За любовь надо бороться...

      Утро встречает их привычным серым светом из ложного окна и звоном установленного с вечера заклинания-будильника. У них личная ванная, но для двух уделяющих много внимания своей внешности девушек это всё равно мало, и Малфой срывается с постели первой, чтобы попасть туда раньше. — Понюхай бундимуна, — в след летит ей раздражённое с соседней кровати, где Пэнси запуталась в накрутившемся во время ночных кошмаров одеяле и осталась позади в этой гонке. И это настолько уютно и привычно, что в груди незаметно теплеет. Впрочем, вчерашняя злость всё ещё там, и именно она даёт сил встать после позднего отбоя и ринуться в бой со всем миром с самого подъёма. — Ванна свободна, — на ходу бросает не показывающей нос из-под одеяла соседке Дельфини, перемещаясь за столик с зеркалом, готовясь укладывать волосы и наносить макияж.       У них уговор, и по утрам они не заводят лишних разговоров, чтобы не ссориться. Потому что утро добрым не бывает, и кто, как не те, у кого проблемы со сном, могут это знать.       Пудра ложится ровным слоем поверх закрашенных синяков под глазами, и Дельфини не может не нарадоваться тому, как хорошо вышло. Она берёт тени для век, чтобы слегка подчеркнуть линию ресниц и увести её короткой стрелкой к вискам, делая разрез глаз хитрым и чуточку хищным. Следом достаётся лично сваренная краска для бровей, и слизеринка скрупулёзно закрашивает небольшой пробел на месте шрама. Она не умеет делать карандаши для бровей, и не факт, что вскоре научится, но из того, что есть, это пока наилучший вариант. У неё слишком нестандартный цвет кожи и волос, чтобы можно было легко подобрать косметические средства в магазине, да и не хочется идти туда, чтобы давать повод пересудам. Макияж Дельфини всегда в мелочах и почти не заметен. Все шрамы должны быть скрыты, несовершенства кожи тоже, и внешность её должна быть безукоризненна. И держаться макияж должен весь день и так хорошо, чтобы никто не заподозрил, что староста слизерина не так идеальна, как кажется.       Пэнси собирается в торопях, в противовес соседке красясь ярко и вызывающе. Подводит тёмным глаза и красит бордовой помадой губы. И, сколько бы Малфой не ёрничала, она не может не отметить, что к вздёрнутуму и слегка веснушчатому носу и чёрным волосам так даже идёт. Паркинсон всегда прибегает к хитрости, прокрашивая карандашом чуть темнее цвета кожи уголки губ, отчего кажется, будто она всё время дерзко улыбается. — Я начинаю завидовать твоему решению приехать в брюках, — злится та, пытаясь заклинанием разгладить все складки на плиссированной юбке. — И это ещё даже зима не началась, когда я буду завидовать тебе вдвое сильнее!       Малфой снисходительно улыбается краешком губ и аккуратно встаёт на ноги, чувствуя, как липкая мазь на ноге под бинтами ещё не успела подсохнуть. Рана едва ли зажила за май и лето, и единственный прогресс лишь в том, что ноющая боль и судороги уже почти привычны, равно как и перманентный озноб с тошнотой от обезболивающего зелья. Но даже такой прогресс уже хлеб. Иногда в кошмарах ей снится, что рана не заживает, а мокнет, гноится, как было в камере предварительного заключения, а после начинает гнить заживо, и в ней шевелятся черви, и вся Дельфини тоже отмирает и разлагается заживо, и все знают это, и, самое ужасное, она и сама чувствует, как умирает, и…       Нельзя предаваться жалости, равно как и зазря ковыряться в кошмарах. Кошмары — лишь выдумка уставшего сознания, и нигде помочь, кроме как на занятиях Прорицаниями у Трелони, они не смогут.       Пэнси быстрым шагом уходит вперёд, а у Малфой нога ещё совсем деревянная, и ей нужно время расходиться, и потому она едва тащится, с трудом преодолевая пролёты лестниц. — Доброе утро. Все в сборе? — она приходит в самый раз, когда студенты уже собрались в гостиной и ждут только обоих старост, чтобы общим строем отправиться на завтрак. — Первокурсники и пара старшекурсников в начале шеренги, все остальные следом. Малькольм, ты заключающий. — Чешуя гиппокампа, — касается она палочкой двери, напоминая всем пароль, и принимается за объяснения и своеобразную экскурсию для единственных двух первокурсников и тех, кто к ней прислушивается. Пока она штудировала половину лета всяческие книги про устройство и историю Хогвартса она, кажется, стала знакома едва ли не с каждым камнем.       