Кадры из прошлого

Прошло уже 2 часа после ее очередного кошмара, снова слезы, я снова смотрел на нее страдающую, но она верит и надеется что я буду рядом. Мне тяжёло не меньше чем ей. Так же страшно за нее и за малыша. Ох…ворон. ворон ты подарил нам дитя, только за это…нет не благодарен, счастлив что будет ребенок. Но как он это делал, как бил ее. Вот истеная боль *** Я встаю и иду в свой кабинет, не оглядываюсь, не хочу. открываю ноутбук и вставляю флешку, вот он ее схватил за воло́сы и отбросил «Сволочь» — бью кулаком по столу, но вспоминаю что за стеной спит Ира и успокаиваюсь. «Зачем я это смотрю? Чтобы заделать себе ещё больнее, надавить все ещё на свежую рану, та что кровоточит и не заживает, а ребенок это соль, что буду подсыпать себе каждый раз когда увижу и вспомню от кого он.» ~~~~ С того сна прошло уже 8 месяцев, Ире скоро рожать, сроки уже подходят. В пять часов скрип двери разбудил его. Он вскочил и оглянулся. Иры не было на постели подле него. Но за перегородкой был движущийся свет, и он слышал ее шаги. — Что?.. что? — проговорил он спросонья. — Ира! — Ничего, — сказала она, со свечой в руке выходя из-за перегородки. — Мне нездоровилось, — сказала она, улыбаясь особенно милою и значительною улыбкой. — Что? началось, началось? — испуганно проговорил он. — Надо послать, — и он торопливо стал одеваться. — Нет, нет, — сказала она, улыбаясь и удерживая его рукой. — Наверное, ничего. Мне нездоровилось только немного. Но теперь прошло. И она, подойдя к кровати, потушила свечу, легла и затихла. Хотя ему и подозрительна была тишина ее как будто сдерживаемого дыханья и более всего выражение особенной нежности и возбужденности, с которою она, выходя из-за перегородки, сказала ему «ничего», ему так хотелось спать, что он сейчас же заснул. Только уж потом он вспомнил тишину ее дыханья и понял все, что происходило в ее дорогой, милой душе в то время, как она, не шевелясь, в ожидании величайшего события в жизни женщины, лежала подле него. В семь часов его разбудило прикосновение ее руки к плечу и тихий шепот. Она как будто боролась между жалостью разбудить его и желанием говорить с ним. — Гриня, не пугайся. Ничего. Но кажется… Свеча опять была зажжена. Она сидела на кровати и держала в руке вязанье, которым она занималась последние дни. — Пожалуйста, не пугайся, ничего. Я не боюсь нисколько, — увидав его испуганное лицо, сказала она и прижала его руку к своей груди, потом к своим губам. Он поспешно вскочил, не чувствуя себя и не спуская с нее глаз, надел халат и остановился, все глядя на нее. Надо было идти, но он не мог оторваться от ее взгляда. Он ли не любил ее лица, не знал ее выражения, ее взгляда, но он никогда не видал ее такою. Как гадок и ужасен он представлялся себе, вспомнив вчерашнее огорчение ее, пред нею, какою она была теперь! Зарумянившееся лицо, окруженное выбившиеся из-за ушка мягкие волосы, сияло радостью и решимостью. И в этой простоте и обнаженности она, та самая, которую он любил, была еще виднее. Она, улыбаясь, смотрела на него; но вдруг брови ее дрогнули, она подняла голову и, быстро подойдя к нему, взяла его за руку и вся прижалась к нему, обдавая его своим горячим дыханием. Она страдала и как будто жаловалась ему на свои страданья. И ему в первую минуту по привычке показалось, что он виноват. Но во взгляде ее была нежность, которая говорила, что она не только не упрекает его, но любит за эти страдания. «Если не я, то кто же виноват в этом?» — невольно подумал он, отыскивая виновника этих страданий, чтобы наказать его; но виновника не было. Она страдала, жаловалась, и торжествовала этими страданиями, и радовалась ими, и любила их. Он видел, что в душе ее совершалось что-то прекрасное, но что? — не мог понять. Это было выше его понимания. *** Долго лежу и не могу заснуть. До сих пор не верю в то, что я сейчас обнимаю её. Такую далекую и недоступную, нежную и смелую, робкую и страстную. В районе груди ч то-то больно защемляет от переизбытка чувств. И я понимаю, что ожил. Она меня оживила. Своими мыслями, движениями, поддержкой, силами. Её речи и её нежные руки… это всё давно пройдено. И помогало мне более юношеском возрасте, но не сейчас. Сейчас то тепло, которое дарила мне Ира, не сравнится не с чем. За окном уже светало, а Гриша так и не мог заснуть. Он все смотрел на нее: близкую, родную, а самое главное очень нужную. И не только сейчас, а всегда. Он не заметил, что она уже не спит. Ириш — тихонько позвал — Милая — она что-то пробубнила себе под нос, но не ответила. Положил руку на лоб любимой и ужаснулся — милая ты вся горишь, проснись. — стал дергать ее за плечо. — Гриш. Ну что такое, — отвернулась — дай поспать. — Ириш, вставай. — поднял и посадил ее к себе на колени. — ну, что тебе надо — законючила — отстань. — произнесла недовольно, сонная женщина. — ты вся горячая, давай, вставай надо выпить таблетку. — пояснил — Ну какую таблетку, я спать хочу.- пусти — дернулась — и вообще беременным женщинам нельзя пить какие-то лекарства.- грозно взглянула. И снова улеглась. — хорошо не хочешь по хорошему, будет по плохому. — взял сумку та, что лежала на кресле, и достал от туда телефон. — я звоню в скорую. — Нет! — резко вскочила, и тут же согнулась по полам — Ай! — Ира! — подлетел и аккуратно обнял, придерживая что бы не упала. — что такое? Ириш что с тобой? — Ай! — скривилась — Больно — Где? Где больно дорогая — занервничал не на шутку. — В-внизу, гхм…- села на диван — Гриш. . — да — взволнованно — Он, он пинается, мне больно, потому что он двигается. — Фух…- выдохнул — я думал что-то серьезное! — это не пустяк, пусти — вырвалась и пошла на кухню. — ты куда? — рванулся за ней, больно сжал запястье — готовить, отпусти — рявкнула — мне больно. Гриша хватит.!