Драгоценность

Людвиг совсем немного нервничает. Ну, почти. Совсем чуть-чуть до состояния полноценной паники. Он знает, что его подарок, по сравнению с остальными, заметно проигрывает как в дороговизне — тут даже не золото и бриллианты, а серебро и перламутр, так и в броскости — некоторые особо угодливые уже с самого утра начали выгружать огромные ящики подарков правой руке Её Императорского Величества. Простецкие попытки подобраться поближе к титулу, власти и деньгам. А Людвиг... Людвиг не знает, примут ли его подарок. Точнее, не уверен, что он понравится. Ничего такого, что любит Иван: ни дорогих вин, ни шкур редких зверей, ни... Впрочем, Ивану и малого достаточно. России достаточно самого присутствия его немца на празднике. На это Германия и уповает. На это и на запасной подарок, который не имеет никакого особо смысла. С этими мыслями он аккуратно толкает огромную дверь бальной залы, почти сразу утыкаясь носом между чужих лопаток, сокрытых тканью одежды. — Mein Herz! — Людвига радостно и нежно обнимают, мягко целуя в причёсанные вихры. Немец на это улыбается, легко пихая ладонями Брагинского в грудь, на что тот улыбается в ответ. — Я так рад, что ты приехал. Ты не представляешь, насколько. — Настолько, что ты привёл себя в божеский вид, как я погляжу, — Германия оглядывает его сверху-вниз, цепляя взглядом за военный мундир, с блестящими на обшлаге запонками. Точно, сегодня же бал. Ч-чёрт... Он забыл о том, что будет бал! Он к нему не готов! Россия, не убирая улыбку с лица, аккуратно берёт его за запястье, утягивая за собой. Ему по стальным глазам понятно, что именно Людвиг забыл. И у него есть великолепное решение этой... трагичной в некоторой степени проблемы. Подготовка к придворному балу великолепно пройдёт и без него во главе. Как будто он нужен для чего-то — он не понимает смысла в десятках различных цветов, правильной посадке гостей и многом другом, что прекрасно понимает Германия. Так что можно и сбежать куда-нибудь. Ненадолго, пока не начнётся само празднество. Или, скорее всего, пока не приедет Её Императорское Величество. — Куда ты меня тащишь? — интересуется немец, следуя по множеству коридоров в неизвестность. Хотя, как он угадывает, они направляются в комнату к Брагинскому. — К помощи тащу, — отвечает Иван, останавливаясь у нужной двери. Секунда на открытие и финальные шаги с падением на кровать. Людвиг недовольно толкается, случайно утыкаясь носом в ткань мундира. Лежать на России ему не нравится, не в подобной ситуации, когда он творит что-то странное и такое по-ивановски знакомое. Германия привстаёт на локтях, делая глубокие вдохи, которые не мог себе позволить в их маленькой перебежке, на что ловит чужой непонятный взгляд и ощущает чужую ладонь, мягко сползающую с плеча по позвоночнику, остановившуюся лишь на пояснице. — И зачем ты меня сюда притащил? — голос будто сел на целую октаву, что заставляет Людвига потеряться на секунду, а в следующую уже ощутить чужие губы на собственных. Поцелую он поддаётся, чуть сдвигаясь вперёд для большего удобства. Каждый подобный поцелуй, который иногда вовсе неожидан, пропитан ощущением щенячьей преданности, любви и, что странно и непонятно, обожанием, которое фанатики чувствуют к Богу. Германия тихо стонет в чужие губы, сжимая в руках пшеничные волосы русского, вжимаясь максимально близко, чтобы никаких лишних миллиметров между ними. Они отрываются друг от друга спустя какое-то время, ласково и лениво соприкасаясь лбами. — Ты притащил меня сюда, чтобы поцеловать? — Нет, это просто случайное отклонение от плана, — отвечает Россия. — На самом деле, я привёл тебя сюда, чтобы показать тебе то, что скрыто за ширмой. — И что же там? — Посмотри сам. Тебе понравится, — Людвиг всё же встаёт, раз уж ему не хотят говорить, что это. Ширма непрозрачная, матовая из-за натянутой на деревянной опоре ткани, но вполне просвечивающая непонятный силуэт, который некоторые могли бы принять за человека, но любая Страна, прислушавшись, услышала бы чужое дыхание и звук даже