Одержимость

Дверь в ванную комнату с тихим щелчком захлопнулась, оставив Реборна в звенящей тишине. Воздух все еще был наполнен эхом рыданий, а на плече киллера медленно расползалось мокрое пятно от слез. Он сидел на идеально заправленной кровати, чувствуя себя абсолютно разбитым. Эта беспомощность была ему в новинку. Он, Реборн, лучший киллер своего поколения, человек, способный одним взглядом заставить трепетать целые семьи, был повержен детскими слезами взрослого мужчины. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и пытаясь стереть то самое предательское жжение в уголках глаз. Что он сделал не так? Слова о Дино? Нет, реакция была запоздалой. Что-то в его словах задело глубоко спрятанную, старую рану Скалла. Ту самую, из-за которой он, судя по всему, и стал тем, кем стал — одиноким Облаком, прячущимся за маской каскадера. Спустя несколько минут, проведенных в полной прострации, Реборн поднялся и подошел к окну и его дыхание смешивалось с утренней прохладой. Киллер не мог развеять тяжесть в груди. Он мысленно прогонял все известные ему факты о Скалле. Сирота. Взятый на воспитание в цирковую труппу. Потом каскадер. Ничего о семье. Ничего об отце. И та фраза, вырвавшаяся в истерике: «А что насчет меня, папа?» Пазл сложился. Горько и болезненно. Реборн затушил недокуренную сигарету. Жалость была бесполезным чувством, особенно по отношению к Скаллу. То, что ему было нужно, — это понимание. И действие. Тем временем Скалл, стоя под ледяным душем, пытался смыть с себя и следы слез, и это давящее чувство стыда. Рыдать как ребенок перед этим маньяком! Боги, он теперь точно никогда от него не отвяжется. Вода била по коже, вызывая мурашки, но не могла прогнать внутренний холод. Образ отца, того вечера, когда он в последний раз видел его живым, всплывал перед глазами с пугающей четкостью. Он всегда думал, что похоронил эти воспоминания достаточно глубоко. Он выключил воду и, не вытираясь, прислонился лбом к прохладному кафелю. Истерика вымотала его досуха, оставив после себя пустоту и легкую дрожь в коленях. Он посмотрел на свое отражение в запотевшем зеркале — красные, опухшие глаза, бледная кожа. Отвратительно. «Ладно, Скалл, соберись, — прошипел он сам себе. — Ты пережил хуже. Переживешь и этого ненормального». Он быстро вытерся, с облегчением обнаружив на вешалке свою привычную одежду — черные джинсы и просторную темную футболку. Одеваясь, он чувствовал себя немного более защищенным, более собой. Выйдя из ванной, он краем глаза заметил, что дверь в спальню Реборна приоткрыта, а внутри никого не было. Тишина в поместье была зловещей. Спускаясь по лестнице, он уловил запах кофе. Следующим его шагом будет найти этот кофе, а потом... потом понять, что делать дальше. Бежать? Иметь дело с последствиями? Или просто плыть по течению, пока его снова не накрыло? На кухне за большим дубовым столом сидел Реборн. Перед ним стояла чашка с дымящимся эспрессо, а рядом — вторая, полная, явно предназначенная для него. Итальянец выглядел спокойным, но его взгляд, тяжелый и оценивающий, сразу же нашел Скалла. — Садись, — его голос был ровным, без привычной слащавой нотки. — Выпей. Ты много жидкости потерял. Скалл колебался секунду, но аромат кофе был непреодолимым аргументом. Он молча опустился на стул и потянулся к чашке, чувствуя, как горячий фарфор согревает заледеневшие пальцы. — Я... — начал Реборн и тут же запнулся, что было для него крайней редкостью. Он смотрел не на Скалла, а в свою чашку. — Я не хотел причинять тебе такую боль. Мое упоминание о Дино... оно явно задело что-то личное. Скалл напрягся, его пальцы сжали ручку чашки так, что кости побелели. — Не за что извиняться, — его голос прозвучал хрипло. — Просто... нервы. Все это дерьмо последних месяцев. — Не ври мне, — тихо, но железно произнес Реборн. Он поднял на него взгляд. В его серых глазах не было ни злобы, ни насмешки, лишь та самая стальная решимость, что он показывал ранее. — Ты кричал о своем отце. Воздух словно выкачали из комнаты. Скалл почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он опустил глаза, чувствуя, как по щекам снова, предательски, катятся слезы. На этот раз тихие и безнадежные. — Он... — голос Скалла сломался. Говорить об этом было все равно что сдирать с живого мяса старую, присохшую повязку. — Он выбрал уйти вслед за матерью... он просто не захотел жить в мире, где я существую. Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Реборн не двигался, давая ему время. — И когда ты говорил о Дино... о том, что выбрал его... — Скалл с силой вытер слезы тыльной стороной ладони. — Это просто напомнило мне, что быть выбранным — это не про меня. Никогда не было. Реборн медленно поднялся, подошел к его стороне стола и... опустился на одно колено, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Его движение было лишено привычной театральности, оно было простым и человечным. — Слушай меня, Скалл, — его голос был низким и твердым, как гранит. — Твой отец был слепым идиотом. Его выбор — это его вина, а не твоя. Он осторожно, давая тому время отпрянуть, положил свою руку поверх сжатого кулака Скалла: — Я выбираю тебя. Не как замену кому-то, не из жалости. Я выбрал тебя потому, что ты — это ты. Упрямый, язвительный, смелый до безрассудства и чертовски живучий. И если нужно, я буду повторять это тебе до тех пор, пока ты не поверишь. Даже если на это уйдет вся оставшаяся жизнь. Скалл смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались боль, недоверие и какая-то крошечная, теплая искорка надежды. Он не знал, верить ли этим словам. Не знал, сможет ли вообще когда-нибудь поверить. Но в тишине кухни, под пристальным взглядом лучшего киллера мира, он впервые за долгие годы почувствовал, что, возможно, он не совсем один. И это было одновременно и страшно, и бесконечно утешительно. Слова Реборна повисли в воздухе, густые и сладкие, как патока. Они обволакивали сознание, сулили покой и принятие, против которых так отчаянно боролся его рассудок. Искра надежды в груди Скалла разгоралась, грозя превратиться в пожар, и это было страшнее любой угрозы. Он резко дернул свою руку из-под ладони Реборна, словно от прикосновения раскаленного металла. — Не говори так, — его голос дрогнул, но не от слез, а от ярости. Ярости на себя, на эту ситуацию, на этого человека, который врывается в его душу с ломом и динамитом, а потом предлагает утешение. — Ты не «выбрал» меня. Ты взял меня в плен. Ты украл мою жизнь, мою свободу, мое право решать! И теперь ты говоришь эти... эти красивые слова, ожидая, что я растаю и скажу «спасибо»? Он встал, отодвигая стул с оглушительным скрежетом: — Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Ты создал здесь для меня идеальную клетку. С заботой, с комфортом, с кофе по утрам и... и с этими чертовыми объятиями, когда мне плохо! Ты хочешь, чтобы я зависел от тебя. Эмоционально. Физически. И у тебя чертовски хорошо получается! Реборн не встал с колена. Он смотрел снизу вверх, и в его взгляде не было ни гнева, ни раздражения. Была лишь та самая, всепоглощающая концентрация. Как на цели. — Я не ожидаю благодарности, — тихо сказал он. — Я ожидаю понимания. Ты всегда был моей целью, Скалл. С самого начала. Просто способ ее достижения изменился. Раньше я хотел просто наблюдать, потом — обладать. А теперь... теперь я хочу, чтобы ты был жив, здоров и... мой. Всегда. Любой ценой. Да, это эгоистично. Да, это неправильно. Но это — правда. Эта откровенность была ошеломляющей. Она сбивала все аргументы. Как можно спорить с человеком, который признается в своем безумии с холодной, неумолимой искренностью? — А что насчет моей правды? — прошептал Скалл, отступая к стене, чувствуя, как она упирается ему в спину. Безвыходность. — Моя правда в том, что я не хочу этого! Я не хочу быть твоим! Каждый раз, когда ты говоришь, что любишь меня, мне хочется кричать. Потому что любовь не должна так выглядеть! Любовь — это не похищения, не укусы, не слежка и не вот это... это извращенное подобие заботы! Он закрыл лицо руками, пытаясь скрыть дрожь, пробивавшуюся сквозь него: — И самое ужасное... самое отвратительное... — его голос сорвался в шепот, полный самоотвращения, — что часть меня... маленькая, сломанная часть... начинает в это верить. Ей хочется тепла. Ей хочется, чтобы кто-то сказал «я выбрал тебя». И я ненавижу эту часть себя! Это Стокгольм, Реборн! Чистейшей воды! И я не хочу, не хочу его чувствовать! Это была капитуляция. Признание в своем самом большом страхе. Не в страхе перед Реборном, а в страхе перед самим собой. Перед тем, как его собственная психика предает его, подстраиваясь под тирана. Реборн медленно поднялся. Его движение было плавным, как у хищника, но в нем не было угрозы. Была неумолимость: — Называй это как хочешь, — сказал он, делая шаг вперед. — Стокгольм. Гипноз. Помешательство. Какая разница? — Еще шаг. Пространство между ними сокращалось. — Твоя душа, твое тело, твое сердце... они уже откликаются на меня. Ты плакал у меня на плече. Ты позволил мне утешить себя. Ты пьешь мой кофе. Ты живешь в моем доме. Он остановился в сантиметре от него, заслоняя собой весь мир. Его руки поднялись и легли на стену по бокам от головы Скалла, запирая его: — Сопротивляйся, — тихо прошептал Реборн, его дыхание смешалось с его дыханием. — Злись. Ненавидь меня. Это часть тебя, и я принимаю ее. Но другая часть... та, что тянется ко мне... она тоже моя. И я не отдам ее никому. И тебе в том числе. Скалл зажмурился. Он чувствовал тепло его тела, слышал ровный стук его сердца. Его собственное сердце бешено колотилось в груди, и он не мог понять — от страха или от чего-то другого, более страшного и запретного. — Это неправильно, — выдохнул он, последний бастион его рассудка. — В нашем мире, tesoro mio, — губы Реборна чуть тронули его лоб в почти невесомом, но обладающем поцелуе, — нет правильного и неправильного. Есть только мое и не мое. А ты... ты с самого первого дня был моим. Просто настало время тебе это признать. И в тишине кухни, запертый между телом мужчины и холодной стеной, Скалл с ужасом понял, что его молчание — это уже ответ. И этот ответ был страшнее любых слов.