Метаморфозы

Видите рыжую веснушчатую коротышку в растянутой красной кофте? Это я. Я – это Эля. Эвелина. Помните, в двухтысячные было модно давать детям сложные иностранные имена, а теперь мне шестнадцать и я не Лина и не Эва. Иногда мне кажется, что это почти унизительно, но большую часть времени мне как-то пофиг. К тому же, какая из меня Лина? Но всё-таки мне бы хотелось, чтобы меня звали Эвой. Вряд ли вы знаете, но у Януша Вишневского есть роман «Одиночество в сети», а по роману есть фильм. В романе главную героиню никак не зовут, а в фильме её зовут Эва. Честно говоря, и роман, и фильм – так себе. Книга испорчена порнухой и псевдоглубокомысленными цитатами, а фильм не передаёт из книги почти ничего. Но имя Эва мне нравится. Я родилась и расту в среднестатистической российской семье. То есть если вы слышите по телевизору что-то типа: «по статистике в среднем у восьмидесяти процентов российских семей нет средств на то, чтобы поехать в Сочи хотя бы на неделю», то это точно про нашу семью. Хотя, разумеется, по телевизору вы такое не услышите. Там скорее расскажут об отставке Путина, чем о чём-то подобном. И если бы дело только в Сочи! Без моря жить можно. Но вот без тёплых вещей, без новых ботинок.... Сами понимаете, сложновато. О, а вот в мою комнату входит высокая женщина с копной рыжих волос, как у меня. Это моя мама, Инесса Петровна. У неё на губах всегда яркая помада, а на веках – тени каких-то невозможных цветов. Она работает кассиршей в «Пятёрочке», сегодня – в ночную смену, и сейчас просит меня приглядеть за отцом. – Окей, мам, я пригляжу. Мама уходит, но не успевает она закрыть дверь, как в комнату вваливается отец. Да, этот обросший лысоватый мужик в полосатой майке и темных семейниках – мой отец. Позвольте представить: Андрей Валерьевич. В руке у моего дорогого родителя как всегда пустая бутылка из-под водки. Вернее, никакая это не водка, а просто разбавленный водой спирт. Удивительно, как он ещё не получил алкогольное отравление. Мой отец не выходит из запоев уже шесть лет. Когда мне было десять, он потерял работу, и понеслось ... Всё начиналось невинно, но уже через пару месяцев стало ясно, что дело плохо. Ещё через пару месяцев стало ясно, что наши сбережения, которые папа откладывал на отпуск, закончились. Мама продала квартиру, мы переехали из столицы в какой-то сибирский Зажопинск, откуда родом мои родители. И вот уже шесть лет мы живём со смутной надеждой на то, что однажды отец снова станет прежним. Нет, я не жалуюсь – он спокойный, даже когда напивается. Никого не бьёт, ругает Путина матом, а в особых случаях рассказывает, что Путин – на самом деле Ельцин под прикрытием. Нам с мамой повезло. Но, конечно, я немного скучаю по тому отцу, из прошлого. Я не много помню, однако то время было куда лучше теперешнего. Мама хлопнула дверью в прихожей – точно ушла. Отец по сотому разу рассказывает в пустоту анекдот про Медведева. Всё это совсем не смешно, и хочется запереться в комнате, но я не могу: мало ли что придёт папе в голову, а мне потом за всё отвечать перед мамой. Как-то раз пару лет назад к нам пришла бригада из органов опеки. Кто-то из соседей написал, что «глава семейства постоянно пьяный в хлам». Мама на это заявление улыбнулась и сказала, что глава семейства здесь – она, а когда проверяющие спросили, почему она не разводится, моя мама снова улыбнулась и пожала плечами. После того как люди из органов посмотрели на еду в холодильнике