хотел бы, чтобы Роше тогда сорвался. Накричал на него, оскорбил. Ударил кулаком по столу. Напомнил, что власть — за ним. Тогда Иорвету наверняка стало бы легче. Но нет, он не получил шанс резко, одним ударом отсечь влечение, растущее в нём как раковая опухоль. Он ждал агрессии, жаждал её, а вместо этого получил признание собственной автономии и права поступать так, как он сам считает нужным. И вот тут началась паника. Если Роше ему не хозяин, не враг и не угроза — то кто он тогда? Иорвет просто не знал, как жить рядом с тем, кто силён, но не подавляет; кто властен, но не властвует. Кто мог бы его разрушить, но берёг. И, главное, — с тем, кто ко всему прочему ещё и вызывал в нём желание. Так, отстояв свою независимость, Иорвет окончательно остался один на один с собственным влечением. Влечением, которому нельзя было найти никакого оправдания. *** Первые прогулки по Вызиме были для Иорвета почти что прогулками по зверинцу: он слышал dh'oine, их голоса, их удивление, их недовольство, даже угрозы. Он не дразнил их и не провоцировал специально, но он и не отступал и не прятался. Всё это казалось тогда едва ли не развлечением. Ему легко было отмахнуться от них — они были чужими, посторонними, не задевающими сердце. Особенно в Королевском квартале, где стража стояла на каждом углу, а людская речь звучала сдержанно, будто сталь, прикрытая бархатом. Всё было вежливо, надменно — и безопасно. Он мог позволить себе отвечать колкостью, мог даже слегка провоцировать и почти не рисковал. За ним была стена — сам лорд-Протектор как-никак, и, как выяснилось теперь, ещё и шпики Роше, охранявшие его незрячие шаги, пусть деже им и было велено держаться чуть в стороне. Но стоило Иорвету только выйти за пределы проспекта Протектора, туда, где улочки сужались, а запахи гнили и дыма цеплялись к одежде, как всё тут же изменилось. Здесь, где заканчивался порядок и начиналась настоящая Вызима с её дешёвыми трактирами, борделями, невыносимой вонью и бесконечной сутолокой, о нет, здесь его уже не встречали сдержанным шёпотом. Здесь слова срывались с губ проще, громче — и злее. Ни Роше, ни его должность Протектора не могли служить тут надёжным щитом. Здесь никто не боялся говорить, что думает. Стража тут тоже была, но охраняла она в первую очередь саму Вызиму, а не слепого эльфа в дорогой одежде. И именно здесь Иорвет впервые услышал, как его называют «ручной белкой» Роше не шёпотом за спиной, а прямо в лицо. Почувствовал — в голосах, в дыхании — презрение, недоверие, вражду. И впервые понял, как сильно всё это может задевать. — Смотри, с каким важным видом ковыляет. Смешно, правда? — Слышал, он теперь у самого Роше под крылом. И, говорят, не за красивые ушки ему такие милости! — Да что там крыло! Он, небось, уже и в штанах у него место себе нашёл, поближе к господскому телу. Каждый раз это резало по живому. Он знал, что за спиной за ним тихо следовали верные ему бойцы из его отряда, знал, что никто не посмеет напасть прямо. Но эти слова… Они били туда, где никакая охрана не могла встать щитом. Он не отвечал. Не оборачивался. Он просто шёл дальше, словно в этой невозмутимости и было его спасение. Но, когда он снова и снова слышал «Роше», — всё внутри стягивалось в узел, а кулаки сами собой судорожно сжимались так, что ногти больно впивались в кожу. Да, он хотел помочь нелюдям. Он твердил себе, что это — всё ради чего он вообще ещё дышит. Но чужие злые насмешки всё равно били в самое сердце, потому что в них была правда. Правда, которую он безуспешно пытался игнорировать. Ведь да, он, Иорвет, был бы не прочь, если бы всё именно так и обернулось. И это желание, рождённое из его благодарности, из его злости, из его