За любовь надо бороться...

      Слизерин — обездоленный сирота после войны. Сиротский приют даже скорее. Дельфини проходит мимо своих сокурсников к месту старосты за столом, и внутренне содрогается от ужасающей пустоты за столом. Все, кто могли уехать из страны — сделали это. Все, кто не мог — здесь. Или в Азкабане. Или на том свете. Как Винсент Крэбб.       Малфой одновременно и ждёт, и смертельно боится того момента, когда покажутся приведения. Ей невыносимо от мысли увидеть среди них кого-то нового. Из тех, кого она знала при жизни. Из тех, кого видела смеющимися, переживающими, и пользующимися всеми возможностями жизни. Впрочем, должно быть, смерть это гораздо, много проще, чем жизнь.       МакГонагалл такая же, как всегда, и от этого необъяснимо легче. Она строгая, сухая и чопорная, и, в отличие от Дамблдора, не производит впечатление чокнутой из-за эксцентричных выходок. Она не заменила кресло Северуса, сменившее помпезный трон прошлого директора, и от этой детали на секунду становится невыносимо больно и контринтуитивно нежно.       Дельфини сидит во главе стола слизерина, сбоку от неё новый староста мальчиков — семикурсник Малькольм Мёрфи. И всю речь их директора она держит зрительный контакт с её софакультетниками, а не с преподавателями. Она надеется, что этим жестом продемонстрирует им свою верность факультету, и что для неё именно он, а не мнение и распоряжения преподавателей, будут главной мотивацией. А ещё она следит, чтобы никто ничего не выкинул.       Когда МакГонагалл объявляет минуту молчания, староста девочек первая на факультете поднимается из-за стола, взглядом призывая к этому и остальных. Они, запуганные и неуверенные, безмолвно подчиняются. Они поют гимн, стоит Дельфини начать петь его под мотив похоронного марша — и этот ритм подхватывает множество их соучеников, отчего зал непривычно погружён в тоскливое и мрачное состояние. В конце-концов, слизерин тоже многих потерял.       Им представляют новых преподавателей, и пока что Дельфини не видит и не чувствует ничего совсем уж возмутительного насчёт их кандидатур. Преподаватель ЗоТИ — Магнус Бэкер явно франтоват и чрезмерно харизматичен — впрочем, это пока не объявили преступлением. Преподаватель маггловедения теперь Эмелина Палмер, и, судя по всему, магглокровка. Зелья теперь вместе со Слагхорном будет вести Кэрри Бридж, совсем молодой ещё волшебник. Дельфини не дала бы ему больше двадцати четырёх. Остальные преподаватели более-менее прежние, и даже Хагрид снова сидит на месте преподавателя УЗМС.       И всё же Малфой не спешит расслабляться. Она уже не раз замечала за собой за последние пару лет, что ей стало невозможно сложно расслабляться и выдыхать тревогу. Тяготы жизни будто обернулись постоянным спазмом мышц, защемляя их в положении прямой спины и расправленных плеч.       А ещё Малфой под аккомпанемент приборов и негромких разговоров продумывает речь перед факультетом. Их новый декан — профессор Вектор, и староста слизерина сомневается, что от этой затворницы можно ожидать многого.       Так и выходит. Профессор спускается к ним в подземелья, чтобы представиться, произнести формальную речь и напомнить о том, что к ней стоит обращаться только с вопросами, которые не могут решить старосты. Декан уходит, но слизеринцы не спешат расходиться. Дельфини знает, чувствует, чего они ждут. Они не смотрят напрямую на неё, по крайней мере, не первые курсы. Они напуганы, и напуганы ещё сильнее тем, каким малочисленным стал их факультет. Все, кто могли уехать из страны — сделали это. Все, кто не мог — здесь. Или в Азкабане. Или на том свете. Как Винсент Крэбб.       