Nunc est bibendum!

Голова ходит кругом, отказывает своему хозяину в роскоши: не отводит пелену перед глазами, не останавливает безумную карусель, прижигает к вискам отчаянно бьющиеся барабаны; ноги — туда же: ломятся, будто костяные, ведут нетвердо, скоро подкосятся, подставят — толкнут, а башня прямо на могильный камень; Даниил в ясные моменты, когда гроза жжет глаза очищающей вспышкой, думает совсем невесело, что походит на шабнака: в грязи, крови, с походкой из стороны в стороны и, что самое главное — гонимый со всех сил сумасшедшими. Сейчас, благо это ли или зло, не людьми: с пастей доносится рык, еле доносимый до ушей сквозь дождь и гомон. Ладони оставляют бурые следы на массивной двери; последний рывок, приложиться к неподъемной поверхности — та отворяется, впускает и огораживает спасительно от дождя, холода и лезвий клыков. Тряска окончилась, в голове все еще гул; вздохи каждый раз вспарывают легкие и тишину в блеклом помещении. Ни тепло, ни сырость, ни холод, ни сухость — только боль, усталость, его бубнящие что-то свое губы и тщательно скрываемая ладонью слишком темная дыра в плаще, пока в девичьих глазах напротив разгорается то страх, то удивление, то забота, что становится совершенно ясно: к смерти Бакалавр подобрался как никогда близко.