унижения, — оно жгло самое нутро стыдом. Жгло больше, чем все эти злые взгляды и насмешки. Он кидался в дела, как в бой, спорил, доказывал, диктовал письма и прожекты. Сидел часами то на совете старейшин, то в кабинетах Ратуши, выслушивал глупости и колкости, и отвечал: хладнокровно, точно, почти равнодушно. Он снова становился командиром, не щадя себя, потому что это был единственный способ забыть, отрезать, утопить в делах желание, разъедающее его как кислота. Но стоило вновь выйти на улицу — и тут же всё рушилось. Обращалось в прах. Он хотел бы забыть, стереть это из сердца. Однако каждый раз чужое слово напоминало: ты можешь сколько угодно лгать себе, но уже поздно, коготок увяз. Ты уже не тот Иорвет, что был раньше. Эльф, отдавший себя человеку, и не просто dh’oine, а бывшему командиру спецотряда, — нарушает все законы своей расы, братства скоя’таэлей, самого себя. И именно это ты и хочешь сделать, Иорвет. *** Комната была сырой. Иорвет чувствовал это кожей — тяжёлый, затхлый воздух полуподвала, потолок, который словно давил сверху, прогибаясь эхом на каждый кашель и движение за столом. Дерево под локтем было старое, прожжённое табаком и временем. Стол — длинный, широкий, судя по скрипу скамей и распределению голосов. Иорвет сидел ближе к краю. Рядом — Ноэаль и Ридиан, один из оседлых эльфов, подвизавшийся вместе с ними с бывшими белками разбираться с законами в Ратуше и снимать с них копии. Напротив — чужие голоса. Два хриплых, первый с металлическим привкусом, другой — рычащий, на прокуренном дыхании. Ещё один — молодой, грубый. Все —краснолюдские. За дверью, в холоде, ждал Лео. Внутрь его не пустили. Иорвет был с этим полностью согласен: соглядатай на Совете точно был бы лишним. Совет шёл в пьяной смеси деловитости и облегчения. Праздновали первые успехи дровяных партий, хотя, по идее, они собрались тут не для отмечаний, а чтобы обсудить то, что предстояло сделать в дальнейшем. — Вчера Яевинн прошёл по рынку — как у себя дома, — гордо произнёс кто-то. — Ни один стражник не взглянул косо. Вот она, настоящая победа! — А кузня Бардугуса теперь в цеховом регистре официально! — воскликнул краснолюд откуда-то из центра зала. — Всё, как у людей. Даже налоги по цеховой ставке выставили. Порядок, мать его! — В лавке у меня — очередь. Как в былые времена, — добавил другой голос. — Печи работают, топливо идёт. Иорвет слушал. Долго. Как глухой фон, всё это было одновременно и чужим, и знакомым. Он слышал смех, но чувствовал, что в эльфских голосах дрожит что-то неуловимое — тень горечи, зажатая под радостью. Когда разговор в третий раз свернул на то, как удачно пошло снабжение топливом, он заговорил. Голос его был ровным, как лёд, таким же холодным. — Хорошо, что кузни теперь получают уголь впрок, и печи работают бесперебойно. Но в Старой Вызиме и в Храмовом квартале в домах всё ещё промёрзлые очаги. Не каждая семья может позволить себе хотя бы приготовить горячую пищу, не то, что согреться. Если мы, нелюди, перед лицом угрозы были одним народом, — то почему сейчас одни топят горны, а другие — греют руки дыханием? Повисла неуютная тишина. Кто-то кашлянул, кто-то стукнул кружкой по дереву — не резко, но нервно. Слева зашуршали пергаменты. И тогда напротив Иорвета, чуть правее, ближе к центру, раздалось: — А с каких это пор комнатная собачка Протектора тут вообще тявкает? Смех. Один — короткий. Второй — сорвавшийся смешок в тишине. Иорвет рванул, не думая. Да, он не видел, кто это был, но слышал точно. Голос и движение выдали место: мгновение, и он уже был на ногах, толчок от пола, рывок вправо, корпусом через стол. Рука нашла ворот, бороду — всё равно. Он схватил и дёрнул вниз, врезал локтем сверху. Без