Curse and cure

Мир после Рагнарёка никогда не будет прежним. Короли канули в лету, а их стражи остались бродить по выжженной земле. Награждённые проклятьем Судьбы — вечной жизнью существ, что соединены с ними душами.

      Алый закат опаляет последними лучами кроны Бесконечного леса и угасает, покидая те немногие комнаты особняка, где окна не прикрыты шторами. Лес молчит — ни птиц, ни шелеста ветра, — заранее готовится к буре завтрашнего полнолуния.       Сумерки густеют и опускаются грузно, вязко, меняя плотность воздуха.       Дышать тяжело.       Будто головой в водоём опускают и вынуждают захлебнуться в болезненном страхе.       Перед закрытыми глазами на повторе картины бойни, устроенной в прошлый раз — невозможно перестать думать, что и завтра полная Луна принесёт очередные бедствия.       Шёпот, пусть и едва различимый — на самое ухо, успокаивает, а руки и грудь, к которой прижимают спиной, согревают. Лежать в объятиях любимого человека — самое драгоценное спасение души.       В висках так пульсирует, что отчётливо лишь стук своего сердца и слышит, пока лоб не накрывает ладонь, освобождая от оков спазма. — Прости, — шелестит на выдохе ненавистное для Рейвена слово, ведь тот всё готов отдать ради благополучия юного, лишь на вид, парня. Без просьб, благодарностей и извинений.       Однако и сотни лет недостаточно для того, чтобы Хванун перестал корить себя за то, что Ёнджо забирает часть его боли. Столько времени спасает, разделяет и сопереживает самым настоящим образом все страдания, когда хочется совершенно иных доказательств любви.       Ё разворачивается в кольце рук, шурша одеялом, и прореживает длинные чёрные волосы, легко касаясь губами уст напротив, ощущая улыбку. Ему хочется возмущаться и благодарить одновременно, и всё же — больше первое, поскольку не считает проклятие Рейвена основанием для того, чтобы тот забирал слишком много чужой боли себе. Возмущаться на весь мир — почему Ёнджо обязан питаться чужими страданиями и выносить их самому, чтобы просто жить, как человек. — Опять тебе к Лидо на «стрижку», — усмехается с грустью, учитывая, сколь часто Гонхаку приходится перегрызать драконьими клыками отросшие пряди, не поддающиеся никаким ножницам из-за волшебства проклятия. — Без Нидхёгга уже пришлось бы свить гнездо в собственных волосах, — смеётся тепло, ведь давно смирился со своей участью. — И всё же, волосы, отрастающие каждый раз, лучше, нежели испытывать боль в полном объёме.       Хванун прекрасно помнит, как Ёнджо забирал муки его проклятия в одно из полнолуний вместе с глубокими ранами; как те исчезали, пока Лидо сгрызал волосы, словно сам Нидхёгг — корни Иггдрасиль.       Ё воображает, что способен накормить своей болью всё человечество, в период перевоплощения, однако поделиться дан шанс только с самым дорогим на всём белом свете. — Завтра не убегай, — шепчет и понимает нежелание вылезать из постели, притягивая к себе ближе и утыкаясь носом в белоснежную макушку. — Не могу обещать… — Хванун хотел бы, да только страх за друзей слишком велик, чтобы оставаться рядом. — Ты всё равно найдёшь меня, где бы ни оказался, — вдыхает родной аромат полной грудью и ощущает себя — здесь и сейчас — живым.

