На память

***

Хлопья снежные и холодные, Взгляды колкие и бездушные, Нам объятия неудобные, И сочувствие нам — ненужное.

Февраль снежил обиженно на подступающую весну и не подозревал, что от шороха падающего снега так болит голова. Мягкие белоснежные сугробы пушистыми шапками вырастали на капотах автомобилей, спинках и сиденьях лавочек, подоконниках и карнизах квартирных и подъездных окон. Город утопал в предпоследнем в этом сезоне снегу, наполняясь радостными криками школьников, подростков и тех, чьё детство давно минуло, пусть и оставило в душе тонкую тень желания закопать кого-нибудь в мягкий сугроб. Но снег — за окном, за прочным двойным стеклом и пластиковыми стеклопакетами, холод абсолютно и полностью не пропускающими, и белоснежные хлопья сыпятся со светло-серого неба каждый ранний вечер, грозясь засыпать всё вокруг, превращая в снежистый пушистый пейзаж. Кажется, ещё чуть-чуть — и ажурная мягкая белизна пропитает весь город со всеми его панельками, лавочками и парками, оставляя даже от деревьев только голые чёрные ветви на фоне низких тяжёлых и грустных облаков. Уён с наступлением зимы грустнеет и немного отдаляется от всех, замыкаясь в себе. Он любит снег и любит конец зимы, но чувствует его всегда настолько чутко и явственно, что это кажется почти осязаемым и видимым. Он пропитывается этим насквозь, белеет изнутри до самого сердца, отступающая зима заполняет изнутри уставшую за душу, не давая места ничему больше, а Уён и не против. Его зима и его февраль неприлично белые — какими им не полагается быть перед обещанно-тёплой весной, грозящейся оставить от белого великолепия лишь воспоминания, фото в социальной сети да десяток-другой грязных луж у дороги и на тротуарах. И несколько мелких грязноватых сугробов в глубине парков. И, наверное, какую-то щемящую временно пустоту в самой-самой глубине души, порастающую постепенно зелёной травой с проклёвывающимися ранними цветами мать-и-мачехи, обогретыми ранне тёплым солнцем и обласканными тёплым ветром. — Уже уходишь? — Юнхо смотрит на Уёна не то расстроенно, не то обиженно, но остаться не уговаривает — понимает всё и без лишних слов: Уён имеет право на какие-то свои секреты и недосказанности, хочет, чтобы было между ними какое-то расстояние, подобающее даже лучшим друзьям. И у него в глазах искрится мелкими огоньками тот же предпоследний февральский снег. Уён лишь коротко кивает на это, залпом допивая из выделенной ему чашки остывший кофе, в последний раз смотрит на тусклый умиротворённый февральский пейзаж за окном квартиры Юнхо, радующий хотя бы хотя бы своей свежестью и большими надеждами. А в самом корне его души уже всё давно, пусть и ненадолго искристо отснежило, готовясь оттаять и ожить перед приходом ранней в этом году весны. — Ты же знаешь, что можешь прийти, если будет что-то нужно? — Юнхо ловит его за руку в прихожей, когда уже почти открывает уходящему другу дверь. — Мне никогда не нравилось и не понравится это твоё состояние. — Знаю, хён, — Уён улыбается неожиданно тепло и по-летнему, как умеет только он. Юнхо бы вздохнуть облегчённо, но рано. — Со мной всё в порядке, правда. Городские улицы пропитываются снегом настолько, что, кажется, его запах не выветрится из асфальта, деревьев и людей до самого конца лета — нет-нет да напомнит о себе мелким проблеском во время тёплого дождя. Закрапает по-своему обиженно, но уже по-другому, заснежит дождливо и удушливо, сверкая в тёплых солнечных лучах мелкими искристыми каплями.