расчёта и колебаний. Голова краснолюда с глухим звуком ударилась о стол, со звоном разлетелась посуда, заскрипели скамьи, кто-то закричал. — Да он ебанулся! — Держи его! — Тащи, мать твою! Иорвета тянули сразу много рук — не враги, — свои, но он вырывался. Он всё ещё хотел бить, крушить, рвать на части... — Прекратить! — рявкнул Яевинн. Иорвет остыл сразу. Тело ещё горело, но разум замер. Он почувствовал — не услышал, а именно почувствовал, — как вокруг него всё затаилось. Он знал этот тон: так отдаются приказы на поле боя. Большинство так же нутром поймало это, кто-то замер мгновенно, кто-то переминался, сплёвывал. Это позволяло безошибочно определить, кто здесь из оседлых, а кто ещё недавно держал оружие в руках. Яевинн заговорил не громко. Так, будто точно знал, что перебить его никто не посмеет. — Один раз, лишь один раз я это объясню. И, если кто-то не поймёт или не запомнит, повторять я это буду уже на его похоронах. Задевать гордость Aen Seidhe — это глупейший способ самоубийства. В следующий раз, если кто-то решит оскорбить моего брата, я не буду останавливать его. Я стану его глазами! Я помогу ему направить руку — и вонзить клинок прямо в сердце тому, кто осмелится бросить в него ещё хоть слово грязи! Иорвет замерев слушал, постепенно выравнивая дыхание. Они с Яевинном никогда не были друзьями. И, конечно же, Яевинн не забыл, что именно Иорвет… Как там сказал Роше? Похерил все его достижения силой своего авторитета, ничего толком не объяснив? Да, именно так всё и было. Этого Яевинн просто не мог забыть. Но сейчас — сейчас он делал ровно то, что должно было сделать. Он защищал не самого Иорвета, он защищал свой козырь в игре за власть в нелюдском гетто; но, помимо этого, он так же заявлял притязания Aen Seidhe на столь эфемерные для других нелюдей вещи: честь, достоинство, гордость. Иорвет опустился на скамью. Да, они не были друзьями. Но в этот миг Яевинн был ему братом. И этого было достаточно. Перед возвращением с Совета, Иорвет потребовал дать ему пару мечей Синих гор. Решение о тренировках пришло к нему внезапно, резко. Да, он был слеп, но ему необходимо было что-то телесное, любая практика, которая позволит взять себя под контроль. А ещё — выпустить пар. Такие срывы были недопустимы. Удары следовало наносить с холодной головой. Официально, на Совете не произошло ничего особенного. Пострадавшего краснолюда увели, Совет продолжили, в протоколе ничего не отметили. Но в Старой Вызиме протоколы никому не были интересны, здесь острые уши умели слышать то, о чём молчали в официальных бумагах. И в тишине, повисшей в зале после окончания Совета, было слышно многое. Говорили не столько о самом инциденте, сколько о том, что стало ему причиной и что должно было последовать за ним. Между эльфами и краснолюдами, гномами, низушками, очевидно, нарастало напряжение. Союз, ранее скреплённый страхом перед общим врагом, начал трещать, едва только этот враг протянул им руку. Краснолюды уже получили всё, что хотели: доступ в цеха, свободу торговли, теперь ещё и стабильное топливо. Их устраивало то, как всё идёт. Ведь у них всё шло как надо. А вот эльфов — нет. Им было мало достигнутого, им нужно было не только выжить, но и остаться Aen Seidhe; им нужно было, чтобы кто-то наконец произнёс вслух и утвердил: честь, достоинство, память. У них свербело, потому что их гордость по-прежнему была жива. И им хотелось, чтобы её не только не топтали, но и признавали как нечто весомое. Иорвет чувствовал это, как давно уже чувствовал изменения погоды правой стороной головы. И потому, когда в Ратуше назначили заседание, которого он добивался, — по обсуждению новой схемы выдачи муки в старой Вызиме — он, ни с