Дельфини обрывает себя, не давая уйти слишком глубоко в страх и неприятные воспоминания. У них лишь два первокурсника — бедняги — которые напуганы до смерти открывающимися перспективами. Нет шестого курса, а с третьего лишь один студент. Семи- и восьмикурсники стоят особняком по краям гостиной, угрюмыми каменными фигурами, как охранные големы. — Слизерин — это семья, — начинает речь Малфой со всем привычных слов, поднимаясь со своего места и не торопясь ковыляя в центр. Нога, уставшая от нагрузок, болезненно простреливает, и приходится тратить невероятное количество сил, чтобы не подволакивать её. — Так говорил бывший декан слизерина, Северус Снейп, великий зельевар и лучший декан за последние семьдесят лет — или сколько там лет назад старина Слагхорн занял пост декана в первый раз?       Слизеринцы не смеются, но их плечи чуть расслабляются. — Слизерин это семья, но семья чистокровная, а не как у Хаффлпаффцев. Мы стоим за своих горой, и, пусть и можем иметь внутренние конфликты, но не дай Мерлин кто-то вынесет их за пределы территории Дома. Мы можем иметь внутренние распри, но мы должны стоять единым щитом против остальных, — Дельфини обводит их острым взглядом. — Нас учили этому, и это то, во что я верю. Настали сложные времена. Мы проиграли в войне, наши семьи обесчещены, преданы остракизму, ущемлены и разрушены. И поэтому время нашей факультетской семье стать ещё крепче. Все остальные факультеты не запятнаны так, как Слизерин, к тому же обучение продолжают многие из тех, против кого и я, и многие прочие из нас поднимали руку в этой войне, и потому нас попытаются сломить и раздавить. Мы не должны дать им это сделать. Не столько даже потому что, что у них грязная кровь или они магглолюбцы, а потому что они изничтожают саму магию, обвешивая её запретами и заставляя нас отказываться от нашего магического прошлого. Я призываю вас всех, как настоящих слизеринцев, проявить всю возможную осторожность, всю имеющуюся у вас смекалку и хитрость, чтобы избегать и не провоцировать конфликтов. Змея — это засадный хищник. И сейчас пришло время затаиться, чтобы следующий наш удар был смертельным.       Дельфини замолкает, горделиво возвышаясь в центре гостиной, и торжественная тишина окутывает помещение, пока отзвуки её голоса заставляют голоса студентов трепетать. Малфой и сама не знает, откуда в ней эти властные уверенные ноты, когда внутри всё обмирает от страха. Возможно, это близко к тому, что она чувствовала во время суда. Но теперь у неё есть фантомное ощущение того, что её спина больше не совсем голая и беззащитная. Да и слизеринцы не хотят её растоптать. Напротив, они, как испуганные дети — коими они все и являются — ищут поддержки. Дельфини видит тех редких студентов, кто хочет отобрать так нежданно свалившуюся власть и авторитет, но уже поздно. Пэнси могла бы — впрочем, её связь с грязнокровкой тут сильно помешала бы — но она не хочет. Джошуа Даллас с пятого курса хочет — и он сильный лидер, Малфой признаёт — но у него нет того опыта, что есть у Дельфини. Никто из присутствующих не может похвастаться тем, что у него на руке Метка, и при этом, после всей войны и судов, они оправданы и за них вступился сам Поттер. Слизеринцы уважают тех, кто может подобно змее проскользнуть меж плотно сходящихся валунов жизненных препятствий, не содрав чешуи.       Они многие помнят её слабой, забитой, равнодушной, помнят и другой, высокомерной, заносчивой и чванливой. Но — Дельфини этого не знает — видят её сейчас совсем другой. Как будто эта трость Поллукса Блэка передала ей часть той пленительной Блэковской силы и харизмы. Малфой не может двигаться быстро, но окружающим такие экономичные движения кажутся величественными и мудро-ленивыми. Хотя их староста всего лишь измождена, изранена и немощна. — Я предлагаю почтить нашего павшего в бою бывшего декана и директора Северуса Снейпа, наших покойных и заключённых одноклассников и членов их семей минутой молчания. Слизерин теперь должен быть единым как никогда, — и студенты согласно поднимаются со своих мест, поднимая палочки и зажигая люмос. Это величественная картина, и Дельфини чувствует себя как никогда ответственной. Они вскоре опускают палочки, и Малфой снова берёт слово. — По одиночке не ходить. Даже если на свидание, — она выразительно смотрит на тех, у кого общеизвестные пассии на других факультетах. — Этим вы подвергаете опасности не только себя, и но и своих… Amants. Младших до кабинетов провожают старшие, без сопровождения младшие курсы не ходят. Мы составим расписание и продумаем систему, и завтра вывесим списки. И мы объявляем набор в команду квиддича. Почти все позиции свободны, а матчи уже не за горами, — снова повисает молчание, которое Малфой разбивает. — Со всеми вопросами и проблемами немедленно обращаться к старостам. Всем доброй ночи.       