***

Низко-пепельное небо давит до неприятного скрёба где-то под рёбрами — там, где говорят, что кошки скребутся. Уён не любит это ощущение и предпочитает сваливать всё на чересчур колючий свитер, так непредусмотрительно надетый прямо на голое тело. И под которым к завтрашнему утру всё будет расчёсано до тонких кровавых полос от коротких ногтей. Но это всё такая шелуха и чепуха, что и думать не хочется. Это всё слетит через какое-то время. Короткое или не очень, но слетит — обязательно. Потому что другого в его жизни не дано. Холодный ветер задувал под капюшон, — шапку Уён непредусмотрительно не надел — встрёпывая волосы и впутывая в них мелкие редкие снежинки, грозящиеся скоро растаять, оставляя на тёмных волосах морозно блестящие на свету капельки. — Поберегись! — вслед за криком, догоняющим Чона пушистым снежным хвостом, между лопаток больно ударяется влажный тяжёлый снежок. — Штрафной снежок тебе, раззява! — От раззявы слышу, — Уён улыбается — теперь уже совсем искренне — и поворачивается в сторону, откуда в него и прилетел снежок. — Рад тебе, хён. Куда пропал опять? Почему даже в Какао не отвечал? Ёсан лучезарно улыбается, пока дышит на замёрзшие от снега покрасневшие руки, стойко выдерживая атаку сразу двумя снежками, запущенными в него Уёном. — Решал кое-какие дела по работе, — отзывается Ёсан из-за лавочки — такой же румянощёкий, как Уён, с растрёпанными и влажными от налипшего снега волосами и подтаявшим снегом на ресницах, больше похожим издалека на огромные жемчужины. И такого Ёсана Уён хотел увидеть больше и чаще всего. Потому что в таком своём виде он невероятно прост и как-то по-другому, по-своему прекрасен. И такие моменты, пусть и редкие, Чон ценит больше всего, потому что зачастую только ему выпадает увидеть хёна таким: стряхнувшим с себя всю дневную суету по его давнему примеру, отпустившим всё произошедшее. Уёну всё равно, что у Ёсана на работе, какие у него дела и какие мелкие бытовые неурядицы происходят в его семье — сам Кан об этом рассказывать не любит по только ему ведомым причинам и по своему собственному нежеланию. Уён его за это не винит в чужую душу и жизнь лезть не спешит. Потому что не так уж и хорошо они знакомы и близки, чтобы быть на сто процентов уверенным, что чужие тайны и чужая тяжесть с души придутся ко двору. Уён не лезет в чужую душу, а Ёсан безмерно благодарен ему за это. Благодарен за то, что имеет что-то своё — куда никто не будет лезть и обустраиваться по-своему: по-хозяйски и бесцеремонно, как было неприятно-болюче один-единственный, но до самых костей ненавистный раз. — Спасибо, что нашёл время на меня, — Уён правда благодарен ему за это, а Ёсан благодарен, потому что Чон почти единственный, с кем удаётся побыть самим собой. — Ты надолго? — Как минимум часа на три, как максимум — до завтра. — Значит, есть шанс, что ты останешься у меня? — Вполне возможно. Это «вполне возможно» действительно только возможно, потому что Ёсан не любит стеснять своего… Не друга даже — они знакомы всего полгода, и ни о какой дружбе между ними речи и не идёт. И друзьями они друг друга не считают. К сожалению или к счастью. Им обоим просто нужен тот, кто не будет смотреть на множество масок или тугонабитость кошелька, как бывает в основном. Уён зацепил Ёсана тем, что не ушёл от него, когда подсел за столик на стул напротив в баре — Кан тогда был не в самом лучшем