кем это не согласовывая, просто привёл с собой Яевинна. Того самого Яевинна, которого здесь помнили слишком хорошо. Не как абстрактного эльфского командира, а как вполне контактного, того самого, кто несколько лет назад в соседнем здании банка захватил заложников, обчистил сейфы и ушёл с добычей через канализацию. Яевинна тут никто не ждал и уж тем более, не хотел видеть. Но он пришёл, и, пока велись сдержанные разговоры о печатях и пайках, сидел рядом с Иорветом, и никто не посмел сказать ему, чтобы он убирался. Утро первой выдачи, проводимой по новому регламенту, выдалось пасмурным, но хоть обошлось без дождя вперемешку со снегом; влажный воздух тянул от речного порта, и всё вокруг звучало чуть глуше, чем обычно. Площадь Старой Вызимы гудела, в воздухе над ней стояли запахи мешковины, пшеничной пыли, сырой древесины и беспокойства. Иорвет чувствовал само её дыхание, в нём сливались в одно и гул голосов, и скрип тележек, и отрывистые команды. Лео, стоящий за его левым плечом, негромко комментировал происходящее. — Подсчитывают собравшихся по головам, — пояснял он, — запись ведут при выдаче, считают, сколько отгружено. — Значит, всё держится на честном слове, — ровно заметил Иорвет, обращаясь не к нему, а вперёд, туда, где, судя по запаху металла и масла, стоял Яевинн. — Пока так, — отозвался тот. — Система с индивидуальными пластинами из меди будет вернее, но её еще не согласовали. Но, скорее всего, её утвердят, итоговый вариант вполне надёжен: на каждой имя владельца, выбитое при регистрации, при выдаче — чеканная отметка о получении. А после писцы смогут сверить списки получивших паёк со списками получивших пластины. Не вижу, к чему тут можно придраться. — После введения пластин можно же будет не собирать всех каждый раз на площади? — Да. Для бригад лесорубов это будет особенно удобно. Но в ратуше боятся подделок. Уже с сургучными печатями было немало историй. Иорвет кивнул, машинально проводя пальцем по ремешку от трости, висящему на запястье. — И, тем не менее, — продолжил он, — это всё же меньшее зло, чем печать на руку, как в Большой Вызиме. — Само собой, — хмыкнул Яевинн. — Но и здесь не всё гладко. На день выдачи, как ты знаешь, проход в Большую Вызиму для нелюдей без печатей теперь закрывается. Лесорубы, ремесленники — все, кто не хочет марать кожу — должны будут получать муку здесь, а потом торчать тут до позднего вечера. Они замолчали, прислушиваясь к происходящему. Рядом что-то загремело, кто-то выругался, послышался стук копыт о брусчатку, звон металла и храп лошади. — Велерад прибыл, — шепнул Лео. Иорвет насторожился. Визит ипата не был торжественным: ни охраны, ни криков — только тяжёлые шаги и властная тишина, которую он принёс с собой. — Милсдари эльфы, — сипло произнёс Велерад, пропустив формальное приветствие, — у вас тут, конечно, настоящее столпотворение. Яевинн учтиво ему ответил, безупречно вежливо, сразу беря удар на себя. Иорвет был за это благодарен. Он стоял чуть в стороне, вымеряя движения по звукам, дыша тяжёлым воздухом площади и даже не особенно вслушивался в разговор. Куда важнее были интонации: то, как человек говорил, как двигался, выдавало, что Велерад был встревожен. Наверняка он приехал лично посмотреть, сколько же белок собралось в гетто. Это его беспокоило — не как чиновника, а как dh’oine, который впервые увидел, сколько у этих «эльфских недобитков» осталось крепких рук, способных вновь взяться за оружие. Что ж, было очевидно, что на вкус ипата их оказалось слишком много. Когда Велерад уехал, не выразив ни согласия на введение медных хлебных жетонов, ни ясных возражений, только пообещав ещё подумать, Иорвет не повернулся на звук копыт его коня. Он