Слизеринцы расходятся, прощаясь и желая доброй ночи. Это безрадостная картина, и Дельфини отчего-то только сейчас начинает в полной мере осознавать, как тяжело им будет в этом году. Надо учредить дуэльный клуб для слизеринцев, чтобы студенты могли защититься. Надо срочно составить расписание групп, как они будут ходить по школе. Ещё и Малькольм… — Мы прежде не особо общались, позволь мне представиться, — Мёрфи тут как тут. Он семикурсник, между ними год разницы, но Малфой не чувствует так часто появляющееся отторжение. — Меня зовут Малькольм Мёрфи. Моя семья не была напрямую замешана в конфликт, но мои родители поддерживали идеи Лорда. — Забудь про Лорда, — раздражённо бросила Дельфини, приглашая Малькольма пройти к креслам. — Про мёртвых или никак, или хорошо, но Лорд был такой падалью и безумцем, что и хорошо, что он сдох, — её переполняет такая дикая ненависть и злость, внезапно поднявшаяся от слов мальчишки о том, что он поддерживает геноцид магов, что он одобряет действия сошедшего с ума психопата. И она не может осознать, почему ему вообще пришло в голову ляпнуть нечто подобное при ней, общеизвестной предательнице Лорда. — Ты ничего о нём не знаешь, — почти скулит она сквозь плотно сжатые зубы, внезапно окунаясь снова в ужасы войны. — Мёрфи, невозможно изменить общество одними убийствами, понимаешь? А грязнокровок уже так много, и они вытесняют нас, чистокровных волшебников. И всё, что эта война показала, это лишь то, что в попытках изничтожить и изжить грязную кровь напрямую, мы уничтожим и драгоценную чистую кровь! Понимаешь меня?       Малькольм смотрит в ответ напряжённо, но не отстраняется от подавшейся в его сторону Дельфини с горящими искренней холодной яростью стальными глазами. Малфой чувствует, как у неё начинает болезненно колоть в виске и прямо за глазом, и ей со страшной силой хочется закончить скорее и уйти спать. — Впрочем, сейчас некогда это всё обсуждать. Если захочешь знать моё мнение — найди меня где-нибудь в свободное время. А пока нам надо решить с расписанием.       Дельфини изящным взмахом своей палочки приманила из кармана расписания и разложила их по столу. Малькольм вытащил пергамент и зачарованное перо, готовый сводить расписания один к одному. И они честно возятся с этим ближайшие два часа, с горем пополам составляя наиболее оптимальное расписание совместных перебежек между кабинетами.       Малфой трёт глаза, забываясь и проявляя истинную усталость, и тут же решает, что Малькольм, попробуй он ей тут вякнуть что-то на эту тему, может катиться к Мордреду. Он сдерживается, и мысленно получает за это несколько баллов. На этом их первая совместная работа заканчивается и они лишь сдержанно друг другу кивают на прощание, прежде чем уйти спать.       Дельфини старается красться потише, потому что в спальне восьмикурсниц она живёт не одна. Но Пэнси предсказуемо не спит, а листает очередной любовный романчик, в которых теперь находит отдушину. — Ты, наконец, изволила явиться, — сварливо приветствует она, и Дельфини чувствует, как от этих привычных интонаций ей становится легче. Настолько, что она уже почти не жалеет о пожертвованной индивидуальной комнате старосты в пользу того, чтобы также тяжело переживающая последствия войны Пэнс могла спать — что теперь она не может делать в одиночестве.       Малфой укладывается спать, туша свет, и не может перестать прокручивать засевшую в голове мысль. «Все, кто могли уехать из страны — сделали это. Все, кто не мог — здесь. Или в Азкабане. Или на том свете. Как Винсент Крэбб.»