Свитер для внука

Видно, что здание ИВС на Лермонтова строил очень исполнительный НКВДшник. Окна, из которых видны только стены, трехметровый забор и плоская крыша, на которой уже сидят люди. Люди с опущенными забралами на шлемах. Да, архитектор, который разрабатывал такую планировку, в свое время точно был представлен к государственной награде. — Снайперу привет, — сухо шутят впереди. По разбитому асфальту кто-то подходит ближе. Конто чувствует знакомое паническое биение сердца в чужой груди и просто говорит: — Сохатый, почему не дома? — Потому что не могу, — нервно отвечает бета и сглатывает. Конто на автомате окидывает его взглядом: ну хотя бы зонт не забыл, и на том спасибо, — а потом кивает. В авангарде толпы происходит непонятное шевеление, невнятный гомон, глухой шорох ботинок. Потом прямо напротив его переносицы оказываются отвороты темно-серого пальто Куклы. — Списка задержанных до сих пор нет, — хрипит бета громко, так, чтобы было слышно еще и людям рядом. — Забрали вчерашний, и все. Ничего, Конто, здесь наши должны быть. Конто тихо благодарит в ответ. Чтобы абстрагироваться от душного ощущения страха (значит здесь, где-то за трехметровыми заборами сейчас сидят Том, и Ваня, и увязавшийся за ними сегодня Литошик, и чей-то маленький альфа), отвлекается на пацана, навострившего уши. — Пан, — вежливо обращается омега к Кукле (так обращается к незнакомым людям Том, когда нервничает и оттого вспоминает, что по паспорту он именуется вполне польским именем Томаш). Не надо об этом думать. — Пан, это Сохатый. Если помните, в ту блядскую ночь его до больницы тащили подстреленным. Сохатый, это… — Кукла. Мы уже встречались, Конто, не беспокойтесь, — встревает пацан, дрожа голосом. — Понял, — пусто отвечает омега. Сохатый отходит к своим друзьям — таким же здоровым лбам, как и он. Красивый Кукла почти привычно исчезает в толпе: он, наверное, взял на себя функции координатора, человека, собирающего информацию со всех возможных точек. Конто думает, что каждый по-своему справляется со стрессом, и остается стоять. Смотрит на окна, из которых видны только стены, и ничего не думает. Через несколько минут по правую руку от него появляется группа футбольных фанатов. Вечные шарфы единой расцветки и хмурые лица альф, перманентно готовых к драке. Перед огромными амбалами молчит совсем хрупкий бета, до самых ушей натянувший красно-белую шапку «Спартака». Пушистый помпон на макушке и хорошенькое молодое лицо дико контрастирует с вылезшими клыками — клыками, которых вообще не должно быть у бет. Верхняя губа уже не может прикрыть вещественное доказательство того, что мир окончательно сошел с ума, но Конто просто салютует ему такой же саблезубой улыбкой. «Пиздец, — почти весело рассуждает омега, принимая кивок от собрата по несчастью. — Просто пиздец». Не подумав ни о чем еще пару минут, Конто, чтобы не потеряться в реальности, выскальзывает из толпы. Больше недели не курил, думал, уже бросил. А вот оно как. Мусорки рядом нет, и на секунду омега застывает с окурком, не понимая, что с ним делать. От ступора спасают люди, от которых в одно мгновение повеяло дикой нервозностью. Кто-то отворачивается, человек пять быстрым шагом отходят от толпы, остальные вертят головами, чтобы посмотреть, что случилось. У Конто не осталось нервных клеток, которые можно было бы потратить, и поэтому он спокойно ждет. Тем же спокойным взглядом омега следит, как его берут в кольцо подтянутые, спортивные люди: черная одежда, плотные перчатки и бандитские балаклавы. Берцы, сильные пальцы и умные злые глаза. — Почему я не удивлен? — говорит Конто зажатому в ладони окурку. Один из людей выходит из линии, ступает близко-близко и кладет горячую ладонь омеге на плечо. — Конто, все с вами нормально? — мягко спрашивает альфа, дружески тянет в объятия. Омега вздыхает и обнимается тоже, почти невольно расслабляясь и шмыгая носом. — Браты, у нас город на двести тысяч человек. Откуда столько анархистов набралось? — спрашивает Конто вместо ответа. Те, кто невнятную его жалобу смог услышать, весело фыркают. Второй из Братов — такой же тяжелый, сильный альфа, которого Конто помнит еще с того