Свитер для внука

Эпилог. Некоторое время спустя. — Не больно? — тихо спрашивает Конто. Сохатый, который по привычке трет перебитую и уже не единожды срощенную ключицу, задумчиво мычит: — И совсем не болит. Омега смотрит на пацана виновато, на что тот лишь улыбается обтрепанными своими губами. — Ну, Конто, мелкого ты таки заставил уволиться, — не выдержав, почти инстинктивно встревает Ваня, прячет холодные руки в карманы дутой огромной куртки и весело скалится: — Хотел, чтобы Сохатый не работал грузчиком? Хотел. Теперь не жалуйся. Когда-то альфа считал это шуткой. Когда-то омега — что уж теперь — до кровавой пены этих слов боялся. Думал: да как же у тебя, Ваня, язык поворачивается над таким шутить. Над тем, что я не доглядел, не уберег, не подумал, подставил, считай, своими руками чужого ребенка под пулями оставил, вынудил дурака… А сейчас ничего. Привык. Конто вздыхает и отворачивается, смотрит на подошвы кроссовок, серых от засохшей грязи. Люди стоят маленькой группкой посеред улицы. Между ними импровизированный мемориал: дешевые свечки и дорогие цветы на том месте, где когда-то блестело огромное, на четыре с половиной ладони, пятно крови. Эту лужицу не убирали долго, может, недели две. Потом все высохло, обтрепалось, выцвело, власти поменяли плитку, и, наверное, одна земля еще помнит о том, что здесь происходило. Земля — и люди на ней. Омега наклоняется, вытаскивает зажигалку, чтобы поджечь потухшую свечку в оборке из красного пластика, и понимает, что хочет курить. А нельзя. К Ване со спины подходит Сойка, тиснется под локоть, и альфа, искренний, как домашний пес, тут же Сойку обнимает за плечи. Разогнувшийся Конто мягко щурится, вмиг забывая о чужом почти-оскорблении, незаметно косит взглядом на Тома. Его собственный альфа, сонный после ночной смены, стоит с каменным лицом, но Конто чувствует за серой пленкой усталости мягкий огонек довольства, и потому доволен тоже. Напротив, по левую сторону от тихого Сохатого, стоит еще один бета, высокий, суховатый до болезненности, с тяжелыми морщинами у губ. Это Миша, неудачливый человек красивого Куклы, который, кажется, все это время выходил из СИЗО просто для того, чтобы тут же попасть туда обратно. Конто очень долго Миша не нравился — не нравился именно из-за того, что при каждом Мишином задержании холеный до аристократизма Кукла начинал хромать больным коленом. А сейчас ничего. Привыкли. Кукла, к слову, тоже маячит где-то позади: тут и там мелькает шарф такого странного цвета, что омега даже не пытается его определить. — Конто, кстати, — активизируется остроносый Миша, чувствуя, что на него смотрят, и зябко кутается в спортивную свою ветровку, — приглашаю вас со своими к нам на выходные. Мой хочет что-то особое устроить — настолько особое, что даже мне об этом пока знать нельзя, — подсмеивается бета, взглядом обводя всех Контовых людей. Сойка хмыкает в воротник пальто — он-то явно не страдает от недостатка информации, — но молчит. Конто соглашается на предложение с большим энтузиазмом. Параллельно с разговором начинает думать о том, какую основу для торта ему выбрать так, чтобы подошло и безглютеновому Кукле, и больному на желудок Мелочи. Стоит, наверное, воспользоваться старыми связями и даже заглянуть в кондитерскую: там у Конто есть знакомый, который не прочь поделиться секретами фирмы. А потом он краем глаза замечает синюю милицейскую фуражку, прямым шагом движущуюся к ним, и непроизвольно напрягается. Милиционер проходит мимо, почти неслышно скрипя офицерскими подошвами. Сойка скалит тупые свои клыки, и они оба радуются тому, что их альфы ничего не заметили. После того вечера