this world has already rotted.

На самом деле, настоящие мы никому не нравимся. Людям не интересны наши взлеты, когда мы счастливы, как, казалось бы, никогда до этого, а тем более никого не интересуют наши падения. Когда мы ничтожны, бедны и больны, к нам на помощь почти никто не приходит, поэтому нас спасают только те, кто не знает о том, что у нас в душе. Сколько раз вас спасал от бездны человек, который случайно оказался в нужный момент с вами или же просто сказал незначительную фразу, запомнившуюся на всю жизнь? А сколько раз ваш близкий друг утешал вас фразой «Успокойся, все будет хорошо»? Вся наша жизнь построена на случайностях и мимолетных событиях, которые никогда больше не повторятся. Поэтому иногда стоит открыть глаза и оглянуться вокруг. На улице было довольно тепло, даже немного жарковато для свитера или теплой кофты. В парке было людно: все выползли из своих домов, погреться на весеннем солнышке, как ящерицы. Деревья начинали зеленеть, будучи уставшими от заморозков и снега. На еще голых ветках сидели прилетевшие назад птицы, звонко трещащие свои зазывающие песенки. После того, как Гарри пришел к Томлинсону домой, они довольно сблизились, если у такого как Стайлс вообще были друзья. Луи нравилось считать его своим хорошим знакомым, пытаясь спрятать тот факт, что его сердце трепетало каждый раз, когда парень его касался. Да, Стайлс был своеобразным человеком, с темным прошлым, которое он тщательно скрывал, его высказывания и монологи иногда настораживали и пугали, но все это манило Луи. — Знаешь, мне не нравится весна, — сказал Гарри, смотря в глубь парка, иногда кидая короткие взгляды на Луи, — во всех произведениях описывают ее как начало чего-то нового и необычного, но на деле это просто пора, когда мы начинаем доставать наши черновики и пытаться что-то делать, каря себя за зиму, пролежанную на диване рядом с телевизором. Больше всего я ненавижу апрель, но это уже мне сложно объяснить. Вряд ли я подберу подходящие слова, чтобы описать свое отвращение. Обычно в это время проходят всякие дерьмовые конкурсы и скучные балы и выпускные. Ох, а про погоду весной я вообще молчу. Вечно то жарко, то холодно, не знаешь, что тебе надеть. Вот как сейчас. Тебе не жарко? Луи как никто другой это понимал: все его легкие свитера в глубокой стирке, и пришлось надеть оставшийся. Ему казалось, что с него уже сошло восемь потов и скоро он упадет в обморок от того, что ему нечем дышать. Только вот снять свитер парень тоже не мог, исполосованные руки привлекли бы много нежеланного внимания к его персоне. — Нет, Гарри, все хорошо. А чем тебе так не нравятся танцы? В нашем городе это почти единственное масштабное развлечение. Я бы хотел на них пойти, если бы в нашей школе не было столько уродов и мудаков, — сказал Томлинсон, пытаясь загнать немного воздуха под свитер. — Танцы созданы для того, чтобы напомнить людям их места в иерархии. Если ты популярный и простой, то этим вечером тебя объявят королем, а на твою девушку, не имеющую никакой личности, кроме того, как быть тенью кого-то также наденут корону. В противном случае, ты или средний серый класс, имеющий хоть какие-то особенности, но они тебя не сильно отличают от элиты. Или ты можешь быть аутсайдером, который пришел туда постоять в углу для неудачников, будучи побитым после того, как вся эта клоунада кончится, — Гарри встал с лавочки, вынимая из кармана сигареты, зажимая одну меж губ. Луи заметил, как тот курит: сигарета лежит между указательным и большим, огоньком направленная в ладонь, а фильтром наружу. Он втягивал дым, задумчиво всматриваясь куда-то, и в тот момент, когда приходила мысль, выпускал смог. Иногда Томлинсон мечтал быть фильтром и докоснуться до розовых пухлых губ. Парень встал следом, чувствуя, как пот течет по спине и выступил на лбу. Как же быстро ходит Гарри! Черт возьми! И успевает при этом болтать что-то о каких-то глобальных проблемах. Иногда казалось, что ему не нужен был собеседник, только слушатель. Он напоминал древних ораторов или философов, только внешне был скорее греческим богом или атлетичной статуей. — Нужно вырубать систему, она вся прогнила. Этот мир уже не держится на старом каркасе, ему необходим новый, Луи? — он вопросительно повернулся, смотря на взмокшего парня, — с тобой все нормально? — Да, просто… — он опустил взгляд куда-то себе в ноги, ковыряя кожу на пальцах, — просто мне жарко. Этот дурацкий свитер из шерсти совершенно не подходит для солнца. Я как мокрая овца. И снять не могу! Все будут пялиться, как