блядского вечера, — шутит что-то про живительный городской воздух, но омега уже берет себя в руки. — Список оставили? — обращается он сразу к обоим. Они кивают уже серьезнее, незаметно передают экстренный номер, и Конто некоторое время возится, чтобы переписать его на собственный телефон. Саму бумажку он прячет между страниц захваченной книжонки, а когда поднимает взгляд, то понимает, что большая часть анархической тусовки уже исчезла в людском море. Он пытается взглядом охватить количество человек. Конца толпы не видно даже присмотревшись — вот самая точная оценка. Тут и там выхватываются знакомые лица: футболисты, анархисты, бедолаги, в свое время забиравшие свои вещи из Сойкиного бюро находок. Мельком проглядывает салатовый дождевик священника, и где-то там стоит Сохатый со своими друзьями. Конто глубоко вздыхает, внутренним чутьем охватывая всех своих — и даже тех из них, кого сейчас нет. Он понимает, кого не хватало, только когда они приезжают. Синий бусик с красным крестом на двери и темными шторками на окнах подъезжает со спины людей. Кто-то не выдерживает, вскрикивает: «Осененные!» — и все приходит в движение. Тут же со стороны бусика появляется сцепка из черных подтянутых людей. Остальные перемешиваются, мгновенно выпихивают омег, бет о-типа и стариков из толкучки, их место во втором, третьем ряду занимают альфы из отчаянных. Конто спокойно смотрит. Перебарывая внутреннее сопротивление, втаптывает окурок в осеннюю жухлую траву и с почти незаметной радостью провожает появившихся из-за дверок автомобиля медиков в серо-красной форме. Среди наряда фельдшеров едва-едва проглядывает макушка семейного врача Мелочи, но Конто не нужно его видеть, чтобы узнать. Вот сейчас все на месте. Начинаем. *** Сгорбленный дедушка в орденах звонит в дверь ИВС. Толпа молчит. С той стороны молчат тоже. *** На крыше грязного каменного здания появляются двое. Кто-то шепчет: «Пули боевые». Толпа скалится. Им скалятся в ответ. *** Автозаки останавливаются на противоположной стороне улицы. Люди перекрывают шоссе, альфы с оскаленными клыками движутся в сторону гробовозок. Предупредительный в воздух. Автозаки уезжают. *** Дедушке становится плохо, его откачивают прямо в бусике. Пожилых и болезных просят уйти, пока не стемнело окончательно. Конто остается: у него внутри Том. Том, Ваня, увязавшийся за ними Литошик и чей-то маленький альфа. *** Первый лозунг за этот вечер. Требование простое и максимально конкретное: «Выпускай». Конто кричит тоже. *** К восьми вечера приезжают силовики со щитами. Приезжают водомет и спецмашины. Толпа больше не разбегается. Одни просят разойтись. Вторые не слушаются. Конто видит русый хвост Сойки, и у него прихватывает сердце. *** В десять вечера омега задвигает пацана за спину, смотрит на небо, светлое от химозного, ненатурального огня, и думает: «А все-таки чище у нас воздух, чем в столице. Звезды есть». Ворота, закрывающие вход в ИВС, выбиты. *** Сцепка отходит за баррикады. Хорошие баррикады, не чета тем, первым. Научились люди. Брата подстреливают — не спас даже дедушкин свитер от Вани. Конто оставляет дурного пацана Сойку прятаться, отворачивается от грязного каменного здания, которое прячет внутри его людей, и идет вытаскивать альфу из-под огня. Идите нахуй. *** Силовиков много. Протестующих все еще больше, но львиная доля из них — это такие же, как Конто, омеги. К половине двенадцатого баррикады поджигаются. Ядовито дымит резина, и люди, скалясь, отходят. Осененные надевают противогазы, протестующие заматываются в тряпки. Воду для того, чтобы смочить ткань, дают врачи, но на всех не хватает. Брат кашляет кровью. *** Конто не хотел своими руками проливать кровь. Был готов, но не хотел. Когда по плавленой резине к нему спускается косомордый бета с острыми глазами; когда он тянется острым краем опустить щит на человека, которого еще не успели оттащить к медикам; когда человек слабо моргает глазами и открывает рот, — вот тогда у Конто не остается выбора. Если где-то существует всевышний, пусть он его простит. Разбитого омежьим укусом силовика Конто тянет к медикам под разъяренный рев осененных. В это время выбежавших из тёмного