this world has already rotted.

Когда-то дом Луи был его крепостью, но любая крепость может быть захвачена людьми, которых не особо волнует твоя дальнейшая судьба. Его мечтой была тишина: все молчат, занимаются положенными им делами и не лезут туда, куда их не просят. В глубине души, ему были абсолютно неприятны все люди, с редкими исключениями. Человечеству все равно на мир, они защищают его только тогда, когда он начинает рушиться. Именно за это он и презирал всех и себя в том числе: мы не хотим ничего делать и решать, пока не становится совсем поздно. Это как знать, что корни твоих роз давно сгнили, но не срывать их, в ожидании того, что чудесным образом они воскреснут. Только в итоге цветок сгнивает полностью. Также и с людьми, ты мог его спасти, сказав пару слов, но предпочел промолчать, как «вежливый» человек. Только эта вежливость ничто иное, как самовлюбленность. — Черт возьми! Мама! Прошу отстань от меня! — кричал Луи, громко топая по лестнице, сдерживая слезы и впиваясь ногтями в нежную кожу ладоней. — Побойся Бога, Луи, в конце пути тебе придется объясниться перед ним. И ответить на главный вопрос: почему ты предпочел его пути греховный! — мать указывала на парня пальцем, ее губы тряслись от злости, — мужеложство — это порок и способ Дьявола затащить тебя в Ад! — Надеюсь, что у него там теплее, чем в этом доме! — крикнул Луи, заходя в комнату и закрывая дверь. — Чтобы дверь постоянно была открыта! Увижу хоть малейший намек на что-то, будешь спать на улице, как бродячий пес! — крикнула она в ответ, резко открывая дверь, — не думаешь о Боге, подумай хотя бы обо мне, своей матери. Томлинсон повернулся к окну, смотря в редкую посадку, закрывающую железнодорожные пути. В такие моменты он мечтал или исчезнуть навсегда, чтобы никто никогда его не вспоминал, или умереть, показывая всем, насколько они были не правы. «Помнишь, насколько я был болен, Я бы все отдал за то, чтобы ты тогда поверил мне» На самом деле, мы не желаем убить себя, мы просто хотим уничтожить то, что внутри нас. Это делает нас слабыми, ранеными и безжизненными. Каждый день что-то в нашей душе говорит, что может быть эта жизнь не предназначена для нас, и кто-то бы прожил ее лучше, чем мы. Мечтаем больше никогда не испытывать боль, что калечит нас изнутри. В один миг она проходит, словно ее и не было. Наш разум думает, что мы справились, что мы сильные и что это больше никогда не повториться. Только это просто иллюзия, фантазия и сон. Нам не стало лучше, мы просто приняли обезболивающее. В небольшой ладони Луи лежал его способ справляться с болью, ему нравилось ощущение того, что он держит свою жизнь в своих руках. Вот сейчас парень может ее закончить, или же продолжить бороться и страдать дальше. И как дурак, Томлинсон выбирает пытаться снова и снова. Сталь скользит по коже, а слезы стекают по розовым щекам. За много лет, Луи научился плакать тихо, почти беззвучно. Говорят, самая сильная боль та, которую не видят. Входная дверь хлопнула и его мамаша вновь делает вид, что она хорошая и добрая женщина, а не гнилая гомофобка, прикрывающаяся Богом. Просто милый разговор из той же самой «вежливости», которая на деле является двуличностью. Только Гарри этим не проведешь, он словно видит тебя насквозь, от него ничего не скроешь. Луи встал со стула, вытирая слезы и опуская рукава кофты. На пороге его комнаты стоял Стайлс, его кудри слегка намокли и завились сильнее, в комнате запахло сигаретами и ванильным дешевым одеколоном. Зеленый холодный взгляд в сочетании с приподнятой бровью создавал ощущение словно ты голый стоишь перед ним и тебе нельзя даже прикрыться. — Чем маешься? Погодка на улице нынче не летная, даже крысы спрятались по канавам. — Да ничем, просто сижу и читаю книги и журналы всякие, — почему-то Томлинсон всегда чувствовал себя рядом с ним самым глупым существом на земле. — А мне кажется, что ты раскрашиваешь розу, — сказал Гарри, ухмыляясь, заставляя Луи стоять в недоумении, пока он не почувствовал.

Алая яркая капля скатилась с его запястья и разбилась о грязный пол.

Спустя определенное время написания эссе и затекших конечностей, парни решили уйти из дома, направляясь к одиноко стоящей остановке автобусов рядом с домом Луи. На улице было морозно и моросил неприятный дождик, заставляя Томлинсона поморщить свой небольшой нос. Его тело озябло, хотя он старательно укутался в куртку и свитер, но все еще чувствовал, как замерзли его щеки и порозовели. Ему нравилось, что Гарри проявлял к нему свое внимание. — Сигарету? — спросил парень, протягивая одну Луи, тот робко кивнул и принял подарок. Он стеснительно положил ее между губ, повторяя все действия за Стайлсом. Парень к нему наклонился, смотря в его голубые глаза, и подставил к бумаге с табаком небольшой огонек зажигалки. Гарри не сводил с Луи своих тяжелых изумрудных глаз, и улыбнулся, когда тот закашлялся от первой порции дыма в своих легких. — Соврал мне, что куришь? — спросил с ухмылкой Стайлс, замечая то, как Томлинсон стыдливо опустил голову вниз, рассматривая свою обшарпанную обувь. — Прости, я просто не знал, что тогда сказать… все курят, а мне не доводилось и я запаниковал. — Будь собой, Луи, ты достоин этого, — сказал Гарри, заставляя парня поднять голову и посмотреть на него. Он медленно забрал сигарету из его пальцев и выкинул под дождь. — Никогда не лги мне, ведь ты настоящий гораздо интереснее, чем весь мир, наполненный пустышками.