самого слабого движения, так что Германия понимает, что это всего лишь манекен. — Я очень долго искал нужных мастеров, которые бы сделали всё так, чтобы тебе понравилось, — слышит немец за спиной, медленно подходя к ширме, чтобы порадовать чувство заинтересованности. — И они сделали, я надеюсь, — заканчивает Брагинский, обнимая своего немца за талию, уложив голову на тонкое плечо, под удивлённый вздох. Людвиг... не знает, что сказать. Слова вязнут на языке, а мысли лихорадочно блестят, стараясь подобрать нужные фразы. Потому что... Потому что это и правда красиво, и ему нравится. Иначе не могло быть. На манекене, идеально подобранном под его рост и телосложение — это вызывает внутри очередной завороженный выдох, потому что неясно когда Иван успел снять мерки, — также идеально сидит кашемировая рубашка с жабо, гордо выделяющимся на ткани жилета, цвета старого золота, переливающегося в неярком свете, льющимся из окна спальни. Жилет идеально сочетается с тёмными, почти чёрными, бриджами и высокими кожаными сапогами с — Россия серьёзно? — тонкой и профессиональной вышивкой золотыми нитями из настоящего (!) золота. Это всё настолько дорого, что... Людвиг честно теряется. — Я... Ты... — Я сделал что-то не так? — слегка обеспокоенно спрашивает Брагинский. — Если где-то я допустил ошибку, ты только скажи — мастера перешьют. — Нет, всё идеально, просто... — Германия прикусывает губу. Вдох-выдох. — Ты... Это всё слишком дорого. — Отнюдь. Я потратил не больше, чем обычно. — В этом весь смысл. Ты тратишь очень много денег на меня. На подарки мне. А я... Иван хочет ответить, но осекается. Молчит минуту, а затем выпускает своё сокровище из объятий, обходя его по кругу. — Тебя беспокоит только то, что я трачу деньги, чтобы порадовать тебя? Так... Это и не важно, у меня много денег и их всё равно не хватит, чтобы показать тебе, насколько сильно я тебя люблю. А всё остальное, — он пожимает плечами, — не волнует. — Я просто... — Людвиг выдыхает и выпрямляется, поднимая взгляд, — Я просто боюсь, что мой подарок окажется в любой момент... — Бесполезной безделушкой? — Да. — Почему ты в этом уверен? Уже то, что ты пришёл, важнее всего остального. Да хоть камень с улицы подбери и подари — он будет важен для меня так же, как важен ты. Веришь? — Верю, но... Я хочу проверить. Хочу проверить, что ты говоришь мне истину, — Германия медленно достаёт из кармана брюк свой маленький подарок. Небольшой медальон на тонкой цепочке, который выглядит очень нежным и хрупким, будто сделан из стекла. И во всём этом сверкании беззащитности переливается сотней оттенков небольшой камушек в середине, будто само зеркало в оправе. Иван перенимает его вместе с частичками чужого тепла, мягко проходясь кончиками пальцев по серебру и стирая невидимые пылинки с перламутра. Пальцы с небольшим нажимом проходят по едва-розовому пятнышку на камне, как медальон с тихим щелчком открывается, являя свой внутренний секрет. Брагинский улыбается, когда, после взгляда на одну из открывшихся половинок, поднимает взгляд на покрасневшего Людвига. — Я срисовывал с зеркала, — отвечает он, и Россия вновь смотрит на маленький аккуратный рисунок Германии. Он нарисовал самого себя, до мельчайших деталей, и видно, что это изображение проживёт всю свою вечную жизнь, вместе с медальоном. — Не очень уверен в получившемся, но я пытался. — Это самый лучший подарок в моей жизни, Meine Liebe, — улыбается русский, на секунду возвращая подарок, чтобы снять крестик и вставить его в специальное углубление во второй половине. Даже место для цепочки есть, чтобы не пришлось придумывать, куда её укладывать. На мундире медальон выглядит величественно и роскошно, как и подобает таким ценным дарам. — Самый лучший, но ты всё равно лучше. Любого. — Подарка? — улыбается в ответ Германия, когда его обнимают. — Всего, — отвечает Иван, мягко целуя чужие губы в благодарности. — Как насчёт надеть мой подарок и пойти танцевать, как властитель этого бала? — А как же ты? — А я буду рядом с тобой. Всегда.