те стали плохо управляемыми, и вреда от этого приносили гораздо больше, чем пользы. Конто жмурится на слабом легоньком солнце, глубоко выдыхает. Думает: «Сойка, пацан, зубы спрячь, блин», — и тихо наслаждается хорошим вечером, отпуская лишние волнения. Шрам мягко пульсирует, если прислушаться, незримо напоминает о стоящем рядом Томе, который зевает каждую свободную минуту. — Ваня, а что там с твоей уголовкой? — пытается вежливо спросить бывший его силовик, а ныне — скромный сотрудник ЧОП, стряхивая сонливость, когда в шебутном их разговоре наступает пауза. Сохатый смешливо и устало кривит губы: вот, значит, как сейчас светские беседы ведутся, — и его друзья любопытно вертят головами. Ваня смеется: — Нету уже уголовки. Испарилась, представляешь, блять? Сойка локтем пихает его под бок, чтобы тот рассказывал нормально: обжалование, опротестование, Верховный суд, действия из вынужденной необходимости, — но Ваня только хохочет сильнее, выпуская длящееся напряжение. Конто дырявит серой подошвой такой же серый асфальт и веселится вслед: все усилия, потраченные на то, чтобы не рассказывать о ходе дела, окупились прямо сейчас покореженным от неверия лицом Тома. — Что, осененный, тяжко поверить, да? — подкалывает Мелочь, внезапно появившийся и так же внезапно пропавший в людском потоке. Конто оборачивается на красно-серую форму медика, болтающегося на этом празднике жизни в составе дежурной бригады, и приветливо махает рукой обернувшемуся через плечо врачу. Том обиженно насупливается: вбитая в кости солидарность, круговая порука не позволяют ему радоваться, что кто-то ускользнул от уголовного преследования. Даже если этот кто-то — человек, с которым вы вместе стояли на коленях в застенках ИВС. — Какие вы все злые, — искренне изумляется Конто и подхватывает своего альфу под острый локоть. — Чего над Томом моим издеваетесь? Сойка кривится, говорит что-то в ответ — омега не слышит, но все вокруг взрывается смехом. К ним подходят несколько знакомых по старым временам, и между альфами завязывается оживленный разговор по поводу санкционной молочки. Беты (и затесавшийся меж их рядов Мелочь, вновь появившийся из ниоткуда) сбиваются в собственную стайку, из которой слышатся подозрительно кровожадные резолюции об уровне медицинского обслуживания. — Нахуй, — привычно-ласково говорит Сохатый, разминая шею, словно в предвкушении хорошей драки, — нахуй и вас, Мелочь, и всю вашу бюрократию. — Про державу согласен. Только что-то я не понял, какая это собачонка на меня сейчас лаять собралась, — так же привычно-издевательски отзывается альфа. Конто в полилоге не принимает активного участия. Очень скоро он устает стоять, так что, кивнув Сойке да дернув Тома за рукав, отходит в сторону. Людей много даже для выходного дня, поэтому свободную лавочку приходится еще поискать. Омега садится, катает между пальцев сигарету да так и не решается ее поджечь. Ватные ноги начинает холодить. Вдали от альфы перебитые руки начинают зудеть сильнее, пульсация шрама перестает перебивать этот зуд, и Конто вновь вздыхает. Хорошо все же на улице. Для того, кто хоть когда-нибудь принудительно отлеживал себе бока в травме, одна возможность вдохнуть грязный городской воздух ценится, как блок сигарет для бедного студента. Вот Конто и наслаждается — тоже в почти принудительном порядке. — Ну как ты, маленький? Конто даже не вздрагивает. — Это мне лучше у вас спрашивать, — расслабленно, почти счастливо улыбается он до невозможности бородатому дедушке. Мимолетный взгляд на его руки угадывается не зрением даже — внутренним чутьем. Конто намек принимает, с огромным облегчением передает в