стоял, вслушиваясь в площадь, в то, как рассасывается толпа. Он не торопился уходить. Хотя Роше, возможно, уже скоро вернётся домой. — Всё пришло ровно к тому, чего ты и добивался. Ещё тогда, при Фольтесте, когда начал восстание в Вызиме, — сказал он негромко, не оборачиваясь. Яевинн не ответил сразу. Только спустя несколько вдохов тихо возразил: — Пожалуй, не соглашусь. То, что мы имеем сейчас — это куда больше, чем то, на что я рассчитывал тогда. Они помолчали. — Прогуляемся? — предложил Яевинн. — До маяка на мысе. Оттуда хорошо слышно озеро, там меньше голосов и чище воздух. Иорвет шагал медленно, как всегда бывало, когда он шёл по незнакомой дороге, считывая мир по звуку, вибрации, сырому ветру на лице. Под ногами хлюпали лужи на брусчатке, и каждый её стык отзывался в трости, отдавал в ладонь, в позвоночник. Он не спрашивал, зачем они идут к маяку. Было и так понятно: если уж Яевинн пригласил его туда, значит, не хочет лишних ушей — ни острых, ни круглых. Постепенно шум гетто отступил к ним за спины, и повеяло озёрной сыростью. Когда они подошли к какому-то препятствию, очевидно бывшему крыльцом маяка, Яевинн коснулся его локтя: — Осторожно, здесь ступеньки. Иорвет молча переложил трость в другую руку и нащупал холодные перила. Ступени оказались скользкими, и был совсем не иллюзорный шанс свернуть себе шею или позорно свалится в руки Яевинна — и неизвестно ещё, что хуже. Наверху оказалось на удивление тепло и тихо. Огонь в жаровне уже горел, озеро шумело где-то внизу. Обстановка была почти интимной. Иорвет нашёл тростью скамью, сел на неё, вытянул ноги; не думая, достал трубку. Пальцы сами нашли кисет, табак и огниво. Привычные, простые и такие спасительные действия. — Попробуй, — предложил он, протягивая мешочек в сторону Яевинна. — Южный. Чистый. Яевинн принял кисет, вдохнул запах, щёлкнул языком. — Да, табак что надо. Он не стал развивать эту мысль, и в этом было больше такта, чем в любой другой уместной здесь фразе. Роше не был назван, но присутствовал в каждой затяжке просто потому, что табак был от него. И трубка — тоже. Потому что все эти его подарки Иорвет принял, использовал и носил при себе как пес носит ошейник. Иорвет ждал, когда Яевинн что-нибудь скажет. Может, спросит про то, как продвигается его сближение с милсдарем Протектором. Это был бы вполне логичный вопрос, но нутром Иорвет ждал не его: ему казалось, что Яевинн скажет что-то другое. Про дом Роше. Про табак, про чёртову трубку, про то, как глубоко он увяз. Про то, кем он стал. Иорвет понимал, что так не будет, но всё же ждал чего-то такого. Упрёка. Полупрозрачного: «как ты до этого докатился». Но ничего такого не последовало, только дым трубок, тишина и запах осеннего холода, такой, каким он бывает только у воды. Но вот Яевинн заговорил. И сказал совсем не то, чего ждал Иорвет. — Спрашивай. Я же вижу, что тебя что-то гложет. Что-то — это, конечно, было слабо сказано. Чего только Иорвета не гложило. Но что из этого он мог бы адресовать Яевинну? Ответ нашёлся сам собой, будто он только и ждал, чтобы вынырнуть из глубин сознания: — Ещё до всего… Ты жил среди людей. Держал мастерскую, — ровно констатировал Иорвет. — Поэтому ты веришь, что из этого что-то получится? Мне просто нужно понять. Он сам не ожидал, что спросит именно это. Но спросил — и понял, что да, это был правильный вопрос. Яевинн помолчал. После отозвался не сразу, с задержкой, в которой ясно слышался вздох. — Ты тоже пытался наладить жизнь скоя’таэлей в людском городе, хотя до этого никогда не жил среди dh’oine. Мы прошли один путь и пришли к одному и тому же решению, потому что оно просто единственно возможное, разве не так? — Верген был не людским