***

      «Про́клятые марионетки Судьбы», — вертится в голове фраза, однажды произнесённая Сохо.       Ё с этим определением абсолютно согласен, поскольку, когда той угодно, призывает их на войны ради мира, сохраняя полное право на их души и не даруя возможность умереть. Стоит Судьбе дёрнуть ниточку — неважно, где и как, им суждено выполнить любой приказ.       У Хвануна мелкая дрожь по всему телу и сразу же — рука Рейвена, ощущающего тревогу, на плече. Мысли о том, сколько раз каждый из них просыпался в ванне собственной крови, но оставался жить, выводят из себя. Бесконечность отведённой жизни — ужасает.       Только вот — Ёнджо рядом и греет, словно персональный луч солнца во тьме, вынуждая жалеть о мыслях о смерти. Этот мудрый ворон — воплощение Хугина и Мунина. В глазах его — безграничное понимание и непоколебимая решимость оставаться рядом, отчего Ё руку с плеч аккуратно опускает и после пальцы переплетает, стараясь передать благодарность.       По мнению самого Хвануна, он Рейвена не заслуживает. Тому приходится жить с духом богоубийцы и кровожадного волка — Фенрира, — чью силу никто не в состоянии контролировать.       Ёнджо же считает первостепеннее то, что искренняя любовь всё ещё живёт в человеческом сердце Уна, неотравленная ядом проклятия.       В момент обретения силы, плата — за неё и бесчисленное количество унесённых на тот свет жизней — казалась смешной. Сейчас же — едва выносимым бременем.       И если остальные со своими проклятиями справляются, привыкая к яду полнолуния, то Хванун не только не в состоянии, так ещё и Рейвена за собой тянет, за что корит себя безмерно.

***

      Сион прорастает цветами с горы Люфьяберг, лёжа на полу и принимая слёзы-капли протекающей в душе Гонхи реки Гьёлль.       В полнолуние Ли всё тяжелее выдержать бушующие воды, однако рад возможности напоить младшего. Сердце того оплетают корни, перегрызть которые по силам лишь Гонхаку. Но то к смерти приведёт, а Лидо, как бы ни хотел покоя для младшего, своими же клыками убить не сможет.       Сиону страшно однажды не проснуться, став цветущей могилой самому себе, Гонхи — разлиться рекою в царство мёртвых. И не желанно это лишь потому, что умереть от проклятия, в бою и по собственному желанию — вещи очень разные. Первый вариант особенно не по душе.       Эту боль Рейвен не в состоянии забрать — воды с цветами бушевать начинают лишь сильнее, — потому и отводит взгляд от стеклянной стены, проклиная свой дар за его ограниченность.       Вой Гарма, заточённого в подвале и в душе Сохо, разносится по особняку, сотрясая стены, волнуя души.       Ощущая страдания Ли, разрываеваемого жадным до убийства псом, Хванун чувствует, как просыпается Фенрир, требовательно когтями раздирая грудную клетку изнутри.       Волку в тесноте томиться совершенно не по душе, тем более — полнолуние придаёт сил. Ё скручивает до утробного крика и дикого воя, что отталкиваются от стен и высокого потолка, от пола, плиткой выложенного. Все эти звуки побуждают встрепенуться остальных проклятых.       Глаза цвет с чёрного на жёлтый меняют, и Рейвен осознаёт — теперь Хванун в заточении. Отшатнуться едва успевает, когда безумный и огромный зверь, в которого превращается хрупкий парень, нападает, скаля клыкастую пасть. Вороном обращается, атакуя клювом по голове, раздражая и заставляя следовать за собой, увлекая из дома как можно глубже в чащу.       Бесконечный лес поглощает, прячет чёрную птицу во тьме крон, несмотря на свет полной Луны.       Волк рычит и воет, не находя добычу и упуская оставшихся, крутясь на месте, пока не падает нагим человеком на землю и опавшую листву.       «Увести как можно дальше от друзей», — единственная мысль, через боль и попутно борьбе со зверем, просящимся наружу.       