Одержимость

Серые предрассветные сумерки пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу бледные полосы света. Скалл лежал неподвижно, боясь даже дышать, чувствуя тяжесть руки Реборна, небрежно лежащей на его талии. Итальянец спал — его дыхание было ровным и глубоким, а лицо, лишенное привычной маски холодной сосредоточенности, выглядело почти безмятежным. Почти. Прошло три дня с той ночи на кухне. Три дня, которые Скалл провел в липком, душном коконе неопределенности. Реборн был… странным. Он не запирал его в комнате, не ставил новых условий, не требовал слушать записи. Он просто был рядом — приносил еду, молча садился напротив за завтраком, иногда касался плеча или руки, словно проверяя, что Скалл всё ещё существует. И каждое утро Скалл просыпался в этой кровати, потому что Реборн, как выяснилось, имел привычку забираться к нему ночью, когда Облако проваливался в беспокойный сон. Сначала Скалл пытался сопротивляться, просыпался и перебирался в свою комнату, но мужчина с неизменным упорством возвращался — тихо, осторожно, словно боясь разбудить. А наутро смотрел с той же виноватой улыбкой и говорил: «Ты так спокойно спал, что я не удержался». И это было настолько абсурдно, что Скалл перестал спорить. Но сегодня всё должно было измениться. Скалл медленно, сантиметр за сантиметром, скользнул из-под чужой руки. Реборн шевельнулся во сне, что-то невнятно пробормотал, но не проснулся — его рука упала на простыню, и Облако замер, считая удары собственного сердца. Тишина. Глубокий вдох. Он перекатился на край кровати, нащупал ногами пол, бесшумно встал. На прикроватной тумбочке лежала невидимка — маленькая металлическая пластинка, которую Скалл нашёл в шкафу в самом уголке несколько дней назад. Это была его старая невидимка которой он когда-то очень давно закалывал часть челки. И он вечно терял их по всему особняку, из-за чего ему доставалось от Лар. Пальцы дрожали, когда он прижал пластинку к наручнику на своём запястье. Раздался едва слышный щелчок — браслет распался на две части и бесшумно упал на ковёр. Скалл перевел дыхание. Второй наручник он оставил на месте, свисающим с кровати — Реборн не должен заметить пропажу сразу. Одежда была приготовлена заранее: тёмные джинсы, тонкий свитер, кроссовки. Всё, что не хрустело и не шуршало. Скалл натянул их, стараясь двигаться плавно, как каскадер на трюке, где каждое лишнее движение — риск. Он взял под тумбочкой ключи от мотоцикла, который нашёл в гараже позавчера, когда Реборн отлучился в диспетчерскую. Мотоцикл был старый, но на ходу. Один из тех, которые он просто не смог увезти, оставил пылиться в этом забытом Богом особняке. Вообще он многое оставил позади, не только технику. Главная дверь особняка была не заперта. Реборн, уверенный в своём контроле, в своих наручниках и камерах (большинство из которых Скалл аккуратно вывел из строя за последние дни. Реборн слишком расслабился и это стало его ошибкой.), даже не позаботился о замке — он просто не верил, что Облако решится на побег. Или, возможно, он надеялся, что Скалл не захочет бежать. Что его «тепло», его объятия и кофе по утрам сделают своё дело. Что пары дней хватит, что бы забыть весь тот ужас и принять новую парадигму их отношений. Но Скалл не мог забыть и не хотел этого. За пределами этих стен был огромный мир который он любил всем сердцем, была свобода и отсутствие ограничений в лице одного излишне одержимого мужчины. Да, Реборн с самого его вступления в Аркоболено был частью его жизни, но такой далекой. Дай Бог раз в пару месяцев появлялся, а сейчас? Каждый чертов день! Скалл задыхался! Скалл шагнул за порог, и утренний холод ударил в лицо, обжёг лёгкие. Не оглядываясь, он почти побежал к гаражу, чувствуя, как слёзы застилают глаза. Он не плакал от страха — он плакал от отчаяния, от того, что даже сейчас, когда он почти свободен, внутри него что-то дрожало и просило вернуться. Вернуться к теплу, к ложной безопасности, к тому, кто говорил «я выбираю тебя». Он все еще помнил слова Солнца о том, что Мафия перестала быть стабильной, что-то грядет, с чем одному справиться будет очень сложно. Может и вправду лучше остаться, переждать эту смуту и попробовать позже? Только вот, решится