расположении духа, а Уён — не совсем трезв, чтобы осознавать всю степень опасности. — Ты синий, знаешь, — сказал он тогда, вальяжно рассевшись на тяжёлом стуле и уложив ноги на край стола, и Ёсан не понял, о чём идёт речь, ошеломлённо рассматривая пёстро одетого и накрашенного парня. — Что смотришь, как на ненормального? — Ты и есть ненормальный, — отозвался Ёсан почти зло, допивая противно-горький грейпфрутовый фреш. — Что это значит? — Я здесь самый нормальный. Просто я красный. Ёсан тогда не понял его ещё больше, а Уён просто заливисто рассмеялся, подпирая тогда ещё пухлую щёку маленькой аккуратной ладонью. — Я имею ввиду, что ты слишком грустный и напыщенный для такого места, — Чон без всякого стеснения тычет пальцем в деловой костюм юриста-Кана и смеётся снова. — Если чувствуешь себя грустно, то не думай слишком много! Просто прими сложившуюся ситуацию и наслаждайся отдыхом. Не порть такой красивый цвет. И ты тоже красивый, если хочешь знать. Внутри. Даже если сейчас ты сломан или разбит на сотни кусочков. И я надеюсь, что ты это запомнишь. — Тогда почему ты красный? — снова не понял Ёсан, устраиваясь на жёстком стуле поудобнее и внимательно глядя в пьяноватые глаза тогда ещё незнакомого ему Уёна, который мог остаться лишь воспоминанием в тот день. Воспоминанием с очень глубокими глазами, из которых выбраться оказалось невозможным. — Я — полная противоположность тебе. Абсолютно и до краёв. Потому что на мне нет всей это парадной шелухи и я умею отпускать абсолютно все сложности, произошедшие за день. Поэтому я красный. Ёсан делает вид, что понял, пока Уён отвечал кому-то назойливому в мессенджер. А потом просто тянет руку. Для знакомства. — Кан Ёсан. Но в Какао можешь так и записать — «Синий». — Чон Уён, но можешь записать «Красным». Так и познакомились. А потом разошлись и почти забыли, а вспомнили тогда, когда Ёсан по своей в один из дней рассеянности, промахнулся контактом в Какао, скинув некоему «Красному» какой-то рабочий план. — О чём задумался, хён? — Уён щёлкнул пальцами перед его глазами, возвращая в реальность. Ёсан и не заметил, как они за это время дошли до самого дома Чона и тот почти наверняка протрещал всю дорогу, не замечая даже, что его не слушают. — Я здесь, прости, — Кан улыбается почти виновато и озирается по сторонам. — О чём ты говорил? — Ни о чём, — Чон пожимает плечами, пока выуживает из кармана ключи. — Я тебя слушал. — Разве я говорил? — Твои мысли «про себя» иногда бывают громче моих «вслух», так что это не было сложным, — Уён смеётся, как будто это что-то слишком очевидное, стряхивая с капюшона налипший снег и почти вталкивая своего хёна в подъезд. И Ёсан снова не въезжает в смысл сказанного, потому что Уён слишком часто говорит только ему и Юнхо понятными вещами. Им с Каном часто сложно понять друг друга, им сложно сблизиться или найти что-то общее в своих бытовых и не очень проблемах, сложно найти общий язык. По приходе в однокомнатную квартиру Уёна они молча расходятся, не проронив ни слова — Чон в ванную, Ёсан сразу в комнату, где без особого разрешения валится на неубранную днём кровать. Ему не обязательно спрашивать разрешения у Уëна, чтобы немного посвоевольничать. Ему и в принципе не нужен Уëн… Хотя нет, нужен. Потому что он умеет видеть глубже, чем привыкли видеть остальные его знакомые. А Уëну нужен Ëсан, потому что только с ним комфортно молчать, потому