На память

— Да-да, конечно, я понял, сделаю всё ровно к следующей среде… Уён жалобно вздохнул в трубку, придерживаемую плечом у уха, взывая к жалости и совести преподавателя и аккуратно отщёлкнул краешком отросшего ногтя (надо будет подстричь) натлевший пепел с прикуренной сигареты. Волосы, не примятые старой растянутой шапкой, трепал пока ещё прохладный майский ветер, забирающийся под ворот лёгкой куртки и толстовки и пробегающийся по коже мелкими острыми коготками. Чон Уёну двадцать и у него есть всё, что нужно для хорошей жизни: хороший университет, своя, не съёмная квартира, купленная на честно накопленные деньги, хорошие и верные друзья и весьма неплохое прошлое, приправленное всё ещё едкой грустью где-то на периферии подсознания и заглушённая всем тем, что есть сейчас. И он радовался этому. То есть, буквально радовался — не ворошил прошлое, бередя старые, едва затянувшиеся раны, ставшие теперь крепкими рубцами, не спрашивал себя «а если бы…?». Теперь у него не могло быть «если бы», тперь у него только «да, конечно» и открытые в новую жизнь двери. И не сказать, что по прошлому он скучал, но… — Эй, ты чего завис? — его мягко прихлопывают по плечу, возвращая в несколько расплывшуюся реальность. Марк — друг и по совместительству сосед Уёна, улыбнулся едва виновато, воруя из чужих пальцев сигареты и затягиваясь без спроса. — Опять лектор доебался? …нет, не скучал. Пусть это самое прошлое в прошлом и остаётся. Теперь оно не имеет к нему никакого отношения, как и человек, исчезнувший из его жизни если не навсегда, то очень надолго. Исчез и признаков жизни не подавал. — Да вообще, — Чон недовольно хмурится, забирая своб сигарету, слегка пиная друга в бок. — Всё об одном и том же задании, задолбал, честно. А ты же не куришь, вроде?.. Марк поднял руки в сдающемся жесте, извиняясь, и потащил Уёна к выезду со двора университета, где стоял припаркованный на стоянке минивэн и где их ждали общие друзья с параллельных потоков, встретившие подошедшую парочку радостными приветствиями, словно не виделись они как минимум полгода. Навстречу тянутся руки, раскрывающие тёплые дружеские объятия. Уён падает в них с головой, счастливо улыбаясь и обнимая в ответ, пока позади резкий ветер срывал с деревьев только раскрывшиеся листья. Май в этом году радовал хотя бы устойчивым постоянством перелётной птицы и устойчиво-тёплой, пусть и ветреной погодой. И Уёну кажется, что такую тёплую весну он, безусловно, заслужил.

***

«Абонент не доступен. Пожалуйста, перезвоните позже» Равнодушный голос автоответчика раздражающе проезжается по нервам уже который раз за это время. — Не пытайся, он же сменил номер, — Сан лениво потягивается в постели, подставляя лицо пробивающемуся сквозь шторы весеннему солнцу и повыше натягивая одеяло на голую грудь. — Или просто кинул тебя в чёрный список и живёт припеваючи. Ёсан полузадумчиво сидит на соседней половине большой двуспальной кровати, постукивая пальцами по корпусу мобильного, где на дисплее высвечивается один-единственный контакт. Без аватарки, без подписи — потому что Ёсан наизусть помнил, кому принадлежит этот номер. Сану порядком поднадоело видеть хёна таким — пришибленно-задумчивым и почти виноватым, но сделать он с этим ничего не мог. Да и не хотел, к счастью для себя — это не его дело и не в его юрисдикции, в конце концов, и жить с этим вообще не ему. Так что и париться по этому поводу он не будет. Хён уже взрослый, сам разберётся. — Он не мог, — коротко отсвечивает он, отключая телефон и небрежно кидая его рядом с