городом, а, скорее, краснолюдским, и во главе там стоял не человек, — возразил Иорвет. — На это и была моя ставка. И она не сыграла. Ты же хоть и пытался добиться меньшего, но действовал в полностью людском королевстве, причём именно в Темерии, спецотряд которой я так и не смог обезглавить. Я этого не понимаю. Не понимал тогда и не понимаю сейчас. Да, ты очень убедительно и логично рассказываешь про политические резоны правителей dh’oine, но я не об этом. Я не понимаю почему… Почему ты вообще решил, что это возможно? Почему поверил в это? После предательства Нильфгаарда, после… Иорвет запнулся, сам не зная, как завернуть в слова то, что готово было выйти наружу либо как вопль агонии, либо же настойчиво требовало не трогать этого никогда. Но Яевинн был Aen Seidhe, а, значит, слова в разговоре с ним были не так уж и обязательны. — Эхо криков из Ущелья Гидры всё ещё звучит в тебе, брат, — тихо отозвался он. Иорвет кивнул, соглашаясь, и продолжил. — Именно поэтому я не понимаю, как ты смог так быстро от него избавиться. Я помню твои рассказы про друидов, но… Теперь слова не шли просто потому, что обижать собрата не хотелось, однако развить эту мысль и не обидеть не представлялось возможным. Впрочем, Яевинн сам подхватил эту нить, подхватил и сразу отбросил, переходя к сути: — Вопросы, которые ты задаёшь мне, мучают тебя самого, верно? Можно ли доверять dh’oine? Не кончится ли всё снова предательством, как это уже было, и не раз? Тебя гложут сомнения, потому как у тебя нет опоры для того, чтобы взрастить в своём сердце хотя бы робкую надежду на успех. Я спросил бы, как ты в таком случае вообще ввязался в это дело, но ведь ответ в том, что ты и не ввязывался, это тебя вплели в него, не спросив, так же как нить не спрашивают, хочет ли она выписывать узор на ткани или нет. Нить следует за иглой, и выбора у неё не много. Метафора была точной, хоть и несколько обидной, а Яевинн, меж тем, продолжил: — Мы с тобой не близки, и я имею полное право не раскрывать тебе секреты, скрытые в глубине моего сердца. Но мы сражаемся на одной стороне, всегда так было и сейчас не изменилось. Если моя откровенность сможет помочь тебе, то отказать в ней будет предельно эгоистично. А права на эгоизм нет ни у меня, ни у тебя. Эта истина не требовала подтверждения, и всё же Иорвет кивнул, соглашаясь. Послышались звуки движения, открывающихся заклёпок и ещё до первых звуков музыки Иорвет понял, что Яевинн достал флейту. Что ж, если ты просишь Aen Seidhe открыть душу и поделиться сокровенным, то музыка самый простой к тому путь. Яевинн заиграл, и его мелодия была… Неожиданной. Иорвет понял, что он подсознательно ждал историю о любви. Роман между беглым скоя’таэлем и какой-нибудь неожиданно восторженно-благородной dh’oine или полукровкой, сумевшей смягчить огрубевшее на войне сердце. Это многое бы объяснило и было вполне понятно. Да, от Яевинна, склонного видеть поэзию и в войне, и в убийстве, он определённо ждал чего-то именно такого. Но в музыке Яевинна не было ничего о любви, только упрямая жестокость, слом и боль. Это было очень знакомо Иорвету, это он понимал и чувствовал, как никто другой. Вскоре он достал свою флейту и подхватил мелодию, отпустив и свою боль в музыку. Они долго сидели так у жаровни, ведя песнь про первую и вторую Северную, и про то, что было между этими войнами. Особенно про то, что было между. Иорвет не гордился теми поступками, которые он совершал тогда. Но он и не жалел о них. Так было нужно. У них была цель, и была цена, которую они платили за её достижение. Вот и всё. Когда музыка умолкла, Яевинн без предисловий, заговорил: — Когда я жил среди dh’oine, я считал себя лучше них, и ничто в поведении