Хванун бежит, обжигая холодным ночным воздухом лёгкие и кожу, стирая в кровь ступни и получая ссадины при падениях, ведомый лишь стремлением спасти от себя и не обращающий внимания на раны. Однако светило лишает его собственной личности вновь, и Фенрир ревёт, отчего деревья дрожат и редкие оставшиеся птицы взмывают в небо.       Ощущает себя таким же запертым навеки зверем, несмотря на очевидное в любое другое время — всего одна ночь в месяц забирает у него жизнь.       Ради дорогих людей хочется избавиться от проклятья, чтобы ничто не угрожало, потому продолжает тщетные попытки вернуть контроль над волком.       Хищник ищет добычу, а лес словно вымер, даже птаха раздражающая исчезла в кронах деревьев.       Фенрир ненавидит эту пару воронов, теперь ставшую целым, ведь именно они Одину докладывали о его бесчинствах и способствовали заточению. И как его — великого и сильнейшего — посмели упрятать в хилое тело, давая свободу лишь единожды в месяц — уму богоубийцы непостижимо.       Бесконечный лес каждый путник обходит, сторонясь густой таинственной чащи, оттого Волк неистовствует, проклиная свою судьбу, но не возвращая власть человеку — его так просто величия не лишить. Измучает душу того, кто столь старается оставаться собой, и не отступит от своих прав на эту ночь.       Хванун не в состоянии осознать, сколько времени длится пытка, в которой волю подавляет духовная сила Фенрира, лишь надеется на скорый восход Солнца и то, что увёл зверя достаточно далеко. Холодно, и хочется скорее в родные объятия, а желание побуждает к действию.       Бороться насмерть — дело привычное, дело всей жизни, — потому и отдаёт последние силы на то, чтобы стать собой.       Бесконечный лес оглашает человеческий вопль.       Фенрир распаляется злобой, вынуждая человека встать на звериные лапы, только сердце забрать не получается — оно бьётся неистово, не оставляя шанса проклятью, не позволяя тому взять верх. Глаза наливаются алым от злости, а клыки впиваются в собственную лапу — отрезвить болью, испугать волка безрассудством и отчаянностью.       Аромат Рейвена чувствует и отчётливо ощущается его поддержка невидимая, пока тот наблюдает с высоты, опасаясь сделать хуже парню в полуобернувшемся состоянии.       Хвануна ломает. Кости словно дробят в пыль, до истошных криков и горячих слёз.       Волка же железный запах крови распаляет, слизывает хищно алые капли с губ и воет из-за вмешательства человека, не отдающего обратно контроль.       Чёрные перья и шелест листвы, синевой отливающие в бледном лунном свете волосы — Ёнджо спускается с небес и хочет вернуться вместе, однако замирает в нескольких метрах. Смотрит внимательно, осознавая — Фенрир пока не сдаётся, — и мудро ожидает. Слишком страшно вмешаться и сломить, пусть и больно наблюдать.       На расцарапанных коленях сидит, почти прозрачный в призрачном свете Луны, даже серебро волос в крови испачкано.       В душе не менее страшное — кровавая бойня двух сущностей.       Хванун безумный взгляд поднимает: в нём попеременно страх человеческий и воля зверская. Рейвен знает: сделает шаг — погубит первого, освобождая потаённого, столь сильного в полнолуние. Побег исключен — не простит себя никогда, — потому недвижим и мучается из-за неспособности помочь.       Оборотень ревёт, разрезает когтями-бритвами до крови собственные руки. Ему до самообладания Ёнджо как до предательского ночного светила, о чём слёзы льёт, будто тем самым успокаивая зверя. Словно эта солёная горечь может залечить волчьи раны и успокоить душу.       Хванун смотрит алым взглядом в чёрные глубокие омуты и губами шепчет имя бегущего навстречу, падая в его объятия. Волк засыпает, рыча недовольно и виня в своём проигрыше Мунину и Хугину скрывающуюся в зарождающемся рассвете Луну.       Рейвен опускается с Ё на колени, укладывая голову себе на бёдра и поглаживая волосы, в надежде успокоить и хоть немного забрать чужую боль. Позволяет себе проявить слабость, проронив несколько горячих слезинок на щеку Хвануна, не скрывая и дрожь в пальцах, накрывающих кровоточащие раны на руках.       