У Дельфини не получается идти быстро, как она ни старается, а преодоление множества лестниц и вовсе сущая пытка, и этими рассказами она пытается сгладить собственную медлительность, отвлечь от неё внимание. Наверняка, остальные замечают, как ей тяжело двигаться, но они почтительно молчат, понимая, что альтернатив, кроме как терпеть темп Дельфини, у них нет. Они, наконец, добираются до общих коридоров, где тут и там снуют студенты других факультетов.       У слизеринцев прямые, как палки, спины, горделиво вскинутые подбородки, они небрежно-изящны и всеми силами пытаются демонстрировать, насколько им нет дела до злобных взглядов и перешёптываний. Остальные факультеты, наконец, могут передвигаться свободно и без страха, чем и спешат воспользоваться, поднимая на смех организованный строй слизеринцев.       Не то что бы Дельфини ожидала чего-то ещё, но уровень конфликтов и их количество явно возрастут кратно. Они шли на завтрак всем факультетом, общим строем — в отличие от остальных факультетов, впервые за долгое время почувствовавших себя, наконец, в безопасности — и порождали этим бесконечные шепотки.       Они устраиваются за столом, и хочется незаметно выдохнуть и поморщиться, но всё, что староста слизерина себе позволяет это вытянуть ногу под столом, пытаясь её немного размять движениями мыска. Пэнси устраивается рядом, и они всё ещё не общаются лишний раз, чтобы не поругаться. Малькольм садится с другой стороны, переговариваясь с друзьями, и, видимо, чувствует их смурную утреннюю ауру, и потому предупредительно молчит. — Восьмой и четвёртый курс, пойдёмте, — встаёт Дельфини через какое-то время, когда большинство уже позавтракали, и следом за ней поднимаются и остальные названные студенты. У четвёртого курса сегодня пока нет разделения по курсам по выбору, и Малфой в ужасе при мысли, как они будут их водить на занятия. А на восьмом остались только три девушки — помимо них с Пэнс ещё Трейси Дэвис из обедневшей семьи Дэвисов, и ей наверняка просто нужны высокие ЖАБА, чтобы устроиться в то же министерство на пост получше.       К их группе не рискуют приближаться, по крайней мере, пока, и они спокойно доводят первокурсников, чтобы дальше всем вместе отправиться на трансфигурацию. Дэвис не ходит на руны и на зелья, как и Пэнси, решившая, что вырезания глаз тритонов это для неё слишком, зато ходит на историю магии, что означает, что им так или иначе придётся разделяться, и облегчает ситуацию только то, что восьмой и седьмой курс будут учиться вместе. Но необходимость клуба самообороны на факультете зреет с новой силой.       На обеде оказывается, что они единственные, кто уцелел от нападок других факультетов. Но Дельфини две пары подряд выслушивала сдержанное недовольство МаГи, чтобы у неё остались силы злиться. Тем более, что она была к этому готова. Группа четверокурсников-пятикурсников, ходившая вместе, оказывается в самом плачевном состоянии, как наименее способная постоять за себя, и это уже на грани опасного. Дельфини искренне не хочет, чтобы те не вылезали год из лазарета. — Нам нужно будет поговорить после занятий, Мёрфи. Встретимся в библиотеке или в гостиной? — Малфой сдержанно промокает губы салфеткой, чувствуя, что из-за дурноты от обеда точно придётся отказаться. — Думаю, в гостиной нам будет комфортнее. Ты хотела бы обсудить ситуацию? — Верно. Я думаю, нам стоит что-то с этим сделать.       После обеда у них ЗоТИ, и сердце невольно сбивается с ритма, когда они подходят к кабинету, в котором на протяжении прошлого года пытали студентов круциатусом. Там уже топчется толпа гриффиндорцев, и остаётся только порадоваться, что они встретились с семикурсниками парой коридоров ранее, и их больше не трое девиц против двух курсов гриффиндора. К несчастью, Пэнси включается в свой самый мерзкий образ. — О-о-о, кого я вижу. Неужели за лето гриффиндорцы разучились открывать двери? Тогда, боюсь, вам придётся походить на ЗоТИ с курсами помладше, раз вы даже с такой задачей не справились, — Паркинсон лучится самодовольством, и Дельфини в такие моменты со страшной силой хочется её стукнуть тростью. С другой стороны, кажется, у них у всех