что за день и по работе, и по учёбе сил на разговоры уходит слишком много, и вечером Уён чувствует себя совершенно опустошённым, выжатым досуха и выговоренным на год вперёд. — Так всё-таки, что ты в первый раз имел под тем, что я синий? Я об этом думал. — Я знаю, — Чону все еще не обязательно слышать, чтобы понять. — Есть не так много вещей, способный заставить тебя задуматься так досконально. Я тоже думал об этом. Ëсан поворачивается на кровати набок — лицом к стоящему в дверях Уëну. В его взгляде тот же самый осязаемый вопрос, что и на улице, в баре. Всегда, когда Кан чего-то не понимает или не может (не хочет) спросить. И Уён всегда понимает этот взгляд, потому что всё ещё умеет смотреть глубже того, что лежит на поверхности. — Не надумал ничего веского, так что оставлю тайну красиво висеть в воздухе. — Как знаешь, — Кан улыбается и скатывается с кровати на пол, на ворсистый серый ковер, щупая босыми ногами мягкую ткань. — Сегодня обещали фейерверк, будет красиво. «Я знаю, что ты их любишь, а твои глаза при их виде загораются ярче всех звёзд во Вселенной» Единственное, что Ëсан действительно любит в Уëне — его глаза. Невозможно глубокие, затягивающие словно в самую глубину океана и не выпускающие из своей цепкой густоты. Глаза, говорящие зачастую красноречивее любых слов. Ёсан больше ничего не спрашивает у Уёна на эту тему и не спрашивает, то ли он имел ввиду, что сказал в первый раз, потому что знает, что Чон в любом случае ответит одно, своё самое излюбленное: — Я никогда не говорю того, чего не подразумеваю. Даже пьяным. Уён не умеет скрываться, к сожалению или счастью. При желании его можно прочесть как открытую книгу — настолько красноречивым у него иногда бывает взгляд или тот или иной жест. И он открыт всем, кто даст себе волю хоть немного приглядеться или привыкнуть к нему. Это проще, чем кажется на первый взгляд. Намного. Первый залп салюта дают именно в тот момент, когда Уён стоит у раковины с намыленной тарелкой в руках и матерится на несчастную посуду в том, что может не успеть увидеть фейерверк. Ёсан оказывается у окна намного быстрее и распахивает его почти настежь, а тёмную комнату вслед за этим озаряют яркие цветастые вспышки. Красный лаконично мешается с зелёным и синим, разбавляется золотом, пузырьками из шампанского рассыпающимся после небольшого взрыва, эхом отдающимся в ушах. Уён путается в занавеске, пробираясь к окну с мокрыми руками, чуть не сшибает с подоконника горшок с фикусом — его ловит Ёсан, — и почти в половину своего роста высовывается в распахнутое настежь окно. Его волосы тут же подхватывает холодным февральским ветром, а на светлой коже красиво бликуют яркими переливами разноцветные огни фейерверка. Яркая золотистая зелень постепенно гаснет в глубине его глаз, с совершенно детским восторгом наблюдающих за тем, как раз за разом раскрываются высоко в небе всё новые и новые бутоны цветастых огней, постепенно тающих в холодной ночной синеве. Последний залп фейерверка гаснет в тёмном небосводе примерно минут через пять, и почти сразу за ним гаснет в небольшой комнате свет да отшуршивает последний раз тяжёлое одеяло — и всё стихает, утопая в бархатистой полуночной темноте. Единственное, что Уён любит в Ёсане — его честность, иногда бьющую по больному. Но это лучше, чем всю жизнь жить в иллюзии того, что ты всеми любим и никто не скажет и слова против.