собой. Прохладный корпус тут же поддевают цепкие пальцы Сана, легко снимающие блокировку с экрана, закрывающие папку с контактами и убирают телефон на тумбочку — от греха подальше. А с чего Ёсан вообще решил, что он мог, а что нет? — С чего ты взял, что не мог? — Кан пожимает плечами. — Ты уехал без почти без предупреждения, ничего не объяснив, толком не попрощавшись, за два года ни разу не написал и не позвонил, так ещё и его сообщения внаглую игнорил. С концами пропал, так сказать. Глупо напоминать о себе сейчас, когда уже столько времени прошло. Мало ли, что у него в жизни вообще произошло — может, он тебя и забыл вовсе. Сан был осведомлён о недо-романе Ёсана ещё в Корее, со смешным и очень открытым мальчишкой, имя которого Чхве даже запоминать не стал — зачем? Лишь по рассказам знал о том, каким необычным в силу своей обычности был тот парень с визгливо-птичьим смехом, ярко сияющими тёмно-зелёными глазами и абсолютно простой душой — какие на ладошках или блюдцах с золотой каёмкой обычно подносят в благодарность. — Эй, хён, — зовёт Чхве, выбираясь из-под одеяла и жмётся обнажённым телом к спине Ёсана, делясь теплом кожи и обдавая запахом не выветрившегося с вечера красного вина. — Не думай слишком много, м? Кан кладёт ладонь на чужое голое бедро, слегка отодвигая от себя. Сан не перечит, послушно сдвигаясь обратно на свою половину кровати, потягивается, как большая кошка, совершенно не стесняясь наготы и не прикрываясь ничем — знает, что красивый, и пользуется этим. Он Ёсану, по сути, никто — так, мальчик по вызову, чтобы снять напряжение, но это устраивает обоих: раз Ёсан почти полностью оплачивает его жизнь и учёбу, то почему бы и нет. Ёсана передёргивает с последней фразы Чхве не столько из-за того, что эту фразу говорил Уён, сколько из-за того, насколько хочет услышать её снова. Он встряхивает головой, разметав светло-серым облачком спутанные со сна волосы. «Ты ведёшь себя как глупый подросток со сперматоксикозом. Соберись, придурок, он же тебе даже никто, чтобы так хотеть его увидеть» Кану бы вообще забыть о том подростке-мальчишке с глубокими глазами, покорившими его почти полностью и почти навсегда. Выкинуть бы из головы, как выкидывают старую ненужную вещь, спрятать подальше и не вспоминать. Но не вспоминать не получается, потому что в том мальчишке он видел себя, без преувеличений и прикрас. Уён никогда не был кем-то однозначным — простым, но не однозначным. Его понимать равно тому, чтобы читать Кафку — себе дороже. И мозг сломаешь, и самого себя потеряешь, и сам в нём потеряешься, потому что граней в его характере — бесчисленое множество. Только их даже Ёсан не видел. — Короче, хён, — Сан бесцеремонно пихает Кана в бок, почти наполовину свешиваясь с кровати голой задницей. — Мне надоело смотреть на твоё пришибленное лицо, когда ты о нём думаешь. Раз ты его так любишь, чего бы не съездить к нему, извиниться как следует, объясниться и помириться? М? Если так и дальше будешь сидеть и вздыхать, то ничего к тебе само не придёт, знаешь же. — Я его не люблю, во-первых, во-вторых… — а что «во-вторых»? — Ладно, не любишь, — покладисто соглашается Сан. — Ты просто теряешься, когда натыкаешься в списке контактов на его номер, краснеешь и выпадаешь из реальности примерно на сутки. И всё это стабильно три раза в неделю и строго по утрам. Теперь Ёсана передёргивает с лежащего рядом Сана — тот лезет слишком глубоко в личное, не стесняясь этого. — Почему ты такой приставучий и невыносимый? — Потому что ты слишком тугой и долгий. Один-один.