есть та самая маска, которая непременно должна вызывать такую реакцию у всех окружающих. — Сама проверь, закрыто ли, раз такая умная, — тут же огрызается кто-то из семикурсников, с которыми восьмой курс ходит на все занятия. — Пожирательских шлюх никто не спрашивал! — доносится и вовсе откуда-то сзади толпы. — «Пожирательких шлюх»? — Дельфини издаёт высокий снисходительный смешок и высокомерно улыбается. Вообще она до этого планировала воздержаться от эскалации конфликта и занять позицию наблюдателя, но не в такой ситуации. Юноши-слизеринцы напрягаются и незаметно кладут руки на палочки. Малфой слышит это по шелесту одежды и по тому, как гриффиндорцы зеркалят это движение. Она делает властный жест, и сцена полностью её, хотя Малькольм тут как тут, чтобы защитить честь слизерина и не перекладывать это на женщин. — Во-первых, минус пять баллов, гриффиндор, за нецензурную брань. Очень достойно скрыться за спинами товарищей, выкрикивая похабства и не иметь смелости сказать это в лицо. А, во-вторых, поделюсь с вами слизеринской мудростью — не благодарите, от сердца отрываю. Если хочется оскорбить собеседника, апеллировать надо к фактам, чтобы не звучать при этом как маленький обиженный ребёнок. Я бы порекомендовала вам изменить звучание ругательства, например, на «Пожирательская свита». Потому что, как всем, несомненно, известно, я — Пожирательница, а мой факультет для меня, как для старосты слизерина, де факто, свита, — слизеринцы поддерживают смешками и восклицаниями «ах, староста Малфой, яви нам свою мудрость», «храни Мерлин Дельфини Малфой» и, персонально от Пэнси, «Мерлин, главное не лопни от чувства собственной важности, староста Малфой». — В сторону, грифы, — Пэнси ни с кем не церемонится, и широким уверенным шагом проходит к двери, чтобы подёргать за ручку и обнаружить, что там открыто. — Умора, и впрямь разучились открывать двери, — слизерин поддерживает её смехом, и краем глаза Дельфини замечает, как один из гриффиндорцев принимается выписывать вязь сглаза.       Малфой реагирует мгновенно, выставляя палочку наготове, чтобы в любой момент остановить сглаз. — На твоём месте я этого бы не делала, — второй голос в унисон с ней произносит эту фразу, и палочка грифа вылетает у того из рук, чтобы приземлиться в ладонь внезапно объявившегося преподавателя.       Профессор Бэкер появился в коридоре совершенно внезапно, и студенты опасливо вздрагивают, не зная, сколько тот видел и слышал. — Добрый день, профессор. Надеюсь, Вы сочтёте справедливым лишить гриффиндора пятнадцати баллов за нападение на сокурсницу. Тем более со спины, — вежливой и по мере сил милой улыбкой улыбнулась Дельфини, аккуратно ступая вслед преподавателю. — Думаю, это законное требование. Минус пятнадцать баллов с гриффиндора.       Грейнджер с компанией явились, как всегда, уже ближе к концу конфликта, и ни одно лишение баллов факультета не могло бы обойтись без их ценной точки зрения. — Но, профессор Бэкер, самого нападения же не произошло! Не слишком ли это серьёзное наказание? — Ах, мне жаль, если вам так показалось, мисс. Я пока, к сожалению, весьма слабо разбираюсь в местной системе оценивания поведения, поскольку сам не обучался в Хогвартсе, однако навыки разрешения конфликтов мисс Малфой произвели на меня такое неизгладимое впечатление, что я решил довериться ей в этом вопросе. Пожалуй, мне стоит взять у неё пару уроков по словесности. Не стоит переживать, вы сможете с лихвой вернуть себе эти баллы старательной работой на занятиях. Прошу всех заходить в кабинет. На будущее: вы можете не дожидаться меня в коридоре, а заходить сразу.       Профессор Бэкер улыбчив и харизматичен, в его подаче ЗоТИ становится увлекательным предметом, почти игрой, но Дельфини невольно скребёт ощущение того, что что-то не так. Что не стоит очаровываться красивыми предплечьями, обнажающимися, когда для демонстрации заклинаний преподаватель снимает мантию и закатывает рукава. Не стоит вздыхать по узкой мускулистой талии, подчёркнутой плотно сидящим жилетом, которой Дельфини весь ужин слышит комплименты. И уж тем более, не стоит доверять сладкому голосу, потому что жизнь научила Дельфини, что жизнь слишком часто пытается спрятать под красивой обложкой всю опасную гниль человека.