чужие узловатые пальцы скомканную сигарету. С доброй завистью смотрит, с каким удовольствием старичок раскуривается, не боясь рака, эмфиземы, коронарной болезни сердца и общественного осуждения от пары некурящих ЗОЖников. А еще думает: как же ему все-таки везет на хороших людей. На Сойку, который поднял на уши всех. Который добрался даже до некого небезызвестного спецназовца, когда Конто забрали. На Ваню, который с Сойкой носится, как с писаной торбой. Который до сих пор от пацаненка боится отходить — хотя сколько уж времени прошло с той ночи. (Конто не прекращает этой преданности умиляться, хотя сам и вполовину так не волновался. Знал: они, приютские, крепкие). На Братов, самых последовательных анархистов их городишка, и на Сохатого. На тех дебилов, которые взялись вытаскивать из-под гари тлеющего ИВС пострадавших людей. Сохатый сломал блядскую ключицу, один из Братов до сих пор сидит под арестом, потому что он, как Сусанин в свое время, пытался отвести силовиков от места, в которое оттаскивали протестующих. И не смог убежать потом. Кстати, в понедельник нужно не забыть передачу ему оформить. И, наконец, повезло ему на дедушку — хотя до последнего Конто этого не знал. Да и кто б догадался, что профессор, прячущий демонстрантов в своей квартире; старичок, с которым омегу свела судьба в то странное время, когда он умудрился потерять целый день в застенках изолятора; и, наконец, таинственный Петр Алексеевич, на которого все ссылаются и которого никто не видел, — это один человек? — Вы мне так и не расскажете, что в тот день произошло? — с бессмысленной уже надеждой спрашивает он, разминая ноющее запястье. — Тебе про какой из них? — хитро подсмеивается старичок, и Конто преувеличенно-горько вздыхает: вот как всегда. Со спины подходит Том, видно, тоже чем-то потревоженный. Омега спокойно ждет, тихо-тихо улыбаясь в сторону серой плиточной пыли и жухлой травы между стыками. — Петр Алексеич, здравствуйте, — из последних сил зевает альфа, мимоходом треплет Контову холку. Сам Конто понимает, что не стоит больше терпение Тома испытывать, заставлять прислушиваться к собственным нервам да болячкам — синхронизация, мать его, — и тяжко поднимается с низкой лавочки. — Повезу я своего домой, — вместо прощания шепчет он дедушке заговорщическим тоном, грустно провожая полет докуренной сигареты, — пока он совсем по дороге не отключился. Старичок, кажется, его не слышит, и Конто послушно остается на месте, ждет, когда на него обратят внимание. Дожидается. — Страшную вещь я тебе скажу, — вдруг хрипит ему Петр Алексеевич и, прежде чем продолжить, нудно перевязывает шерстяной шарф, заматывается под самую челюсть. — А ты уж послушай старика. Не нужно тебе знать, что в те дни случалось. И даже волноваться не стоит. Убитые, раненные, пропавшие… все это уже неважно. Прошло оно. Мы о людях память сохраним. А твоя задача сейчас, внучек… жить — вот единственная твоя задача... — он все-таки кашляет, сбиваясь с мысли. Через пару мгновений отряхивается, бормочет себе под нос: — Да, а остальное приложится, — и застывает, задумавшись уже надолго. Сам Конто смотрит на седую дедушкину гриву и молчит. Мелькают перед глазами, перед внутренним слухом какие-то обрывки, клочки, лоскуты эмоций: огонь в зеленых глазах, занесенный кулак, вкус железа на языке. Дубинки, взрывы, кровавая дорожка по центральной улице. Шины, расплывающиеся черным мазутом, желтый свет скорых и тоненькие лиственницы возле изолятора. Злость, гордость, усталость, страх, страх, страшно, боже ты мой. Перегрызенное горло, кровь под самодельным жилетом, белое лицо пацана, выглядывающего из-за ворот