***

— Напомни мне, почему я это делаю? — Юнхо, кажется, совсем не улыбается перспектива подменять Уёна на работе. На вечер у него были свои планы со своим парнем, которые прервали самым наглым образом. — Потому что ты меня любишь и потому, что задолжал мне десять тысяч, — гаденько хихикает Уён, обхватывая губами тонкую трубочку и с наслаждением глотая потрясающий ягодный смузи, приятно холодящий горло и относительно наводящий порядок в мыслях. — А что? — У тебя телефон звонит, — беззаботно кидает через плечо Юнхо, спиной не замечая, как эмоции на лице Уёна сменяют одна другую, а потом младший тянется к мобильному. Что, бля?.. На дисплее под оповещением входящего вызова высвечивается строгое и официальное «Кан Ёсан». Уён пару секунд смотрит в экран, не понимая, что это такое и с чего это ему решили позвонить спустя почти… Три года. Он смахивает вызов вверх, сбрасывая и отодвигая телефон в сторону. Хочется курить и понять, что такого произошло, что Ёсан вспомнил о его существовании спустя без пяти минут три года с прекращения их общения. И как нашёл новый номер, но об этом он подумает позже. — Эй, ты чего завис? — Юнхо щёлкает пальцами перед его глазами, приводя в чувства. Уён мотает головой: — Мне нужно покурить, — бормочет Чон, холодеющими пальцами выуживая из кармана широкого худи помятую пачку сигарет. Юнхо без слов понимает молчаливую просьбу друга, ретируясь на кухню небольшого кафе. Уён закуривает, оставшись в относительном одиночестве, с опаской поглядывая на вибрирующий изредка телефон, оповещающий о сообщениях от друзей в общем чате. Среди общего шквала затёсывается недлинное сообщение всё с того же официально записанного контакта. Уён думал, что тот забыл о нём, раз не звонит и не пишет, что его общество больше не нужно. Он ведь в жизни каждого человека явление протекающее, быстро забывающееся и почти мимолётное. Он появляется в моменты, когда кому-то тяжело, а когда эти моменты проходят — люди исчезают, это уже закономерность. Уён уже даже не грустит по этому поводу, молчаливо прощаясь с каждым своим «подопечным» и провожая его в новую жизнь. Юнхо — единственный, кто остался с ним с момента их первой встречи — семь лет назад, и он был самой большой работой Уёна, которую он только помнил. Моменты восстановления казались чем-то безумно далёким и почти смешным, оба Чона вспоминали их с тёплыми и несколько болезненными улыбками, предпочитая переводить тему. «Привет, это Ёсан. Тот парень, которого ты назвал Синим, ты помнишь, наверное. Я хотел сказать, что скучаю и хочу увидеться» Вот так. Вот, насколько всё легко и просто сложилось, наверное, у него в голове, что он решил, будто Уён согласится на встречу с ним. Потому что как бы ни умел он отпускать без сожалений — с Каном такой трюк не прошёл. Они сошлись слишком близко, непозволительно, и Уёна ранило это, потому что Ёсан был другим совершенно, привязав к себе слишком наивного Чона. «Ладно» Пусть они встретятся и Уён посмотрит ему в глаза, пусть посмотрит так красноречиво, как умеет только он, чтобы Ёсан сразу понял — ему не рады. Пусть. Не посмотрит. Не сможет. Дым тонкой струйкой поднимается к чистому потолку, смешиваясь с лёгкой дымкой светло-серых облаков за окном. В этом дыму нет ничего красивого или эстетичного, Уён знает. Это просто плохая привычка. Его плохая привычка, второй из которых стал Кан Ёсан.