ли он... «Нет, — приказал он себе, зажигая мотоцикл. — Нет. Это Стокгольм. Это не любовь. Это тюрьма». Двигатель тихо зарычал, и Скалл вылетел из гаража, направляя байк к лесной дороге. Слава Богу, гараж находился достаточно далеко от самого особняка, поскольку Аркобалено бесили его "эксперименты" с техникой. Он не знал, сколько у него времени — может, час, может, два, пока Реборн проснётся и всё поймёт. План был прост: добраться до шоссе, где через пару часов его должен был встретить Верде. Учёный обещал приехать, если Скалл подаст сигнал — а сигнал был подан ещё вчера через ту самую птичку-андроида, которую Верде прислал. Маленький шпион оказался спасителем. Лес смыкался вокруг, ветви хлестали по плечам, когда Скалл свернул с грунтовой дороги в чащу. Он не мог рисковать, оставаясь на открытом пространстве — Реборн мог поднять вертолёт, мог выследить его по тепловизорам. И да, Облаку было плевать что вертолета здесь быть не может - Реборн найдет. Мало ли чем его Дино спонсирует. Лес давал шанс затеряться, спрятаться, переждать. Он ехал, пока мотоцикл не заглох — кончился бензин. А точнее, вытек через проржавевший бак. Чёрт. Скалл спрыгнул с него, бросил байк в кусты и побежал. Он бежал, не разбирая дороги, увязая во влажной листве, царапая лицо о ветки. Ноги гудели, лёгкие горели, но он не останавливался. Он должен был уйти. Должен быть свободным. Через час — или два, он уже не чувствовал времени — Скалл остановился, тяжело дыша, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны. Лес вокруг был глухим, тихим. Только птицы где-то вдали, да шелест листьев над головой. Солнце уже поднялось выше, пробиваясь сквозь кроны редкими золотыми лучами. Скалл вытер рукавом мокрое лицо — пот смешивался со слезами, и он даже не мог понять, когда успел разрыдаться. Тело дрожало крупной дрожью, зубы выбивали дробь. Он чувствовал себя загнанным зверем, который только что вырвался из клетки, но ещё не понял, что свобода — это тоже ловушка. Вокруг ни души, и это пугало до скрежета в висках. Даже птиц не было слышно. Он сделал шаг вперёд, прислушиваясь. Тишина. Ещё шаг. Вдруг откуда-то сзади раздался отчётливый хруст — сухая ветка сломалась под чьей-то ногой. Скалл замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме, готовом разорвать грудную клетку. Он не обернулся. Он просто стоял, вцепившись пальцами в кору сосны, чувствуя, как ледяная волна страха заливает всё его существо. За спиной было тихо. Слишком тихо. Только собственное дыхание, частое и рваное, нарушало эту звенящую, смертельную паузу. «Это ветер, — попытался убедить он себя. — Это просто зверь. Кабан. Олень. Инопланетянин в конце то концов! Это не он». Но рука уже сама потянулась к карману, в котором лежал маленький перочинный нож — единственное оружие, которое он смог прихватить. Бесполезное против Реборна. Абсолютно бесполезное. Он зажмурился, считая до трёх. На счёт «три» он резко развернулся, готовый встретить либо пустоту, либо смерть. Но за спиной никого не было. Только лес. Только тени, пляшущие в солнечных лучах, только ветер, который шевелил кусты. Скалл выдохнул, и вместе с выдохом из груди вырвался сдавленный, истеричный смешок. Паранойя. Это просто паранойя. Его разум играет с ним злую шутку. Он уже не отличает реальность от своих страхов. Он сделал шаг назад, намереваясь продолжить путь, но нога наступила на что-то мягкое. Он опустил взгляд. На земле лежал маленький белый цветок. Астра. Скалл в ужасе отшатнулся, споткнулся о корень и упал на спину, больно ударившись локтями. Он забился, пятясь назад, пока не упёрся спиной в дерево. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди. — Нет, — прошептал он, оглядываясь по сторонам. — Нет, нет, нет, пожалуйста… Но лес молчал. Только ветер снова колыхнул кусты, и Скаллу почудилось, что он слышит тихий, почти ласковый смех, доносящийся откуда-то из-за деревьев. Он прижал колени к груди, пряча лицо в ладонях, и разрыдался — беззвучно, отчаянно, как ребёнок, который понял, что убежать невозможно. Что он и не убегал вовсе. Что всё это время он был лишь пешкой в чужой игре, и каждый его шаг был предопределён. За спиной снова хрустнула ветка. На этот раз ближе. Гораздо ближе.