моих соседей меня в этом не разубеждало. Напротив, я только укреплялся в своём чувстве превосходства. Позже, в отряде, я обнаружил, что убийство dh’oine даётся мне на удивление легко. Я делал это хладнокровно и эффективно. Я даже не могу назвать это жестокостью: я просто ничего не чувствовал относительно их смерти. Просто… Одним dh’oine меньше. Мне нравился этот принцип, и я разделял его целиком и полностью. Иорвет кивнул. Он тоже не раз повторял эту максиму. Старая простая мудрость, она появилась вскоре после восстания Аэлирэнн. Никто уже и не вспомнит имени того, кто впервые её сформулировал, но она стала главным принципом обреченной борьбы скоя’таэлей. Нет бессмысленных жертв. Нет излишней жестокости. Не когда речь идёт о dh’oine. Одним dh’oine меньше — уже хорошо. Одним dh’oine меньше — уже небольшое, но достижение. — Помнишь Бренну? — меж тем продолжил Яевинн. — Помнишь атаку нашей бригады? Когда мы прорвали королевскую линию, и зашли в тыл нордлингов? Там были их полевые госпитали. Я обрушился на них так же, как раньше нам случалось обрушиться на бивуак со спящими dh’oine. Я убил тогда двоих раненых dh’oine. Собирался добить и третьего, вот только он оказался полковником из «Деитвен». Повисла пауза. Иорвет не знал, что на это сказать, и Яевинн сделал это за него: — Ты же понимаешь, что его там вообще не должно было быть? Для нордлингов прямо в этот момент — он был врагом. Захватчиком. Битва была в самом разгаре, и ещё было неизвестно, чем она закончится. Не самое удачное время для милосердия. И всё же они его не убили, не бросили на поле боя. Нет же! Они его подобрали. Донесли до медиков. Зашили. И даже… Медичка пыталась его защитить от моего меча. Аж накрыла собой. Хотя могла бы просто указать на его знаки различия, но нет! Она сама на них даже не смотрела. И она ведь была не одна, это была не случайная жалость. Это была цепочка милосердия, выкованная из простых последовательных поступков. Иорвет чувствовал, что Яевинн много раз мысленно возвращался в этот полевой госпиталь, анализировал, искал всему этому логичное объяснение. Искал и не находил. Меж тем, Ястреб продолжил: — Раньше я думал, что я лучше них. Выше. Чище. Просто потому, что я — Aen Seidhe. А потом… Они лечат врага, а я пришёл добивать раненых. Тогда я понял — я не лучше них. И, может, я даже хуже. Потому что они ещё умеют щадить. А я тогда уже не умел. Я мыслил в категориях лучше и хуже, а оказалось — это не верно. Никто не лучше и не хуже. Мы просто другие. И давно уже такие же чудовища, как и они. Просто из другого леса. Яевинн надолго замолчал, давая понять, что это всё. Позже он добавил: — Не знаю, сможешь ли ты найти в моём рассказе опору. Ты сам познал милосердие dh’oine. Но это не дало тебе твёрдой почвы под ногами. Увы, мне нечего добавить к тому, что ты и так уже знаешь на личном опыте, кроме того, что dh’oine чаще всего просто не в силах контролировать свои порывы. Как прекрасные, так и ужасные. Это просто свойство их вида. — Не очень-то это твердая основа для надежды, — глухо отозвался Иорвет. — Снова скажешь, что я строю на песке замок из стекла? — рассмеялся Яевинн. — Что ж, может, и так. Ведь наша главная надежда в том, что у того dh’oine, что сейчас стоит над другими, прекрасных порывов в сердце окажется больше, чем отвратительных. Ну и на то, что мы успеем достаточно окрепнуть и встроиться в систему, чтобы суметь отстоять себя, когда этот благородный dh’oine сменится другим, менее благородным. И, Иорвет, никаких гарантий тут нет и просто не может быть. Вспомни судьбу чародеев. Они столетиями пользовались влиянием и уважением в обществе dh’oine, но вот пришёл Радовид Свирепый и их начали жечь как хворост.