***

Сеул не радовал солнечной погодой. — Напомни мне, Саншайн, зачем я это делаю? — Ёсан выкручивает руль арендованного на несколько дней авто, поправляя в ухе наушник, в котором слышно тихое дыхание Чхве и плеск воды. — Потому что ты тугодум и придурок, и сейчас ты начнёшь это оспаривать, так что сделаю вид, что я ничего не говорил, — хмыкает Сан, судя по всему, умывая лицо. И он, мать его, прав, потому что Кан Ёсан — придурок и уёбок тот ещё. Не сказать, что Сан лучше, но с кем поведёшься — так тебе и надо. — Если хочешь знать моё мнение на этот счёт, — голос Сана смягчается на том конце трубки и тот, судя по звуку, ложится на кровать. — Было бы гораздо проще, если бы ты сделал это раньше. Примерно года на два с половиной, вам обоим было бы проще сойтись снова. А сейчас ты даже не знаешь, как он на тебя отреагирует и отреагирует ли вообще Вдруг он тебя вообще взашей погонит? — Сан, его зовут Уён, перестань говорить в третьем лице, — просит Ёсан, сворачивая на нужную улицу. — Мне пофиг, как его зовут, знаешь. Он мне неинтересен, не запомню. Сану плевать, на самом деле, но одновременно с этим и не плевать. Он хочет своему хёну счастья. Настоящего, а не того, иллюзию которого они возвели вокруг себя, съехавшись вместе. И хочет, чтобы это счастье было с тем самым обычно-необычным мальчишкой из бара, хоть и не знает, что он вообще из себя представляет. Потому что Сан — ничего, он не самый умный в жизни Ёсана, не умеет слушать и поддерживать, честно отвечая, что ему класть на чужие проблемы и что его это не волнует, потому что Чхве не умеет любить. Он любит, но не Ёсана, а его деньги — это единственное, что в их совместной жизни остаётся стабильным день ото дня, и Сан честно отвечает всем интересующимся, что он на содержании. — Ладно, отбой, — вздыхает Кан, сбрасывая текущий вызов без прощания. Чхве надоел ему впервые в жизни, потому что он не знает ни меры, ни границ. Он без разрешения пробрался внутрь Ёсана, удобно обустроившись там и рассматривал, читал, считывал и впитывал о Ёсане все, даже то, что читать и впитывать было строжайше запрещено. И это было их с Уёном главное различие — Чон не лез в душу, он мягко растекался под кожей приятный теплом, мягко согревая и даря чувство нужности. Нужная улица наступает слишком быстро и неожиданно. Ёсан паркует машину на стоянке недалеко от кафе, в котором короткими перебросами договорились встретиться, и встал посреди пути под дождём, думая. Может, стоит повернуть назад? Опять? Нет, Кан, ты и так набедокурил, будь добр теперь разобраться с этим дерьмом, пока тебя не возненавидели ещё сильнее. Он толкает руку в карман лёгкой ветровки, нащупывая смятые слегка края полароидной карточки — той самой, сделанной за пару часов до вылета. На которой Уён улыбался сквозь тонкую вуаль грусти и мимолётной обиды. Карточка уже давно потеряла цвет, выцвела и истёрлась за три года непрерывного ношения с собой почти везде, как талисман на удачу. Ёсан беспомощно оглядывается, вдруг чувствуя себя совсем маленьким в огромном равнодушном мегаполисе. Кафе маячит в сотне метров от него яркими огоньками вывески. И Ёсан делает шаг навстречу своему прошлому. Кан Ëсану двадцать пять, и он впервые в жизни боится кого-то настолько сильно. — Привет, Синий хён, — внезапно раздаётся за его плечом, и Кан вздрагивает. Его прошлое стоит сзади, буквально в паре шагов, с перекинутой через плечо сумкой и пронзительно-грустными глазами. Не идёт к нему навстречу, не уходит, просто стоит и смотрит чуть исподлобья, пряча лицо от заливающего глаза дождя. — Привет, Красный, — Ёсан улыбается в надежде, что Чон улыбнётся в ответ, но у того на лице ни капли радости от