здания группами уводят наружу. *** — За нападение на силовика тебе светит уголовка. — Если доживу. Конто не вытирает клыки и губы от чужой крови. Знает: такого, растрепанного, окровавленного, смазанного, сложнее будет найти, когда эта ночь закончится. Пригибаясь, как испуганная крыса в окопе, он на секунду останавливается напротив дезориентированного укусом силовика. — Прости, что я тебя укусил, — шепчет Конто так громко, как только может. — И спасибо, что не поднял на меня руку. Я постарался аккуратно все сделать, скоро должно пройти, прости. Осененного вместе с еще двумя подстреленными увозят на бусике скорой. Из медиков остается двое фельдшеров с аптечками. И все. *** Прямо на Конто летит светошумовая, и на мгновение становится светло. Насыщаются цветом дубовые аллейки, яснее становятся видны разрушенные баррикады. Крепкие шлемы и страшные лица, закрытые медицинскими масками, балаклавами, тканевыми повязками, кажутся абсолютно черными на фоне этого света. Конто вспоминает вывеску городского мясокомбината на углу Гоголя. Когда-то давно он заезжал туда, чтобы купить себе и Сойке окорочок на ужин, может, даже прихватить пару сосисок коту. Он вспоминает, как в один страшный день посередине этой вывески появился черный выгоревший овал от попавшей гранаты. И больше Конто не помнит ничего. *** В полукилометре от эпицентра террористических акций Том резко тормозит. Сухие осенние деревья шуршат корой, грязные ботинки сбежавших из ИВС шуршат листьями, и нет ни звука кроме. И все равно Том слышит что-то чуждое. Принюхивается, присматривается к себе, цепляет изнутри интуитивную, а оттого паранаучную ниточку связи, тянущуюся куда-то вдаль. Кто? Отец? Он уже который месяц после семи вечера из дома не выходит. Михашко? Михашко умный мужик, трусоватый, как и все прокуроры, и не существует на земле обстоятельств, заставивших бы его лезть в самое пекло. Ракушка?.. Да уж за эту личность у Тома сердце щемить точно не будет. Альфа останавливается, мутным взглядом смотрит вслед уходящим людям. Щурится, видит, как поодаль остановились Ваня, грузный МЧСник, и Контов сын, Сойка. В мозгах что-то щелкает. Шерсть от этого щелчка встаёт дыбом, и Том спешит к мелкому Сойке так, словно все ещё имеет хоть какие-то полномочия на проведение дознания. — Конто где? — спрашивает он у беты, непроизвольно нависает над пацаном сверху. Расправляет плечи, понижает голос, угрожающе щурится — и потому лишь благодарно кивает, когда Ваня предупредительно отталкивает Тома от своего беты. Нельзя на безвинного пацана бросаться. — Он не говорит, — отвечает вместо Сойки Ваня скупым тоном. Тени от фонарей красят в жёлтый их лица, объединяют людей во что-то неразрывное. От этого Том ещё острее чувствует уязвимость своей одинокости, и ему это не нравится. — Ты видел Конто? — спрашивает альфа, почти сдерживаясь. В груди ноет сильнее. Ваня не спешит отвечать, и этого достаточно. Том выпрямляется, смотрит на отсутствующего в этом измерении Сойку, смотрит на двоих людей, перебежками двигающихся в сторону схрона. Думает, где может быть Конто — Конто, у которого забрали его альф, забрали тех, кому омега делегировал свое право на защиту. Что он сделал, когда не осталось больше никого, чтобы его охранить? Он, блять, пошёл сам защищать своих. И Том, грязными подошвами шурша по палому листу, разворачивается в сторону ИВС. — Ваня, откачаешь мелкого — позвони мне. Может помощь понадобиться. *** Когда до горящего ИВС остаются последние десятки метров, из одного из тех оврагов, в которых складируется городской мусор, появляется смутно знакомое лицо. Том предупреждающе скалится, но молчит. Тонкие белые брови хмурятся ему в ответ, и бета явно принюхивается. — Том? — шёпотом спрашивает человек. — Пошли, наших вынесем. Альфа оглядывается на здание изолятора. Там уже работают пожарные, и, кажется, силовые структуры отозвали с концами. Тому там делать нечего. Он замирает, чтобы успокоиться и глубоко вздохнуть. В порядке исключения вновь прислушивается к себе и тускло удивляется тому, что стало легче. И тогда Том, нервный, как черт, и решительный, как альфа, у которого пропал его омега, шагает в низину.