***

Савьюр молчит, более не жужжат черная и бурая твирь — ломким мокрым кустом стебли свисают с локтя: влажная кожа и ткань совсем неудобны, распределять каждую травинку по карману в сплошной темноте показалось занятием слишком муторным; до берлоги — рукой подать, чего зря терять время, если скоро все вытаскивать обратно? Приходится протискиваться: одной рукой проржавевшую металлическую дверь открывать сложно, уставшим и голодным — тем более. Помещение сухое, но не прогретое; после прогулки по голой степи в кошмарный дождь и оно кажется неплохим местечком. Старые, молодые, только созревшие травы — подальше от себя, поверх сундука, от первых — стряхнуть сухую труху с ткани вместе с не пропитавшимися каплями. Косой взгляд на пол, где тонкий слой пыли уже стоптался, и теперь уборка не нужна. Сейчас то к лучшему: поначалу браться за веник было лень, после — не было времени, а затем уже и сил, и часов не хватало на то, чтобы отвлекаться на какую-то труху. Дождя не слышно. Тем это место хорошо: плотные стены защищают даже от звуков работающих машин, приглушая скрежет до минимума; и потому глухой стук об металл был подобен грому: сначала тише, затем громче — один раз, но с душой. Гостей он не ждал. Берлога — на то и берлога, чтобы к медведю нос не совали. На полу — новые, аккуратные следы: прощай, метелка; нужда принудила привыкнуть к тяжести металла — потому за свой нож беспокойства нет. Дверь отворяется, скрипит протяжно — все равно бы не получилось незаметно приоткрыть, но, что удивительно, она не ускоряется задорным пинком: видно, не облава. Значит, не кто-то недобрый. — О, Бурах, какая удача… Значит, кто-то — Данковский. Гаруспик открыл дверь чуть шире, чтобы видеть сгорбленную фигуру яснее. — Мы разве не хотели не мешать друг другу?.. — будто вытаскивая воспоминания, он прищурился. Вздох с улицы оказался громче обычного раздражения, как из последних сил. Даниил шатнулся, оперся о стену. — Ты прав, Бурах, но после я помешаю только сильнее, — над двойным дном слов можно было поразмышлять, но Бакалавр объяснился рвано срывающейся с уст разведенной щелочью. — Правда, в том, что кто-то споткнется об мой труп, я виноват не буду. Наконец, внимания удостоилась не только физиономия, но и качающаяся осиновым листом по ветру фигура. Саквояж отсутствовал, плащ был непривычно расстегнут, из-под воротов видно, благодаря падающему из-за спины свету, нечто белое: очевидно, наспех завязанный поверх торса бинт, который, между тем, успел изрядно пропитаться. Без своего любимого атрибута, едва стоящий на ногах, но все равно пришедший за помощью сам… видно, дело впрямь плохо — будь иначе, на пороге Бакалавра не было бы и в помине. Артемий убирает нож, едва слышно вздыхает: сегодня ему покоя не будет. О чем твердил Гиппократ и о чем временами забывает и сам случайный пациент? Я направлю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением… Может, и не зря учил еще до не-окончания учёбы. — Заходи, — Артемий сделал шаг в сторону, освобождая проход и придерживая дверь. С трудом перейдя через дверь и даже в мгновение воспользовавшись помощью Бураха, Даниил с горем пополам спустился к алембикам и кровати; глубоко вдохнув у двери, теперь же он почувствовал, как привычная боль в висках усилилась, и взгляд упал на букет трав. — Что же, это из-за их цветения у всех раскалывается голова? — Бакалавр грузно опустился на жесткую кровать, скрипнув зубами, и изредка цеплялся за отдельные краски из куста на сундуке рядом. — Да, — Бурах взял несколько стеблей, неизвестных Данковскому, и отложил в сторону, пока не поднял взгляд: видно, внимание его привлек глухой стук чьей-то накрепко закрытой челюсти. — Ты что? Плечи Даниила неестественно вздрогнули, чуть не выламываясь острыми краями ключиц через плащ: в покое скрываемая дрожь стала намного заметней. Ответа не последовало, но желваки ясно выделились, а дерганья стали импульсивнее. Бурах хмуро выгнул брови. Еще одна проблема на голову. — Чешую свою змеиную сбрасывай, там в углу одеяло. Завернешься в него, — остановив думы, Гаруспик вновь отвернулся, но на этот раз убирая все травы на пол. Одеяло действительно было небрежно запихано между кроватью и стеной; плед, съеденный по краям проплешинами, мягкими комками в подергивающихся бакалавровых кулаках вытягивался на твёрдую подушку. Вскоре плащ тяжелым грузом упал с плеч за спину и был неловко сложен у края. Только он покончил со всем и медленно повернулся всем торсом, чтобы не дай Боже вызвать очередной импульс боли, как под нос сунули нечто терпкое и знакомое каждому медику на запах. — Выпей. Непонятно, когда ты еще согреешься, пока не залезешь под одеяло после осмотра, — бутыль терпеливо держали, пока она не отошла в чужие руки. — Эмщен… эм… эмшен, хирург, вроде… — щелканье зубов пришлось переждать, — но все еще веришь в такие сказки, что алкоголь и правда греет? — Верю-не верю, а дергаться и мешать будешь меньше. Пей, говорю. Скептицизм длился еще несколько секунд: алкоголь — штука коварная, чистый спирт он пил еще в юные студенческие годы, когда некоторые убегали с обожженным горлом, а сейчас мало того, что разожжет огонь изнутри, так еще вынудит идти опьянённым по опасному городу обратно в клятый кабак… — Да не бойся. Я развел его водой. …ну это, конечно, в положительную сторону дело меняет. Пробка с усилием откупорилась, запах стал яснее: бледнющие губы коснулись стекла; большой глоток. Гаруспик не теряет время зря: красно-белая ткань любезно расступилась под лезвием, не задев живой ткани, но одежду — едва. Данковский вздрогнул, отнял бутыль от лица, шумно выдохнул и поморщился, тихо порозовев.  — Так что случилось? — Бурах не церемонился, скинул бинты на пол, поближе к стене. Не замечая тонких полосок от ножа на жилете, принялся за пуговицы, хоть его уже можно было разорвать к чертям: ткань также изрядно напилась крови. — Огнестрельные, Бурах, всё потом, — Даниил перекосился, почти оскалился: малейший вздох прибавлял по красноватой капле, он вновь приложил бутыль к губам. Вид, да и слова Бакалавра сделали лицо Артемия совсем мрачным и чем-то осложненным: верно, настолько же, насколько сложна травма. Пулевое… пулевое — это совсем погано, плохо… Бурах потирает крылья носа, оставляя на них отметины от пальцев, вздыхает в сторону, — подальше от пациента, — и уже куда смелее тянется к Даниилу. —…значит, теперь сиди и не дергайся, — он грубо заткнул края жилета и рубашки подмышки — Данковский только неровно дышал, болезненно стонал и скрипел зубами: хоть уже не стучал ими. Артемий достал чистый бинт, сложил на манер тряпки, достал марлевую маску — не дышать же на открытые раны микробами. Пока открывал бутылку с водой, поднял взгляд на отрешенное лицо Даниила. Улетел, кажется… лишь бы прилетел обратно. Или приполз… — Бурах надел маску, поправил у носа; мысли перекатывались вяло: руки двигались сами собой. Бакалавр медленно вытянул из переплетенного воспаления отдельные нити: это — боль, жгучая, терпкая, по каждой точке на теле — как отдельное тавро, слишком тесно, до скелета. Другое — тиски на висках: сплавленный брусок запаха ядовитых трав, бурного адреналина, алкоголя, что все вместе оно бьет с разбегу по мозгам. Третье — влажная тряпка, снова холод: живот рефлекторно подтягивается сам, а Бакалавр снова задыхается от очередного спазма. Четвертое — случайное касание теплых пальцев, еще не остывших об прохладную влагу; где-то на самых задворках теплится: «приятно». Пятое — укол куда-то в живот, от внезапности которого Даниил зашипел, выломал ладони: переплетение запуталось, заплелось узлом вновь, — бросил взгляд вниз: на бураховом бедре блеснуло стекло пустого шприца; на коленях, Артемий чуть ли не впритык к животу осматривает мягкие ткани, бормочет: — Ничего, ничего… жить будешь… столица…