встречи. Возможно, Сан был прав. — Я… скучал. Уён отрицательно мотает головой. — Не обманывай. Хотя бы себя. Идём, — Уён кивает на тёплое здание кафе, Кан послушно идёт за ним. Уён вырос, отмечает Кан. И в высоту, и не в высоту. Он изменился, изменился радикально: довольно сильно похудел — до проступающих под широким воротом футболки ключиц, повзрослел — это заметно по взгляду, манере речи и движениям. Из него ушла подростковая угловатость и мягкость, а взгляд, раньше поджигающий и согревающий даже в самый пробирающий мороз, стал колючим-колючим и пронзительно печальным и тоскливым — младший глядел, как побитая жизнью собака. Сердце болезненно сжималось и ныло. — Три года, — просто замечает Уён, заказывая себе свой любимый смузи и доставая сигареты — Ёсан подметил для себя новую привычку. — Почему ты решил всё вернуть? — Я скучал, Уён-а, правда скучал. — Так скучал, что забыл сразу после отъезда? — горько улыбается Чон. Ему ведь должно быть всё равно, разве нет? — Хён, я не хочу так. Ёсан не понимает первые пару секунд, а потом осознание накрывает холодной удушающей волной. — Я не хочу снова быть с тобой друзьями, хён. Я просто не хочу быть с тобой. Ты сам поставил в нашей дружбе точку ещё тогда, весной, и я не вижу смысла во всём этом. — Я понимаю тебя, — вдруг говорит Ёсан, перебивая. — Я сам себя ненавижу за то, что ничего не объяснил тебе тогда, что не поблагодарил и просто сбежал. Я тугодум, ты можешь называть меня так сколько угодно, я пойму и приму. Только пожалуйста, позволь мне подарить тебе ещё одну весну. Ладно? Уён не смотрит на него и Ёсану страшно. Потому что такое молчание младшего ему не нравится. А Уён… Он не понимает, в какой момент, после какого из слов простил. Вот так просто — перестал злиться, ругая себя за это. Он активно замотал головой в ответ на слова Ёсана, потому что нет — он не позволит себе быть чьей-то игрушкой, которой можно поиграться, когда скучно, а потом выбросить за ненадобностью. — Ты не по мне скучал, хён, — глухо говорит Уён, болезненно улыбаясь, и Кан видит, как в глубине повзрослевших глаз миллиарды звёзд загораются и гаснут. — Ты скучал по временам моего удобства, когда можно было прийти, выговориться. Уён же глупый мальчишка, который ничего не понимает в жизни да только… Ты не рассчитал, что я вижу гораздо глубже твоего самому себе вранья. И если бы я был тебе дорог, как друг, как человек, как равный, то ты бы так не поступил. Сейчас Уён снова видит только красиво приправленную ложь, спрятанную под чужой кожей. И не видит там себя, ни на грамм, ни на секунду. — Мне жаль того времени, что ты потратил, пока ехал сюда, — через силу выталкивает Уён, трясущимися руками вкладывая в планшетик счёта свою часть денег. Ёсан неподвижной статуей сидит напротив него, смотрит на него, но сквозь, потому что его со всей силы бьёт понимание того, что блядский Чхве Сан был прав. — Не думал, что скажу, но рад был увидеться, Ёсан-а. У них не может быть их весны, у них уже не может быть чего-то общего. Единственное их «общее» — неприкаянное «зачем» в глубине глаз. Они — две страницы в жизнях друг друга, только у Уёна вторая страница перечёркнута красным, таким едким, что с других листов не стирается и не выводится, а Ёсан, кажется, готов свою вторую страницу всеми существующими цветами расписать. Весна Уёна другая — тёплая, влажная и дождливая, первая весна его свободной жизни, расчерченная узкими росчерками снующих мимо птичьих крыльев. В которой нет Ёсана. А весна Ёсана далеко за горизонтом, где нежится на большой постели хамоватый и беспардонный мальчишка, падкий на деньги и слишком откровенно рассуждающий о чужой жизни. Который, мать его, всё-таки был прав.