***

— Уже уходишь? — Юнхо появляется в дверях кухни с полотенцем на плече: такой домашний и уютный в своём широком свитере, домашних штанах и фартуке в горошек, и Уён ловит себя на мысли, что завидует его паре, которую старший Чон представлять пока не намерен. — Он ещё нескоро придёт, почему не останешься подольше? — Дела, хён, — Уён виновато улыбается, застёгивая под самое горло замок лёгкой ветровки — апрель в этом году оказался ещё более неприличным, чем февраль. Неприлично тёплым и не слякотным, радующим относительно тёплыми днями и почти полным отсутствием дождей. А ещё с наступлением весны поздно темнело, так что красотой вечернего города можно было насладиться в полной мере. — Да и друг обещал приехать. Мы с февраля не виделись. — Тогда конечно, удачи, — Юнхо понимающе кивает и лохматые каштановые вихры на его голове кивают вместе с ним, осыпаясь на мягко-овальное лицо и прикрывая полупрозрачной вуалью добрые-добрые и очень понимающие глаза. На улице из колонок какого-то дорогого авто играет что-то лёгко-попсовое, латиноамериканское, и Уён идёт чуть пританцовывая, вскидывая руки, чтобы поправить сползающую со скользкой ткани куртки лямку рюкзака. День всё ещё обманчиво тёплый, солнце приятно пригревает перекрашенную по весне в светлый макушку, маяча уже где-то на западе. Люди кучковались по столикам уличных кафе быстрого питания, разговаривая о чём-то своём — о чём-то, что Уёну было неважно совершенно. Он шёл по давно знакомому району, выискивая глазами лишь одну фигуру, что обещала вернуться подобно его любимому персонажу из сказки Астрид Линдгрен. — Хэй, вельш-корги! И в спину прилетает уже не снежком, потому что почти все сугробы загрязнились всем, чем возможно загрязниться в огромном торопливом мегаполисе, растаяли почти до самых луж и стекли с бордюров некрасивой серостью. Теперь в плечо впечатывается большой, но довольно мягкий свёрток из упаковочной бумаги, который Уён ловит, поворачиваясь лицом в сторону оклика. — И тебе привет, синий хён! Ёсан снова перед ним. Непривычно осунувшийся и похудевший за те полтора месяца, что они не виделись, которому не помешало бы обновить привычный холодный блонд, тёмным каштаном отросший у корней и пожелтевший от времени. Уставший, видимо, с длинного перелёта, но совершенно счастливый. — Ты надолго? Они снова сидят за столом на кухоньке Уёна, и Ёсан привычно сутулится, словно на его широкие плечи давят тесные стены, и пьют крепкий кофе из красивых чашек, купленных Уёном ещё давно, но вытащенных только с неделю назад. И Чон замечает каждое изменение в хёне, в его взгляде, поведении. — Как пойдёт. Работа, знаешь… — Ёсан нервно постукивает пальцами по столешнице. Уён его понимает и кивает молча. Ярко-синий. Ёсан ярко-синий, как самое глубокое море, как океан. Уёну нравится нырять в его глубину и плавно покачиваться на мягких волнах, раскинув руки в стороны. И ему будет бесконечно жаль, если они больше не пересекутся. Вечер подступает почти незаметно, Уён и Ёсан всё это время сидят на кухне почти молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами, в большей части рассматривая друг друга. Так, на всякий случай. Ёсан рассматривал Уёна, иногда заглядывая в его глаза. Уже совсем не те, что раньше. Только на следующее утро в самолёте до Японии, рассматривая полароидную фотокарточку, он поймёт, какими печальными и взрослыми стали глаза друга — теперь уже точно. Но поймёт он это слишком поздно. — Мне пора ехать, — почти шепчет Ёсан, косясь на загоревшийся экран мобильного, и прокашливается — голос звучит непривычно хрипло и глубоко даже для него. — Прости, что так быстро. — Не извиняйся, хён, я всё понимаю, — Чон грустно улыбается и составляет в раковину грязные чашки, доставая из сумки, висящей на спинке стула, полароид, отданный ему Юнхо за ненадобностью. — Я тебя провожу. Хочу сфотографировать тебя на память. Кто знает, когда мы в следующий раз увидимся и увидимся ли вообще. Кан кивает. Небо на горизонте снова окрашивают цветастые фейерверки, на фоне которых Ёсан едва успевает сфотографировать улыбающегося через лёгкую вуаль грусти Уёна, помахивая напечатанной карточкой в воздухе. — Я тоже возьму себе это на память, — улыбается Кан, крепко обнимая Уёна на прощание. — Береги себя, Красный. Чон на это смешно морщит нос и машет вслед такси, ёжась от порыва холодного ветра. Дни уже обманчиво тёплые, но Уён знает, что их с перелётной птицей-Ёсаном весна ещё далеко, потому что не отгремели ещё первые весенние грозы. И потому что в этот год поздно вернутся с юга ласточки.