***

Бурах приглушенно мычал, касаясь посиневшей кожи: ссадины и ушибы тупо ныли, сбитые руки при каждом движении пальцев остро кололись. В неудобном свете, стоя, приходилось заламывать руки с кусочком смоченной марли за спину, на которую пришлось несколько неудачных встреч со стеной и забором; как только затекал локоть, Гаруспик бросал взгляд на занявшего его кровать Даниила — в свете последних событий зависть могла зайти чуть дальше шутливого «разлегся, черт столичный». Наконец, он закатал свитер с плеч обратно до пояса и грузно, впервые по-настоящему уставше, выдохнул. Избит, опустошен, смертельно расстроен: затупил все костяшки об бычью башку, испоганил совесть об последнее испытание, стер последнюю подошву и силу в мышцах на крюк до Костяного Столба — только быка и след простыл. Почему и куда? Предстоит спросить у Бакалавра. Только вспомни, оно и всплывет: под пледом раздалось недовольное ворчание, негромкое чихание и тихое шипение. Артемий тупо смотрел на ворсистый комок, пока из постели не вылезло помятое лицо. Взгляды пересеклись: у Бураха — неопределенно-недовольный, у Данковского — непривычно глупый и сонный. Правда, это спешно исправилось, и вскоре превратилось во что-то по-обычному строгое: — Который час? Верно, время же сейчас — самое важное… — Вечер уже скоро, — Бурах прекрасно помнит: как хлопнула дверь, за ней уже скатывалось во все оранжевое солнце. Лицо вытянулось, вероятно, из-за того, что глаза округлились. Не успел он моргнуть, как Даниил рванул всем телом вперед, дотягиваясь до сложенного у противоположного края плаща, но с трудом: поначалу удалось лишь согнуться в три погибели. Подобные упражнения сгодились бы, если бы не было нескольких аккуратных швов. Артемий приблизился рывком, непонятно кого жалея — сорвавшегося черт пойми куда Бакалавра или же собственные нервы и труд: — Эй-эй-эй, ты куда, дырявым, собрался? — он перехватил руки, уже расправляющие смятые рукава. — Я тебя не для того лечил, чтобы ты потом снова издох. — Руки, Бурах, — шипит: не то от боли, не то от возмущения, — дело срочное, сделаю — там пусть и издохну! Боже, извёлся-то как…, мышцы снова заныли, только вместе с этим укрыли прежнее недовольство собой прочь. — Издохни-ка пока лучше здесь, — ладони невольно сжимаются сильнее; Даниил на это хмурится. — Куда тебе надо? — Тебе какое дело? Мы по разные стороны. — Сердобольный я шибко, — отпускает, наконец, — до своих пациентов особенно. Бакалавр поджал губы. Отпустил плащ.