Он может забрать лишь часть, ощущая, как нечто тёмное заполняет организм, разрывает на тех же местах кожу и вынуждает тихо взвыть. Волосы, только вчера оборванные клыками Лидо, уже ниже лопаток спускаются и ниспадают вперёд, забирая и себе часть страданий.       У всего есть предел. Знает — Хванун боится, что когда-нибудь он забудет о границах возможного для своего организма и захочет забрать всю боль, потому и сбегает, потому борется ещё за свою человечность. В его слабом, для столь могущественного проклятия, теле остаётся воля — спасти от себя любимого человека — только она и поддерживает.       Хванун жмётся ближе, носом утыкаясь в живот, стараясь очнуться. — Не торопись, — зная, насколько тяжело некоторым из них прийти в себя после оборота, желает предупредить лишние движения.       Рейвену хочется сказать, что Хванун молодец и вновь победил проклятье, однако понимает — с очередным полнолунием борьба с Фенриром повторится. От этого больно, а ранить глупыми словами совершенно ни к чему. — Такой тёплый… — шепчет сипло, большую и горячую ладонь отнимая от своей головы и сжимая легко, хотя ему кажется — со всей силы, обеими руками. — Такой ледяной, — накрывает второй ладонью, склоняясь и целуя в висок. Хванун улыбается лишь уголками губ, и Рейвен оставляет осторожный поцелуй именно на одном из них. — Хочу согреть тебя, — Ё движется плавно и будто перетекает в положение сидя, укладывая окровавленные руки на надплечья и пачкая чёрное оперение, скрывающее тело.       Старается не показывать вымотанности и силы агонии, сжигающей из-за нанесенных самому себе ран.       Рейвен в это же время страдает от невозможности забрать абсолютно всё плохое, включая и само проклятие. Уну хочется разозлиться или вновь сказать ненавистное «прости», однако ставит себя спустя столетие на его место и осознаёт — поступил бы точно так же и, по сути, его поведение мало чем отличается, руководствуется ровно теми же мотивами.       Ким прижимает крепко, ладонями изучая хрупкое тело, испещрённое ссадинами, чтобы убедиться в целостности. — Не усмехайся, я просто не могу иначе, — улыбается смене настроения от просто горького к горько-радостному. — Ты же знаешь… — И я тебя очень, — невесомо губы напротив накрывает, ощущая — сейчас подобный невинный поступок значит неимоверно много. — Твои волосы… — вздыхает огорчённо и благодарно одновременно, не в силах промолчать по этому поводу. — Похож на древнего война с такой длиной. — Я и есть древний воин, — посмеивается, добавляя: — Они забрали боль, потому мне не… — Врунишка, — пальцами губы накрывает и после по щекам водит, скулы вычерчивает. — Спасибо.       Рейвен заглядывает в саму душу сквозь омуты глаз и смущает Хвануна таким контактом пуще наготы телесной.       Хотя сегодня, два столетия спустя от начала действия заклятия, Ёнджо осознаёт — урок коварной и властительной Судьбы усвоен ими обоими, пусть младший явно ещё не улавливает, в силу измождённости, но, отдохнув хорошенько, сможет понять причину его счастья.       Игнорирует молчаливое прожигание в нём дыр взглядом — привычно уже, что из вредности сам вопросов не задаёт, — и хочет, чтобы принял уже факт: именно поставив себя на место другого, стали сильнее духом, и в этом единении порывов и чувств заключается лекарство от их проклятия.       Всё так одновременно сложно и просто: всего лишь доверяй и не бойся отдать себя в жертву ради другого; люби открытым сердцем и душой; держи крепко протянутую руку.       Хванун совершенно точно принимает для себя идентичность стремлений и желаний, помноженных на любовь, оттого и ни одного упрёка не выказывает.       Ёнджо укрывает огромными чёрными крыльями, обнимает крепко и ощущает доверие, с которым льнёт к нему парень, начинающий согреваться и оттаивать душой, более не собираясь убегать.