церкви. — Дедушка, — смущенно зовет он, и Петр Алексеевич на удивление ясно отзывается: — Да, маленький? — Так, а победили хоть? Все, совсем уже конец? Старичок прячет в бороде улыбку. — Все уже. Победили. Конто благодарно кивает и оборачивается к Тому. Хочет подумать еще, но сбивается на виде чужого жесткого подбородка, который за ночь успел некрасиво зарасти щетиной. Сбивается на привычной уже Томовой прическе: волосы его все так же примяты с левого бока, словно альфа полночи валялся в одном положении. А еще этот дебил спит с открытыми глазами. Вспомнил, наверное, военное прошлое. Омега только закатывает глаза. — А что, правда Ваню оправдали? — тихо спрашивает Том, когда Конто обнимает его под ребрами, вжимается холодным носом в синтетическую горловину свитера. — Угу, — мычит омега в ответ. Подхватывает под острый локоть и, тоже начиная зевать, тянет Тома за собой. — Я удивлен, что никто так перед тобой и не прокололся. В общем, помнишь адвоката нашего? Он мне номерок успел подкинуть, пока его самого не забрали… *** Петр Алексеевич, не оборачиваясь, провожает молодых до тех пор, пока их голоса окончательно не сливаются с общим человеческим гамом. — А ты чего стоишь? — спрашивает он, поднимая голову. — Давай, друг, уважь старика. Круглоплечий, кряжистый Брат хмурит густые брови, но послушно присаживается рядом. — Вопрос: что это вы такое Конто сказали? Зачем? — альфа недоуменно скалится и пригибает шею, словно так у него больше шансов понять происходящее. – Это в каком мы месте победили, профессор? Петр Алексеевич думает. Поправляет шарф, закрывая битое горло, и только потом вздыхает. Жмурится, еще раз представляя перед глазами мелкого пухлого омегу с короткой стрижкой, сломанными пальцами да так и выдвинутыми уже навсегда клыками. Говорит: — Правду я ему сказал. Ты уж прости: к старости, как в детстве, все больше меня тянет на громкие слова — но по-другому уже и не могу. Правду я ему сказал такую, от которой не станет хуже. Брат громко сопит носом, переваривая такое решение. Он явно не согласен, явно хочет возмутиться: убийства, пытки, шантаж, подкупы, угроза военной интервенции — ничего из этого до сих пор не прекратилось. Петр Алексеевич терпеливо ждет, любуясь слабым легоньким солнцем. И дожидается. — Да правы вы, блять, — почти выплевывает Брат, признавая капитуляцию. — Может, некоторым и впрямь не стоит в эту херню лезть. Я, конечно, не понимаю, как можно в стороне остаться, когда такое вокруг происходит, но… Не сдержавшись, Петр Алексеевич дает огромному альфе слабый старческий подзатыльник. — Можно, Брат. Видел ты вообще омегу, когда он в происходящем Содоме участвовал? Как спросишь что, так или не помнит, или трясти его начинает, как... Если тебе такой Конто нравится, то не завидую я твоему мужу. Может, просто тебе омеги несчастные нравятся, м? Или что, совсем уж эмпатии анархисты лишились? Так стоит тебя из-за этого… — Ну все, хватит, хватит, — перебивает альфа, пряча голову в плечи. — Все я понял, профессор. Петр Алексеевич сверлит его справедливо рассерженным взглядом еще пару секунд, а потом выдыхает и успокаивается. — Да и к кому мне тогда на пирожки с мясом заглядывать, если Конто уйдет революцию строить? — примирительно говорит он. Брат с готовностью тему подхватывает: — Это да, даже лучше моего печет. Зато уж если шашлыки сравнивать, так тут и говорить нечего: что Конто, что силовик его этот ничерта в маринаде не разбираются. — Справедливости ради: да и откуда им разбираться? Едва ли хоть в одной семье рецепты столько веков передавались по наследству. — Да о чем вы вообще. Так, от деда пришло, а тому от дядьки его, а там…