***

Даниил вполголоса бурчал, какие солдаты уроды, как отвратителен вечный дождь, как неприятно убегать от голодных собак, страшно спотыкаться об могилы и неудобно оказывать первую медицинскую себе же, так еще и продрогшими руками. Бурах слушал как-то слишком внимательно, совсем босой: мокрая обувь висела на пыльной трубе алембика; глаза постоянно слипались; только где-то на краю он поймал мысль, что, во-первых, бинты гостю нужно срочно сменить, и, во-вторых, как-то уж они слишком приложились к спирту... Внезапнее всего — и правда они. Когда бы Артемий посмел подумать, что в какой-то момент расщедрится распивать алкоголь (между тем, добытый собственными силами из брошенного дома) с Бакалавром, так еще и разделит с ним тепло: «пододвигайся ближе, тоже согреешься, наконец», и Даниил хлопнул по пледу, пока бутыль перекатывалась в его руках. Может, и не стоило проявлять интерес к причине возникновения Бакалавра на пороге — пускай бы это оставалось тайной, а не оканчивалось очередным: «Что, замерз? Ты вроде не все выпил» (несмотря на раны, заслужил за удачу: Данковский — тот еще счастливчик, чуть ли не все пули были к нему благосклонны), его присоединением к распитию, длинным монологом о нелегкой судьбе уважаемого-танатолога-всей-страны и спонтанным засыпанием в одной кровати — этот момент почему-то совсем вылетел из памяти. Валетом, разумеется, это он четко знал после пробуждения. Не на полу же ему раскладываться. А под самый финал — не совсем добрым утром двенадцатого дня.

***

Товарный вагон приветливо прогрохотал дверью. Поезд выплюнул черную мокроту; машинист совсем безрадостно высунул морду и неестественно моргал на разговаривающих. Даниил совсем невесело смотрел куда-то под поезд; в руках его был новенький саквояж, любезно подаренный каким-то барахольщиком; Артемий откуда-то приволок бадью, и теперь одежда Бакалавра была чиста и свежа. Времени с момента отъезда армии и Инквизитора было валом, но и оно окончилось спустя две недели — поезд прибыл, и скоро случится решение Даниила «уеду я, наверное, следующим составом». Обтрепало ветром, Бакалавр внезапно со смешком улыбнулся: — …должен признать, всю кромешную вакханалию этих двенадцати дней компенсировало полностью одно лицо Инквизитора. Бурах поначалу скосился, но после уголки глаз и губ сами потянулись вверх. — Ну да, — Артемий весело хмыкнул, — я бы тоже очень удивился на ее месте. Речь была вот о чем: под утро ситуация сложилась «глухой вёл слепого» — полноценно (по крайней мере, относительно Даниила) ходить из них двоих мог лишь Бурах. Соответственно, выход был найден весьма творческий и по простоте гениальный: просто потихоньку, ввиду травм, донести одного на другом. Так сделано и было. Больших усилий стоил не сам путь (тем не менее, приправленный ругательствами и комментариями «тяжелый же ты, зараза»), а момент в самом Соборе: снять со спины Бакалавра еще за дверью почему-то дошло только после вытянутых лиц всех присутствующих и стянутой физиономии самого Данковского. Как оказалось спустя неделю, когда они разговорились: на самом деле из-за комичности ситуации — для того в тот момент выделилась конкретная Аглая. На это Артемий мог только согласиться и мысленно подчеркнуть: Бакалавр-то мужик нормальный, когда не рвет и мечет. Собственно, на протяжении двух недель оно подтверждалось не раз, и на душе даже развёлся тоскливый осадок, а горло сдавило арканом. — Так… — начал не шибко уверенно: Даниил уже ловко забирался в вагон. Тот обернулся. — Ты вернешься? Тебе тут будут рады. Он как-то странно улыбнулся. — Я не дурак, Бурах, меня мало кто будет ждать. — Почему же? Знать, вроде, к тебе благосклонна… ну, а если нет… — он пожал плечами, будто совсем к мелочи, — значит, я буду ждать.