и наконец ушли, я заглянула в кухню. Мама сидела на стуле у замызганного стола и плакала. Я спросила, почему она плачет, и она ответила: «Эля, знаешь, я понимаю, что нужно разводиться, но я так его люблю...» И снова расплакалась. С тех пор я стараюсь её лишний раз не расстраивать. Больше всего на свете я хочу переехать в Питер. Именно в Питер, а не в Москву – потому что Москва ломает людей, она сломала папу и сломает меня, хотя я там и родилась. Может, Москва – слишком много для тех, кто к ней не привык, она вся нараспашку, но за этим показным дружелюбием кроется презрение. А Питер – холодный, равнодушный к чужакам, сдержанный город. Но для своих – ласковый. Он не лицемерит и не меняет масок. Я была в Питере всего раз, мы с мамой ездили, ещё когда жили в Москве. Мне было восемь, но даже тогда я почувствовала эту негостеприимность северной столицы и решила, что однажды непременно стану там своей. Я улыбаюсь, видите? Мечты о переезде всегда поднимают мне настроение. Даже если прямо передо мной на кухонном полу лежит пьяный в стельку отец и из последних сил доказывает стене, что война в Сирии – выдумка правительства. Честно говоря, я не понимаю, почему мужчин так тянет говорить о политике. Разве мало других дел? И самое смешное, что даже пятиклашки частенько болтают о политике. Нет, это действительно тупо: стоят два мальчишки и обсуждают, насколько эффективно премьер-министерство Медведева. Можно подумать, они понимают, кто такой Медведев! Вообще все такие беседы напоминают мне анекдот про таксиста, который любит повторять моя историчка. Правда, она в его вкладывает устрашающий смысл: дети, учитесь, а то.... А то закончите таксистами. Простите, что я рассказываю всякую ерунду, но мне правда сложно говорить то, что нужно сказать. Я отвлекаюсь и ухожу от темы. А нужно мне рассказать о своих чувствах. Я прочитала, что это должно помочь. Дело в том, что я ощущаю себя одинокой. Само по себе это ничего не значит, но моё одиночество – затяжное. Иногда мне кажется, что из него уже никогда не вырваться. Мне не с кем поговорить: мама вечно на работе, папа... Ну, вы сами знаете. Есть ещё тетя Настя, папина сестра, но, несмотря на то, что я её очень люблю, как человек она меня к себе не располагает. Друзья у меня есть – но не думаю, что они поймут. Поэтому я решила, что расскажу всю себя несуществующим слушателям. Вам. Я не знаю, что мне делать. Что я могу сделать? Что можно сделать? Я не знаю, чего я хочу от жизни. Не уверена даже, что так уж хочу в Питер. Не уверена, что смогу прожить эти долгие серые дни, которых впереди ещё много. Если бы можно было, я бы спала сутки напролёт. Но нельзя – не получается. Иначе с кем останется отец? Он, кстати, уснул прямо на полу. Я не удивлена: ему не впервой. Меня только раздражает, что придётся его будить, чтобы налить себе воды и приготовить завтрак для мамы. Она вернётся с утра, часов в семь, поест и ляжет спать, не стирая макияж. Ей сложно приходится, и я бы хотела её поддержать, но никак не могу избавиться от ощущения, что это она виновата во всех наших бедах. Глупо, знаю. Кое-кто из знакомых поговаривал, что она изменила папе, и он из-за этого начал пить. Вряд ли это правда, но я никогда не решусь у неё спросить, а до тех пор не преодолею какую-то подсознательную неприязнь. Впрочем, что это я заговорилась? Мне ещё готовить. Так что следующий сеанс психотерапии с несуществующими слушателями откладывается до завтра.