на цирковую зверушку, — парень взглянул на Гарри, докурившего сигарету, смотрящего на него с приподнятой бровью. Стайлс посмотрел на предплечья Луи и его мокрые волосы, глубоко вздохнув. Он не спеша снял с себя свой отвратительный плащ, оставаясь в черной футболке. Томлинсон приоткрыл рот, рассматривая его оголенные руки. Они были покрыты старыми шрамами разного происхождения, некоторые аккуратные и ровные, как у него самого, разбросанные по всей руке, другие были рванными и уродливыми, будто кто-то поджигал это место. Несколько татуировок, мимолетно отвлекающие твое внимание, и браслет из кожаных нитей. Смело посмотрев на Стайлса, Луи стянул с себя мокрый свитер, открывая всем свои руки, которые уж точно выглядели не лучше чужих. Старая кровь, розовые шрамы и белые, следы от ручки. Их красивые тела портили следы уродливой боли. Солнце уже садилось за горизонт, когда они подошли к дому Луи. Оранжевый свет окрашивал их лица и все вокруг, дул теплый ветер и почему-то Томлинсону не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Ему нравилось молча слушать рассказы Стайлса и рассматривать его черты. Никакой другой популярный парень не сравнился бы с этим парнем. Его зеленые, почти безжизненные глаза, иногда загорались самым ярким огнем, будто там внутри него била молния. Вишневые слегка обветренные губы словно были созданы для поцелуев, линия подбородка и скулы выделялись на мужественном лице. Длинные кудри спадали на широкие плечи, и сильные мускулистые изувеченные руки. — Знаешь, чувства — самая подлая вещь на свете. Мы подвластны им, не можем им противоречить, не заставим себя чувствовать по-другому. Если мысль можно обратить вспять, в другом направлении, то убрать что-то из души нельзя. Мы слабые и не имеющие контроля ни над чем, но нам кажется, что это не так и вся жизнь в наших руках. Только вот выбрать, кого любить не можем, также не можем не плакать или не смеяться. Если подумать, то чувства — это единственное настоящее в нас, — сказал Гарри, проводя рукой по своим волосам, замечая то, как солнце, словно карамель, течет по локонам и шее Луи. — Боль делает нас людьми, так? — сказал Томлинсон, проводя рукой по коже на руке парня, — лучше бы ее и не было. Они остановились около дома Луи, поворачиваясь друг к другу. Их взгляды встретились и неожиданно никаких слов было не нужно, они просто молча стояли и смотрели друг на друга. Может быть их встреча в туалете не была случайной? Вдруг все в нашей жизни вообще не просто хаотичные события, а прямая линия, по которой мы следуем? Их лица потянулись навстречу, а сами они не моргали. Эти секунды тянулись вечностью и Луи чувствовал, как вот-вот из его живота вырвутся бабочки, улетая куда-то в голубое небо, оставляя его самого умирать. Губы парней почти соприкоснулись, но вдруг: — Луи! Быстро заходи в дом! Где ты так долго был?! — закричала мать с порога, прерывая ту интимную связь, возникшую между ними. Гарри усмехнулся, шепча «Пока» и помахал рукой матери парня, доставая сигареты из кармана и надевая свой плащ назад, скрывая свои ошибки и пороки за плотной тканью. Только Луи остался стоять неподвижно, боясь пошевелиться. Ему было до жути обидно, но мать бы никогда не позволила этому случиться. Не в ее поле зрения. Она говорила, что ей сложно жить с этим. Парень еще немного смотрел в след Гарри, пытаясь навсегда запечатлеть его с своей памяти. Он глубоко вздохнул, опуская голову вниз, будто сделал что-то постыдное и зашагал в сторону дома, где стояла мать, укутавшаяся в теплое одеяло. Она выглядела, как злая горгулья на зданиях. — Хватит крутить шашни с парнями! Тебе того не хватило? По-твоему это нормально, да?! Так со мной поступать? Или что? Бабушка постоянно молится о твоем выздоровлении! Бойся Дьявола, он уже давно рядом с тобой. Чтобы я больше никогда такого не видела! Я уже язык весь стерла, молясь, чтобы стал вновь нормальным. — Всех молитв мира не хватит, чтобы сделать меня другим, — сказал Луи, поднимаясь наверх к себе, не слушая ее слова, думая лишь о Гарри. Мать всегда говорила, что это он сам виноват в том, что он гей. Будто бы у него был выбор. Ей нравилось стыдить его этим, рассказывая, как ей плохо и трудно. Только парню было гораздо тяжелее. Он не может изменить себя, не может заставить себя любить девушек, не может быть другим человеком. У него нет свободы, нет выбора и нет жизни, лишь существование, которое доставляет ему боль и страдания, их невозможно контролировать. Он лишь хотел любить и жить, но даже этого ему не дано.