***

И снова привет. Сейчас уже утро – видите эти белые разводы на занавесках? Сегодня начинается новая жизнь. Я решила, что стану активнее общаться с людьми. И если вы вдруг спросите: мама вернулась, поела и легла спать всего полчаса назад. На часах – семь тридцать пять. Я одеваюсь в школу. И опять же, если вы спросите: нет, я не стесняюсь переодеваться перед вами. Вы же воображаемые. Мне не нравится моё тело. Только посмотрите, какое оно... Уродливое. Но я его люблю. Мне в нём комфортно. Моё тело и не должно быть привлекательным – зачем? Разве моё одиночество можно победить с помощью отношений? Впрочем, кого я обманываю. Конечно, я хочу быть красивой, конечно, хочу нравиться парням. Этого все хотят. А мне просто не повезло: желаемое и действительное слишком разнятся в моём случае. Очередное невезение. Что поделать! Но хуже всего это ощущение безысходности. Я честно стараюсь не отчаиваться. Стараюсь идти вперёд. Встаю с кровати и сижу на уроках. Как будто это что-то меняет! Стоп. Я снова говорю мрачные вещи. Всегда так – стоит только пообещать себе, что прямо сейчас начинаешь новую жизнь, как сразу же находится то, что тянет назад. Но я сильная, я справлюсь и целый день буду жутко позитивной. Как радиоведущие в утренних программах. Или как закадровый смех в ток-шоу. Да, именно так. Звучит неплохо, верно? Вот вырасту и стану писателем, серьёзной такой женщиной в очках, получу какой-нибудь Букер или Пальмовую ветвь... Блин, Пальмовая ветвь не из этой оперы. Но неважно. Кстати, вы заметили, как тут кошмарно воняет? Это с улицы, у нас во дворе канализационный коллектор. Та ещё штука, и выглядит мерзко, и запах от неё повсюду, когда ветер с северо-запада. Ненавижу этот уродливый кирпичный кубик, ненавижу этот грязный двор с хрущёвками! Ой. Я же сегодня позитивная. Окей, простите. Но про коллектор хорошее сказать всё равно не получается, даже пытаться не буду. Так, а теперь мы с вами идём на уже знакомую вам кухню. Отца, как видите, тут уже нет, я его ночью перетащила на продавленный диван в прихожей, вон туда. А, он там и лежит. Думаете, надо добавить позитива? Ладно. Охрененно круто, что отец молчит и спит. Ура, я жизнерадостна. Галочка в воображаемом списке. Мама оставила мне яичницу, представляете! Так мило с её стороны было полить тарелку горчицей... Жаль только, что я не ем горчицу. Она всё никак не может этого запомнить... Прям как я и тригонометрия! Ну что, как вам шутка? Я молодец, уже две радостных мысли. Ещё галочка. Честно говоря, я давно хочу стать веганом или хотя бы вегетарианцем, потому что мне правда жалко животных. Только вот все эти веганские продукты созданы как будто исключительно для богатых! Они же дороже обычных раз в пять, не меньше. В общем, поэтому-то я до сих пор ем что придётся. И не осуждайте меня, уплетающую худо-бедно очищенную от горчицы яичницу! Сами бы попробовали выбрать между новыми джинсами и неделей веганского питания. По поводу джинсов: как круто, что в моде дырявые и с заплатками! Всегда можно отговориться. И не признавать, что просто протёрла коленки, ведь тебе эти штаны купили пять лет назад на вырост. Короче, современная мода очень удобна. Тем более что сейчас становится популярным покупать одежду в секонд-хендах. Тут вообще ты сразу из жалкого бомжа превращаешься в самого настоящего защитника природы. Приятная метаморфоза, правда? Так, посуду вечером помою. Интересно, сколько времени?... Вот дерьмо! Я на время с вами попрощаюсь, потому что опаздываю в школу. До связи, воображаемые слушатели! Блин, ну и где мой рюкзак...

***

И снова привет! Не удивляйтесь, что я из такого места с вами разговариваю. Школьный туалет – отличная локация. Хотя, да, согласна, наш школьный туалет не производит впечатления. Впрочем, я отошла от темы. Видите бумажку у меня в руках? Я нашла её на улице у дома. Здесь написано, что это чек на два миллиона рублей. Наверняка какой-то тупой розыгрыш. Но вдруг это правда чек? Там написано, что это конкурс сока «Ри», который они проводили на коробках с яблочным осветлённым... Что мне делать? Сдать в полицию? Обналичить? А если это пранк? Блин, как всё сложно! Жаль, что вы не разговариваете. Вряд ли ваши советы чем-нибудь бы помогли, но было прикольно поговорить с кем-то кроме пустоты. Так, блин, я нарушаю собственные правила! Вы существуете. Да, вас не видно. Да, вы не отвечаете. Да, я вас придумала. Но, как говорил Морфеус из «Матрицы», реально то, что осознаёшь. Вы су-щест-ву-е-те. И точка. Простите за отступление, это просто было мгновение самоубеждения. А теперь вернёмся к бумажке-чеку или чёрт-его-знает-чему. Думаю, я всё-таки попробую отнести его в банк. Вот и выход. А я знала, что вы поможете решить! Всё, на этом прощаюсь, в дверь кабинки стучат!